Бэл

Приглашение от матери посетить Храм Иштар тускло мерцало на листе синтетической бумаги, переливаясь знаками культа. Вот уж кто будет рад тому, что все его конкуренты устранены. Бэл потёр глаза, набрал полную грудь воздуха и рывком сел на кровати. О чём она хочет поговорить — женщина, сумевшая в своё время переиграть царицу Кех? — Ты проснулся? Антон давно не спал и сидел на софе напротив, задумчиво разглядывая принца. Он был голым, не считая лёгкой ткани, которой были обёрнуты его бёдра. Многочисленные украшения, обычно звеневшие при каждом движении, были аккуратно сложены на серебряный поднос на резном кофейном столике. Фаворит не любил их, но приходил и уходил из хозяйской спальни непременно в драгоценностях. Сурьма на светлых глазах чужака размазалась, губы чуть припухли от поцелуев. Бэл обожал прикусывать их во время секса, и ему до невозможного нравилось, как они выглядели по утрам. Но если в неровном лунном свете, струившемся из окон, казалось, что любовник разделяет его страсть, то на утро Антон вновь выстраивал между собой и принцем стену, которую тот люто ненавидел. Бэл уже перепробовал всё — и угрозы, и ласку, и дорогие подарки, и обещания, но ничего не помогало: наивный студент из Нью-Амстера окончательно исчез, а на его месте появился кто-то незнакомый, кто, принц понимал это прекрасно, тихо ненавидит его. — Если ты ночуешь здесь, то должен оставаться в моей постели, пока я не встану, — раздражённый молчанием любовника бросил Баал-Уцур, натягивая короткую военную канди. — Мне скучно лежать просто так, — пожал плечами Антон без малейшего почтения. — А сидеть просто так не скучно? — Ничуть. С тех пор, как Бэл поселил Каннишу-Ахху в гареме, прошло довольно много времени, и неизменно принц оставлял его на ночