Бэл

От страшной раны на предплечье не осталось и следа. Дворцовый врач-мушкенум, занимавшийся рабами, сказал, что Антон может приступить к своим обязанностям хоть завтра, только пусть ночует в лазарете, чтобы оставаться под его наблюдением. Но это было и к лучшему. Скарец стал замечать, что стоит ему очутиться на складе или прийти к кухне, как кругом тут же все замолкали. Многие и вовсе старались поскорее уйти, если была такая возможность. Сперва Эдер не понимал, чем это вызвано. Он не связал произошедшие с Маар-Шари события с изменившимся к нему отношением других невольников. Конечно, они боялись за себя и не понимали, какой в точности теперь статус у чужака, ведь ходили слухи, что из-за него погиб кронпринц. Если Каннишу-Ахху — преступник, то почему его не казнят? Ведь рабов убивали и за меньшее, а чужак стал свидетелем разногласий между сыновьями Владыки! Но у Антона и без того было, о чём волноваться. Он подозревал, что его единственная возможность выбраться из Аккада — это каким-то образом ускользнуть из Дворца и воспользоваться оставленными ему кодами станции перемещения. Он часто повторял их про себя, чтобы не забыть, потому что капсулу с данными пришлось сразу же уничтожить во избежание проблем. Один день сменялся другим, а он всё никак не мог придумать, как же ему уйти от идиотского дрона, по утрам следящего за ним на улице. Эдер часто представлял себе, как, избавившись от воздушной слежки, доберётся до законсервированного ангара перемещения. Если идти пешком, то он потратит уйму времени, а значит, ему нужны запасы. Иной раз Антон просыпался полный решимости и принимался набивать свой старый рюкзак, с которым приехал в Аккад, упакованными в пластик финиками, благо этого добра было кругом хоть отбавляй. Сушёные лепёшки, не годившиеся к господскому столу, но очень полезные в дальней дороге, он выпрашивал в кухне у Даш — девушки, с которой время от времени переговаривался, так как часто помогал ей доносить из сада корзины с фруктами. Ежедневно выкидывалось большое количество еды, и не вся она попадала на переработку. Что-то шло в корыто к свиньям, и спрятать за пазухой пару сухих, никому не нужных хлебцев не составляло труда. Приободрённый тем, что отложил ещё немного припасов, Эдер благодарил Даш и шёл удить рыбу, слушая мерный стрёкот следившего за ним на улице дрона. Он добывал положенное количество рыбин и возвращался к кухне, чистить свой улов. Дальше утро медленно перетекало в день, когда Антон под палящим аккадским солнцем помогал с печью или таскал мешки и ящики со склада, пока с него не сходило семь потов. Ближе к ночи, совершенно измученный и с ноющим предплечьем, он возвращался в лазарет. Тогда его энтузиазм медленно сменялся глухим раздражением и после отчаянием. Доктор что-то регулярно вкалывал скарцу, прекрасно понимая, что невидимая глазом рана даёт о себе знать, затем брал кровь на анализ и отпускал в общую палату, где, кроме Антона, лежала лишь пара человек на сотню коек. Оставшись наедине со своей беспомощностью, юноша в бешенстве выкидывал все запасы, в которые успевали залезть за день муравьи, осознавая, насколько жалки его попытки изменить что-либо. Ведь на утро его ждал автоматический «надзиратель» и глупая, полная надежд безнадёжность. Рюкзак с провизией не спасёт. Одному ему не справиться… Но наступал рассвет, и Антон упорно повторял всё те же действия, потому что не мог вообще ничего не делать. Он складывал провизию так, будто собирается домой, лишь для того, чтобы не сойти с ума. Потрёпанный рюкзак — единственное оставшееся при нём имущество из того, другого мира, где людей не ломали из пустого каприза как надоевшие игрушки, не продавали и не убивали запросто, как скот. Увы, этот предмет из иной жизни, внушавший с утра Эдеру некое подобие равновесия, помогавший не впасть в отчаяние, к ночи превращался в пыточный инструмент, напоминая ему о том, что и сегодня ничего не сдвинулось с мёртвой точки. Сушёная лепёшка не могла помочь, как и выученная наизусть карта. Что толку от того, что он знает расстояние и направление, если не получается ступить даже шагу в сторону?! И ведь так было всегда: не только вчера или сегодня. С того самого момента, как он попал в Аккад, Бэл накинул на него свои невидимые сети, и сейчас Антон в полной мере ощущал их воздействие на себе. Это только в самом начале, в Нью-Амстере, он не желал замечать, как увязает всё больше и насколько извращена психика у богатого сокурсника. Бэл-Энлиль-Уцур — студент?! Собственная наивность казалась смешной. Стыдно было за каждое действие и слово, как и за глупую сентиментальность по отношению к тому, кто в ней не нуждался. Нормальный человек не в состоянии понять монстра, и совершенно точно он не ожидает его встретить там, где ходит привычным маршрутом с работы домой или на учёбу. А между тем все самые страшные вещи с людьми происходят тогда, когда они считают, что находятся в полной безопасности. К сожалению, даже собственный дом её не может гарантировать. В одно ничем не примечательное утро надсмотрщик Син лично зашёл к Антону в лазарет и сообщил, что сегодня ему не нужно идти на работу. Он должен собраться и ждать, когда за ним придут. Переспрашивать невыспавшегося и злого с похмелья Сина не имело смысла. Вряд ли он бы стал объяснять вардуму, что происходит. Хлестнул бы плетью, чтобы не задавал идиотских вопросов, и дело с концом, а без этого уж точно можно обойтись. Дурное предчувствие не покидало Антона всё то время, что он прислушивался к шагам в коридоре. Сердце выскакивало из груди: ведь юноша решил, что в чём-то просчитался. Вдруг кто-то видел, как Эдер выкидывает в печь капсулу с данными от Липита или забирает с кухни хлеб? Капсулу он выкинул пару недель назад, а донести могли недавно, и теперь его хотят избить плетью у столба или вовсе свернуть шею. Но почему тогда этого не сделает сам Син? Когда в барак явился незнакомый евнух в расшитой по подолу серебряной нитью канди, Эдер был настолько издёрганным, что не сразу заметил за его спиной Даш и Ишу, улыбавшихся во весь рот. Накрутив себя до предела, он только раза с третьего понял обращённые к нему слова переводчика. Огромного, изуродованного шрамом аккадца, пришедшего в лазарет, звали Эрса. Он оказался служителем внутренних покоев. Статус евнуха был явно выше, чем у Сина, о чём свидетельствовали богатые канди и пояс. Швырнув стопку непривычного вида одежды на узкую койку, мужчина велел вардуму поторапливаться, и теперь Антон бездумно смотрел на него, не двигаясь с места. — Тебе нужно переодеться, — тихо повторил Иша. — Пожалуйста. И опусти глаза. Антон, ты сердишь его… Ну же! Раньше Эдер спросил бы, на кой чёрт ему напяливать такие неуместные тряпки, посмеялся бы над подобными идиотскими требованиями, но теперь, опомнившись, отвернулся и неловко подцепил за край прозрачную ткань. Юноша растянул её в руках, силясь понять, что это такое. Первоначальный шок прошёл, и Антон с удивлением понял — похожее одеяние в своё время Иша позаимствовал у приятелей, когда думал, что «чужак» зовёт его провести вместе ночь. Покраснев до корней волос, скарец всё-таки не удержался от комментария: — Блядь, я лучше пойду голым, чем стану позориться в этом! — Умоляю, господин, — голос Иши дрогнул, потому что Эрса резко повторил приказ, больше не нуждавшийся в переводе. — Он и голым тебя потащит, если будешь упрямиться, и в итоге всё равно заставит сделать то, что нужно. — Понятия не имею, как это дерьмо надевать, — процедил Эдер и комком бросил тряпку обратно. Эрса потянулся к поясу, где была пристёгнута увесистая плеть, украшенная золотыми пластинами, но неожиданно Даш подхватила одежду и встала между ними. Она принялась хлопотать вокруг мрачного Антона с такой весёлой беспечностью, что юноша цыкнул и послушно наклонился, позволяя амтум одевать его, как маленького. — Каннишу-Ахху, великая радость! — девчонка с кухни не скрывала восторга. — Тебе так повезло! Как же тебе повезло! Это такая честь. А это надевается просто. Ты научишься. К тому же такая красивая ткань! Антон едва разбирал половину слов, которые Даш тараторила на аккадском, но в целом улавливал смысл, и он его слегка обескуражил. Что происходит? Амтум за него была счастлива, а вот Иша сдержанно улыбался, но как-то вымученно, будто не разделял её радости и был очень обеспокоен. Служитель внутренних покоев, нетерпеливо постукивавший декоративной трубкой для мочеиспускания по собственному локтю, время от времени бросал хмурые взгляды на их «компанию». Когда-то давным-давно, в дикие времена, дворцовым евнухам отсекали всё их мужское достоинство, оставляя лишь отверстие для естественных надобностей. Увечье было столь страшным, что служители гарема, имевшие влияние, высокое жалование и немалую власть, в реальной жизни через одного страдали недержанием. Характерный запах значительно опережал кастратов, и его можно было учуять до того, как сам евнух появлялся в покоях у вверенных ему дворцовых синништу и наложниц. Чтобы справлять нужду, бывшие мужчины вынуждены были использовать специальные трубки, облегчавшие процесс опорожнения мочевого пузыря. Чем богаче и влиятельнее был служитель, тем сложнее украшалось золотом и каменьями это приспособление, демонстрируя статус хозяина, а изуродованное тело было платой за возвышение. Теперь же и от былых увечий, и от влияния при дворе осталась только атрибутика в виде обритых наголо голов, безволосых тел и одинаковых золотых трубок, крепившихся к поясу, обозначавших, что их владелец — стерилизованный служитель-воин дворцового Гарема, порой выполнявший самые разные административные функции, но никогда не совавшийся в политику. Евнух Эрса видел нового подопечного впервые и хотел как можно быстрее выполнить задание руби Баал-Уцура, так что его раздражало любое промедление. Из происходящего он сделал вывод, что новый раб у принца капризный и строптивый, несмотря на то, что не представляет из себя ничего особенного. В Гареме водились намного более красивые юноши, не говоря уже о девушках, так что надменное поведение Каннишу-Ахху и прямой взгляд ему были непонятны. Неужели Син так и не выбил дурь из щенка за то время, что он работал на кухне? Чужак был ростом с принца. Тонкая полупрозрачная канди, скользнувшая по исхудавшему телу, невесомо облегала жилистые ноги до самых щиколоток. Волоски на теле, полно мелких царапин, руки в мозолях, неравномерно выгоревшая шевелюра, борода с рыжиной, больше напоминавшая густую щетину. Он казался каким-то блёклым — ни чёрных бровей, ни ресниц. Никакой плавности линий или андрогинности привычных Баал-Уцуру фаворитов. Был ли преимуществом чуть заметный рельеф мышц, словно у легкоатлета? Евнух не знал, как и не понимал, как могут нравиться такие пугающе-прозрачные глаза. Это редкость в Аккаде. В остальном — обычный. Самый обычный! Эрса недовольно покачал головой. Не так он представлял себе невольника, из-за которого в Главном Дворце поднялся переполох. Воротник канди нового наложника сверкал серебром, а на поясе теперь красовался тонкий кушак из переплетённых шнуров с вкраплениями золотой нити. Но изящное одеяние смотрелось на чужаке инородно. К тому же смущало практически полное отсутствие украшений. — Бэл-Энлиль-Уцур взял тебя во внутренние покои. Не забудь отблагодарить господина за милость! — сообщил Эрса. — Будешь теперь жить на половине Гарема. — Каннишу! Ты — счастливчик! — воскликнула амтум, всплеснув руками. Эдер ей вымученно улыбнулся. Даш была совсем молоденькой и считала, что подобная участь — предел мечтаний всякого невольника. То, что бывает иначе, ей и в голову не приходило. Ведь это же так здорово — попасть с раскалённой улицы, где ждала лишь тяжёлая работа, в роскошь и прохладу Дворца, но у Антона новость вызвала настоящее отчаяние. Теперь выбраться будет гораздо сложнее. — Ну вот. Так значительно лучше, — отряхнула руки со знанием дела его приятельница с кухни, наконец, завязав ровным узлом шнуры. Гаремный вардум? Статус наложника? Скарец не представлял себе, что это вообще такое, и ничего хорошего не ждал. Антон недоумённо приподнял брови, увидев конус сурьмы, зажатый в пальцах Даш, и подался назад. — Почему ты не хочешь краситься? Тебе бы очень пошло. К тому же в Гареме так положено! Смотри, было бы как у меня или у Иши. Или ещё красивее! — она указала на подведённое чёрным веко. — А так глаза как голые! — Нет… Красить… Мужчина — нет, — качнув головой, на ломаном аккадском произнёс Антон. Он мягко отодвинул её руку. — Как знаешь, — пожала плечами амтум, — всё равно пригодится. Я с собой тебе дам. Девушка убрала сурьму в коробочку и засунула в мешочек, висевший на его новом поясе. — И вот ещё — возьми на память. Она сняла с шеи бусы из перламутра, нанизанные на прочную нить, и попыталась накинуть Антону на шею. Иша перехватил её запястье, чтобы остановить, и с укоризной сказал: — Даш, руби Баал-Уцур тратит на своих наложников столько, что все они ходят в золоте! Это не совсем удобно. — Нет, всё в порядке, оставь, — сказал Антон на всеобщем. — Мне нравится. Иша спорить не стал, и ожерелье заняло своё место на груди. Золото? Смешное слово, так много значившее здесь и так мало для него самого. Может, зря? Тогда бы не было сейчас так паршиво. — Сними налобную ленту — ты больше не раб при кухне, — Эрса ткнул в шнурок с бусинами, не дававший волосам падать на глаза. Тоже самодельный подарок Даш. Антон нечитаемо посмотрел на евнуха и перевязал украшение с головы на руку, рядом с браслетом Бэла. Евнух недобро прищурился, но не стал заострять внимание на его выходке. В конце концов, не ему следить за поведением Каннишу в Гареме. — Каннишу-Ахху, — коротко поклонился он новому фавориту Бэла. При этом во взгляде сквозили холод и осуждение. — Пора идти. Тебя надо подготовить. Они и без того опаздывали. Сказано было — забрать чужака до восхода солнца, а сейчас уже рассвет! К тому же в таком виде можно было разве что дойти до купален, а вот показываться среди «цветов» Гарема не стоило. Позорище, а не фаворит! Про себя Эрса уже перечислял необходимые меры для придания наложнику подобающего вида. Сперва нужно удалить все волосы, обрить бороду, привести в порядок голову, затем ногти и кожу — она была покрыта неравномерным загаром, какими-то синяками и ссадинами. Каннишу-Ахху выглядел с точки зрения евнуха так, будто его подобрали в ближайшей канаве. Что делать с глазами чужака — Эрса не представлял. Цвет их наводил на мысль, что Каннишу чем-то болен, и болезнь эта превратила правильный ровный карий тон в серо-белёсый. Возможно, некоторым и нравилась такая экзотика, но служитель внутренних покоев считал это уродством и заранее знал, что чужаку придётся туго, ежели господин заинтересовался им лишь на день-два. Эрса выполнит всё, что от него требуется, и умоет руки, и без разницы, что будет с вардумом дальше! Ишу определили к Антону в прислужники. Фаворитам полагались свои слуги из вардумов более низкого ранга, и, отдавая распоряжение, Бэл-Энлиль не видел смысла убирать от него переводчика. Скрипя зубами, Антон терпел, когда молчаливые амтум, пришедшие в купальни, принялись колдовать над его телом. Евнух стоял тут же неподалёку, развернув плеть, которой разок Антону уже досталось. Бил он несильно, побоявшись оставить лишний след на вардуме, но чужак его хорошо понял. Было чертовски неловко торчать голым в тёплой воде, пока темноглазая красотка натирает тебя мыльной губкой. Иша сидел на бортике напротив Эдера, опустив ноги в воду и пытаясь его отвлечь. — По правилам ты должен убрать все волосы, — беспомощно развёл руками Иша, когда взбешённый скарец шарахнулся в сторону, стоило девушке потянуться к паху. Антон поднял глаза и увидел, как Эрса внезапно побледнел и прижал руку к груди. Медленно развернувшись, юноша увидел причину таких перемен в поведении служителя: в купальню вошёл Заку-Умум. Лугаль насмешливо вздёрнул бровь, не обращая внимания на приветствие евнуха. — Скажи ей, что я сам, — одними губами произнёс Антон. Иша тихо перевёл его фразу и только потом обернулся. Увидев дворецкого, домашний вардум спешно вынул ноги из воды, вскочил и тут же согнулся в поклоне. Его страх перед Кинум-Вардумом никуда не делся. Амтум протянула Антону депилятор, выставленный в простой режим, при котором разрушалась структура волоса, но не затрагивалась луковица. Светлейший Бэл-Энлиль-Уцур не оставил подробных инструкций на этот счёт. Что, если ему нравится растительность на теле нового наложника, а они уберут её без возможности восстановления? Никому не хотелось так ошибиться и потом отвечать перед принцем. — Уходи, — велел дворецкий девушке, и та поспешно ретировалась. — Помочь? — насмешливо поинтересовался он у Антона. — Справлюсь как-нибудь. Будешь смотреть? — Буду. Тем более, это не самое страшное, что я повидал на своём веку, — оскалился он, и Эдер поморщился. — Ты болен… — Возможно, — пожал плечами Зак. Антон кое-как расправился с растительностью в промежности под пристальным чёрным взглядом, и, когда он думал, что унижения его на сегодня уже закончились, увидел передвижной аппарат, который евнухи вкатили в купальни специально для него. Скарец разглядел вставленные в здоровый наконечник трубку и тонкий гибкий шланг, идущие от аппарата, быстро сообразив, для чего они нужны. Эрса правильно расценил смысл незнакомых слов, сорвавшихся с губ чужака под тихий смех лугаля. Опытный служитель не стал тратить времени на уговоры. Он призвал на помощь стоявших рядом евнухов, которые крепко схватили матерящегося Антона и для верности скрученными простынями примотали его к широкой банной скамье. — Тело вардума принадлежит господину, но если ты не в состоянии усвоить эту простую истину, то не успеешь опомниться, и твой дух окажется в Стране Без Возврата, а это довольно унылое место, — скучающим голосом заметил Заку-Умум, перед тем как Эрса засунул в Антона наконечник, перекрывший, как пробка, задний проход. Зажужжал аппарат. Насос минут сорок исправно вливал в кишечник раствор для чистки и откачивал грязную воду, и если в первой половине процедуры Эдер поносил всех кругом и безуспешно рвался с места, то под конец затих, устав тратить силы попусту. Он лежал, тупо уставившись в одну точку, и ждал, когда же эта унизительная чистка закончится. Снова все самые ужасные моменты в его жизни связаны с лугалем. Перед Заку-Умумом корчилась в судорогах его гордость, умирал последний стыд и оставалось лишь одно желание: поскорее закрыть глаза и отрешиться от всего происходящего, сделать вид, что его здесь нет, что в его руках только Антоново тело. Аппарат отключился, и Эрса вынул из его ануса трубки. — Можешь зайти пока в уборную, если чувствуешь позывы. Но я думаю, если в тебе и осталось какое-то дерьмо, то оно только в голове, а туда этим не достать, — хмыкнул Заку-Умум. — Ненавижу, — процедил Антон, поднимаясь со скамьи и разминая затёкшие ноги. Иша заботливо накинул ему на плечи простынь. Большего он сделать не мог. — Я б удивился, если бы было иначе. Эрса, — продолжил Заку на аккадском, — светлейший Данн-Ум-Руби распорядился привести Каннишу в покои после обеда. Надеюсь, проблем с этим не возникнет? — Он будет готов, Кинум, — ещё раз поклонился евнух. Голос его прозвучал учтиво, хоть и слегка отстраненно. Будучи номинально человеком свободным, служитель вынужден был кланяться рабу, и это неимоверно раздражало. Пусть Кинум и был когда-то лугалем Урука, сейчас он ниже статусом любого гаремного евнуха, вот только напомнить ему об этом никто не спешил. Принц позволял своему псу очень многое, и с этим приходилось считаться, а учитывая, что происходило во Дворце, стоило помалкивать. Антон переступил порог спальни Бэла уже глубокой ночью. Ни утром, ни днём, ни вечером, вопреки указанию доставить его как можно быстрее, у принца на него не нашлось времени. Владыке внезапно стало хуже, и бастарда срочно вызвали, так как отец вновь впал в беспамятство. Доктора лишь разводили руками. Генные модификанты, запустившие в организме программу самоуничтожения, скорее всего, были родом из Аттарии, и регенераторы, которыми пичкали Владыку Набу, лишь оттягивали закономерный итог. Где-то в загородном доме точно такие же мониторы, как и в царских покоях, отсчитывали последние дни сводного брата Бэла — Липит-Энлиля. — Теперь, когда нет Гунгу-Нума и Третьего Принца, состояние Владыки тебе лишь на руку. Ещё немного, и трон будет твоим! Заку-Умум с принцем явились в покои вместе. Антон сидел с ногами на атласной софе, привалившись к спинке, и никак не отреагировал на появление хозяина спальни. — Ты говоришь о моём отце и брате! Осторожнее, вардум! — одёрнул Заку-Умума Бэл, хоть и без должной серьёзности. — Порой мне кажется, ты излишне много переживаешь из-за того, что тебя не касается. — Прости презренного вардума, — тут же прикусил язык лугаль, склонившись. И тем не менее, Заку-Умум был прав. Бэл почти добился своего, но от мрачного настроения это знание не спасало. Полжизни посвятив достижению цели, он теперь не мог понять, почему не чувствует никакого удовлетворения. — Можешь идти, — бросил он дворецкому. Принц наконец взглянул на задремавшего Антона и приподнял уголок рта в предвкушающей улыбке. Заку, почувствовав себя лишним, поспешил откланяться. Бэл на автомате поправил стальной браслет на запястье и остановился около софы. Его новоиспечённого наложника облачили в соответствии с традициями в невесомую прозрачную ткань, украсили лодыжки и запястья браслетами, подвели глаза, заодно заплели множество кос, увитых золотыми нитями. Правда, длину пришлось наращивать при помощи светлого конского волоса и массы бронзовых украшений, так как своей не хватало. Теперь всё было правильно. Чужак официально его наложник. Как только Липит исчез с пути Баал-Уцура, он велел перевести Антона в Гарем. Бэл хотел забрать чужака сразу после выписки из лазарета, но Заку-Умум настоял на том, чтобы между «смертью» Третьего Принца и этим событием прошло чуть больше времени, иначе выглядело так, будто принц приревновал никчёмного безродного вардума к Маар-Шари и поспешил вернуть себе любовника, а не простого раба. Бэл горько усмехнулся. Собственно, почти так оно и было. Почти… Антон по своей воле никогда бы не принял его таким, какой он есть на самом деле. Уж об этом Бэл давно догадался, но вечно играть роль глуповатого и богатенького чудака из Аккада тоже не выход. Баал-Уцур согласился с дворецким, что стоит повременить с переводом в Гарем, но при этом дал чётко понять, что не желает, чтобы его новый вардум оставался в бараках при кухне. Контакты с другими невольниками должны были быть ограничены. Принц знал и про девчонку, которая таскалась, надо не надо, за Антоном, и про вардума-переводчика, с которым Эдер завязал приятельские отношения ещё на вилле в Нью-Амстере, и даже про то, что достопочтенный Ур-Лугаль-Эдиннэ любил прежде вести с ним приятельские беседы. Липиту ведь чужак тоже понравился. Стоило им на охоте провести пару дней вместе, как Третий Принц им основательно заинтересовался. Светлоглазый скарец имел свойство западать в душу постепенно — медленно, незаметно и при этом надолго. Не с первого слова и не с первого взгляда, но в один прекрасный день Бэл проснулся с уверенностью в том, что этот человек должен принадлежать ему, и тогда бы не имело значения, с кем Антон ложится в постель, так как он стал бы его собственностью. Принц тронул спящего за плечо, и юноша, вздрогнув, тут же открыл глаза. — Ты уснул, — зачем-то пояснил очевидное Бэл, на миг растерявшись под неприязненным чуждо-светлым взглядом. Антон молча опустил ноги на пол и хмуро воззрился на принца. Он не видел Бэла с тех пор, как тот подстрелил его в покоях Липита, и мечтал не видеть ещё столько же. Эдер молчал, давно уяснив, что никакими разговорами своего положения не исправить. Кроме глухого отторжения и страха в нём ничего не осталось. По крайней мере, так он думал. — Отчего ты не приветствуешь меня, как положено вардуму? И этот вопрос повис без ответа. Бэл сделал вид, что не заметил. Антон нарывался. Тот же Син за молчание в ответ на вопрос господина давно бы всыпал ему плетью, как и за то, что не склонился в присутствии принца. — Ничего. Научишься, — снисходительно улыбнулся Бэл, списав всё на растерянность со сна, и потянулся провести ему по волосам. Эдер резко отдёрнул голову, но, быстро сориентировавшись, принц оскалился и сгрёб в кулак звякнувшие многочисленными украшениями косички. — Послушай, ты! — прошипел он, тряхнув Антона, как какого-то щенка. — Ты здесь затем, чтобы лечь вон в ту постель, — Бэл указал в сторону своего безразмерного ложа. — Насколько я помню, именно об этом ты мечтал с самого начала, отправляясь со мной в Аккад. Я просил только об одном: дождаться того момента, когда мы сможем беспрепятственно спать друг с другом. И теперь… Ты не хочешь? Антон поморщился от его хватки, но ничего делать в ответ не спешил, наученный горьким опытом, лишь цыкнул от боли. В голосе Бэла звучали издевательские нотки, но рука, вцепившаяся в выгоревшие волосы, предательски дрожала, выдавая волнение. Поймав себя на этом, принц с досадой отпихнул его и отошёл к столику, на котором красовался чеканный серебряный кувшин. — Можешь молчать сколько угодно! Мне плевать! — мрачно подытожил он, дёрганным движением хватая сосуд со стола. — Я знал, что так будет, и попросил принести кое-что для тебя. Ты ведь «любишь» аттарийское? Оно тебе жизнь спасло, между прочим, так что, глядишь, спасёт ещё раз. Бэл плеснул в бокал тягучего вина почти до самых краёв и поднёс Эдеру. Такая доза сделает его невменяемым тут же, о чём знали оба. Антон видел рябь на поверхности густого напитка — креплёное, ликёрный вариант, в котором дурмана раза в четыре больше обычного. В таком состоянии он готов будет сношаться даже с бревном, приняв его за прекрасную фею. — Пей! —тоном, не терпящим возражений, велел принц. — Бэл… — наконец заговорил Антон. — Хватит! Аккадец присел перед ним на корточки и заглянул в лицо снизу вверх, вызвав в памяти картину, когда присел точно так же у растянутого над кроватью измученного Эдера. — Думаешь, у меня есть выбор? Думаешь, только ты остался ни с чем? Скажи мне, может, ты способен сейчас по своей воле лечь со мной? Так вот слушай внимательно, вардум Каннишу-Ахху, — холодное выражение лица Энлиля дрогнуло, будто ему больно. — Авиил-Антон давно мёртв. Не пытайся им быть. Если, конечно, не хочешь нести ответственность за его действия. Тот чужак вступил в сговор с моим братом и хотел меня убить. Пятью перстами правее, — Бэл тронул плечо, по которому вскользь задел его Эдер, обрушив тяжёлую тумбу во время стычки, — и мои мозги вытекли бы на пол. Тебе под ноги. Я это хорошо запомнил. А ты? Принц отхлебнул несколько глотков из бокала и снова протянул Эдеру, качнув им взад и вперёд для убедительности. Тёмно-красная капля скатилась из уголка его рта и поползла к подбородку. — Ты можешь получить плетей и в итоге лечь под мою охрану. Я могу вызвать Кинум-Вардума с ножом, который в полном восторге от твоих страданий, и что он придумает — даже боюсь себе представить, а можешь прикованным к кровати поненавидеть меня, пока я буду тебя трахать на сухую. Но я предлагаю тебе забвение. Ты получишь удовольствие и сможешь представлять на моём месте кого угодно. Я не прошу себя любить… Как строить отношения с безумцем? Как строить их с тем, кто не понимает человеческого? Антон не был уверен, что, гордо плюнув сейчас принцу в лицо, потом выдержит охрану или дворецкого, которому разрешат всё. От Энлиля зависело, будут ли над ним измываться или дело обойдётся малой кровью. Исследовать границы терпения Бэл-Энлиль-Уцура давно не хотелось. Ладони сделались холодными и влажными, в желудке образовался ком. Себя приходилось уговаривать. Потом будет мерзко. Непременно будет мерзко! — Столько сложностей, — нервно хмыкнул Антон, собираясь с духом. Его голос дрожал. Почему-то стало страшно, как перед прыжком с высоты. — Наоборот, всё предельно просто, — шепнул Бэл. — Ты принадлежишь мне, и должен осознать это. Я был чертовски добр и терпелив с тобой. Меня настоящего ты просто не видел… Скарец облизнул пересохшие губы, выдохнул, стараясь унять бешено стучащее сердце. — Отговорить тебя не выйдет? — А чего ты хочешь, Антон? — использовал его реальное имя Бэл без всяких приставок. Если бы не чудовищная ситуация в целом, это бы прозвучало слишком интимно из уст принца. — Хочу быть свободным. Хочу вернуться в Содружество, к своим. — Нет никаких «своих». Я — твоя свобода! — прорычал принц, резко притянув его к себе, и ткнул в губы краем бокала. — Меня достаточно! Антон перехватил руку Бэла, чтобы не захлёбываться и, направляя его, в несколько глотков осушил бокал. К чёрту всё! Он способен испить эту чашу до дна и не сойти с ума. Цветные пятна тут же поплыли перед глазами. Реальность наполнилась приятной истомой, ярким светом, новыми красками и словами, превращавшимися в цветные ленты, связывавшие его с тигриным взглядом. Приятное лёгкое возбуждение заструилось по венам — начало положено. Дальше будет хуже. Он его свобода? В этом был свой смысл. Наркотик всё сильнее мешал сосредотачиваться на реальных объектах, превращая их в фантасмагорические силуэты, но пока критическое мышление окончательно не вырубилось, Антон успел подумать, что если ему удастся убедить Бэла разрешить ему, как и прежде, выходить на реку, то со временем из этого могло бы что-нибудь выйти. — До чего у тебя глупое выражение лица, — хохотнул Антон, расслабленно оседая на софу. Казалось, руки и ноги превратились в желе. Мысли потекли медленнее. — Я не смогу встать. — Хорошо, — повёл по его щеке пальцами Бэл, вымученно улыбаясь. — Очень хорошо… Ничего не бойся, ра-иму*. Я помогу. Бэл подхватил обмякшего юношу за плечи и под колени и перенёс на кровать. Принц принялся осторожно выпутывать любовника из невесомой ткани, оставляя «одетым в одни украшения». В районе паха у скарца всё было белым, незагоревшим, в то время как торс приобрёл золотисто-медовый цвет от ежедневной работы на улице. Нос и щёки покрывала россыпь бледных веснушек, которые амтум-помощницы пытались скрыть пудрой в тон кожи. Антон шмыгнул носом, будто ему что-то попало туда и принялся растирать лицо, смазывая грим и сурьму. Второй ладонью он накрыл промежность и сгрёб в горсть наливавшийся кровью член, доставлявший массу неудобств. Бэл тонко улыбнулся и подцепил ногтем сосок, мгновенно вставший торчком. Антон что-то простонал, крепче сжав себя. Взор его был затуманен. Он интуитивно подавался вперёд, стараясь потереться о принца, который намеренно не давал прижаться к себе. На лбу выступил пот. Кожа покрылась мурашками. Желание уже выкручивало его. А ещё Эдер что-то едва слышно шептал. Возможно, звал кого-то, кто мерещился его замутнённому дурманом сознанию. Сжав пальцами другой сосок и с удовольствием отметив, как Антон вновь подкинул бёдра, Бэл приложил ухо к его губам, чтобы наконец расслышать слова: — …Он как чёрт злой был. Плечо до сих пор болит. Сам. Лучше ты сам помоги мне. Или что?!.. Настолько хилый, что не в состоянии довести меня до комнаты? Что, не царское это дело?! Не царское… это дело?.. Принц, бля… — бессвязно бормотал он на всеобщем, пустыми глазами уставившись в потолок и не замечая ошарашенно застывшего над ним Бэла. Антон вовсе не представлял себе никого другого на месте Бэла. Нет! Разум скарца бежал от его прикосновений в прошлое. В тот день, когда студент Международной Академии в очередной раз остался ночевать на нью-амстерской вилле своего нового знакомого. В тот вечер Бэл угостил его аттарийским. Знаменитое вино доставили к ужину специальным рейсом по велению принца, ещё не знавшего, какое воздействие дурман окажет на скарца. Этот каприз, по меркам иномирцев, стоил бастарду бешеных денег, которых принц не жалел, чтобы произвести впечатление. А после ужина Бэл по собственной воле прикоснулся к чужаку-авиилу и отчего-то не спешил рассказывать об этом Заку-Умуму, как и лишать Антона жизни. Нарушив все запреты, Энлиль тащил парня на себе до гостевых покоев, как какой-то безродный босяк — своего господина, и потом ему стоило больших усилий уйти из комнаты. Разметавшийся на постели сокурсник вызвал в нём такую бурю эмоций, что назвать это простым желанием язык не поворачивался. На принца аттарийский дурман не действовал, поэтому свалить всё на затуманенный рассудок не вышло бы. И по сей день никакой самообман и никакие доводы разума не изменили этого — Бэл нуждался в Антоне, как в воздухе, и его пугало таившееся внутри чувство, подавляемое ежедневно и еженощно. Он пытался. Всё это время, видят боги, пытался, но так и не смог ни отпустить, ни отдать скарца кому-то другому… — Авиил-Антон… — сквозь сжатые зубы прорычал принц, стискивая его в объятиях чуть ли не до треска. В груди отчего-то безумно жгло, глаза щипало. — Ра-иму, зачем всё так? Зачем так?! Зачем! Зачем… — Я могу… прийти… на тренировку утром? — невпопад бормотал Эдер. Действительно, принц вспомнил: следующим утром Антон увидел их с Кинум-Вардумом в зале — крошечный кусочек настоящей жизни принца Аккада, лишь малую толику, и как же он смотрел! Он хотел его, восхищался им. Бэлу нравилась эта игра. Но чаще, конечно, Эдер вёл себя по-дружески, непринуждённо. Воспоминания жгли калёным железом. Сейчас любовник не видел его, погружённый в грёзы, а Бэл никак не мог узнать в разукрашенном невольнике, изгибающемся под ним, прежнего Антона. Бэл сжал чужое влажное лицо в ладонях, стараясь поймать расфокусированный взгляд серо-голубых глаз: — Я здесь. Смотри на меня, — прошептал принц и прижался к податливому солоноватому рту. — Я здесь. С тобой. Он зубами потянул чужака за нижнюю губу, затем снова с каким-то вымученным удовольствием нырнул языком во влажную глубину приоткрытого рта. Антон слабо пах драгоценными благовониями и маслами, которыми натёрли его кожу после купален. На поцелуй отвечал охотно, пьяно. Точнее, его тело отвечало, но не он сам. Эдер, будто блаженный, упирался взглядом в несуществующую точку за принцевым плечом, а порой и вовсе закатывал глаза. — Энлиль… Липит-Энлиль… я так не хочу… давай без всего… быстрее… Желваки на скулах Бэла дрогнули, он замер, пытаясь совладать с лютой яростью, охватившей всё его существо. И пусть невменяемый Антон не отдавал себе отчёта в том, что говорит, — упоминание Маар-Шари оказалось сродни пощёчине, разнёсшей вдребезги остатки самоконтроля. Принц рывком перевернул Эдера на живот, развёл ягодицы, выделявшиеся белым на фоне загорелого тела, и под протестующие стоны начал протискиваться внутрь. Несмотря на то, что юноша был подготовлен, вторжение оказалось излишне резким. Антон захрипел, изогнулся под ним, пытаясь отодвинуться, уйти от боли, но у бастарда оказалась железная хватка. Имя Третьего Принца в устах любовника взбесило до темноты перед глазами. Войдя на всю длину и не давая возможности к себе привыкнуть, Бэл начал вбиваться в напряжённого, покрытого потом Антона, совершенно его не жалея. Принц чувствовал дикое возбуждение и одновременно злость, которые смешивались в причудливый коктейль и заставляли терять голову. Ра-иму же хотел бежать с его братом, чуть не убил Бэла! В его глазах было столько ненависти, когда он глотал аттарийское, что в тот момент безумно хотелось свернуть ему шею! И в бреду Антон видел не только Бэла. Он обращался к Маар-Шари, хотел его! Спутал их! — Не будет больше Липита, — замерев, лихорадочно зашептал бастард, оттягивая неизбежное, хотя Эдер вряд ли понимал хоть слово. — Не будет больше никого, кроме меня! Ты — мой вардум. Отныне и навеки принадлежишь мне, ра-иму… Бэл с рычанием кончил. Разрядка показалась ему слишком быстрой и должного удовлетворения не принесла. Одурманенный любовник всё ещё был возбуждён и бредил. Возможно, в этом всё дело — Бэлу не нравилось трахать безвольную куклу. И принц снова перевернул парня лицом к себе. — Почему ты не стал меня ждать?! — выкрикнул он отчаянным шёпотом в пустоту светлых глаз, большим пальцем снимая бисерины пота с верхней губы Эдера. — Я бы избавился ото всех. Одно слово, и ты стал бы единственным наложником в моём Гареме. Единственным, ра-иму! Мне ведь никто больше не нужен. Ты бы купался в роскоши, никогда и ни в чём не знал нужды, я бы сделал для тебя всё, что угодно. Так ли нужна эта дурацкая свобода, когда речь идёт о том, чтобы быть вместе? Ну зачем тебе понадобился мой брат? Не стоило его вмешивать. Не стоило! Я ведь из-за тебя чуть не отправил его к праотцам. Антон не отвечал. Волосы облепили вспотевший лоб. Он сорванно дышал и ёрзал на простынях, пытаясь подставиться под ладонь, кружащую у его естества. Бэл вздохнул и крепко сжал вздыбленный член, истекающий смазкой, вырывая из любовника очередную порцию хриплых стонов. Принц размеренно задвигал рукой, натягивая и отпуская нежную кожицу, чтобы довести плававшего в неведомых грёзах Эдера до разрядки. Кончая, юноша закатил глаза и затрясся, будто через его тело прошёл разряд. — Ты привыкнешь ко мне настоящему, ра-иму. Уж тебе ли не знать — жить можно с кем угодно. Так почему бы не со мной?.. Тёплая сперма выстрелила струёй, потекла по смуглым пальцам, и Антон затих, обмякнув под его руками. Бэл повернул отключившегося любовника на бок и устроился за спиной, крепко прижав к себе. Теперь принц мог позволить себе никуда не спешить и ничего не опасаться. Мог засыпать и просыпаться с ним в одной постели. Всё не так уж и плохо. Антон принадлежит ему по закону, а со временем станет принадлежать и трон Нового Аккада. Больше не нужно выбирать между ними, оправдываясь перед самим собой за каждый лишний вздох в сторону… Жалкий безродный авиил. Разве может он сравниться с властью над Миром? По-настоящему безродный! Взятый из пробирки, выношенный суррогатной матерью из семени многолетней давности такого же никчёмного старика-скарца на захолустной станции. Только отчего-то он оказался для сына Владыки Набу слаще мёда и желаннее золота. Как Бэл допустил такое? Это ведь не любовь? Это не могло быть любовью! Помешательство, похоть, жадность — что угодно! Сбитые простыни остро пахли потом и семенем, кожу неприятно тянуло. Бэл краем белоснежной ткани обтёр обоих. Обычно после секса он тут же прогонял наложников и велел заменить бельё, но сейчас ему нравились этот запах и беспорядок в постели. Аккуратно поцеловав беззащитно выступавший на шее спящего Антона позвонок, принц с удовольствием провёл пальцами по тонкому обручальному браслету со своими инициалами на чужом запястье, затем вжался носом в затылок и закрыл глаза, ощущая аромат и вкус терпкой горечи «запретного плода». Но мысли не отставали. И всё же поступок Липита не давал покоя, зудел, как укус мелкой надоедливой мошки, мешая насладиться обладанием. В отличие от него, Маар-Шари, пусть и вынужденно, готов был взять Антона супругом, а когда Бэл заполучил чужака в рабство, подставился, решив помочь. Зачем Третьему Принцу понадобилось так рисковать? Хотел вернуть долг за спасение в пустыне? Неужели Липит настолько честен? Отчасти Маар-Шари сделал это назло Бэлу, из одного лишь упрямства. Но что, если не так уж и слаб был Третий Принц, что, если он оказался принципиальнее, великодушнее и намного смелее самого Бэла? Эдер не мог не заметить трогательной душевной чистоты Липита, тщательно скрываемой за маской высокородного прожигателя жизни. Наследник этим и нравился. Липит легко принимал решения, умел насладиться жизнью и в то же время держал слово. А ещё он умел замечать чужие страдания и быть благодарным — непозволительная роскошь для авиила его кровей. Бэла же учили думать в первую очередь о себе, быть хитрым, изворотливым и безжалостным. Отец надеялся таким образом уберечь побочного сына от гнева царицы Кех, а Третьего Принца при этом считал мягкотелым бездельником, родившимся с серебряной ложкой во рту, неспособным справиться с Новым Аккадом, для управления которым воспитывались старшие руби — Маар-Шари Зуэн и Второй Принц Никхор. Вряд ли Владыка Набу планировал вырастить из божьего ребёнка монстра, но именно таким Бэл себя ощутил, подложив Антона, к которому испытывал особые чувства, под Липита и поняв, что от трона его отделяет один шаг. А ведь только Третий Принц проявил участие к Бэлу, когда ему было особенно трудно. По прихоти Владыки воспитанием мальчика занялся обращённый в рабство Заку-Умум, молодой блестящий воин из благородного рода, изнурявший Бэла жестокими тренировками, которые тот едва выдерживал. Сблизиться с собой Липиту Бэл бы никогда не позволил, но зато хорошо запомнил ночь, когда нетвёрдо стоявший на ногах красавец-принц протянул ему — подростку с разбитой головой и содранными кулаками, невесомый шарф, забытый очередной наложницей на его шее, чтобы Бэл вытер кровь и привёл себя в порядок. Спустя каких-то пять лет бастард устранит старших кронпринцев, и Липит превратится для него в очередную помеху на пути к власти. Разве что совладать с ним будет проще, но по-своему бастард всё же жалел шурина и хотел оставить ему жизнь. Из-за Антона события стали развиваться не по плану, и теперь умирающий Липит лежит под аппаратами на загородной вилле доктора Эдиннэ, а он опаивает и трахает его несостоявшегося мужа. Так кого и к кому в итоге Бэл-Энлиль ревнует? Полумёртвого брата к наложнику, или своего ра-иму, превращённого в вардума, к последнему Маар-Шари Нового Аккада? — Ты привыкнешь… — повторил в полудрёме принц, без конца оглаживая то остывший живот, то грудь, то бёдра Антона. Он иррационально боялся оставить любовника в покое и уснуть, словно бы Эдер мог в то же самое мгновение волшебным образом исчезнуть. __________________________________________________ Сноски и примечания: * Ра-иму — с аккад. может переводится как любимый, возлюбленный (встречалось и раньше в тексте, но давно, так что решила напомнить).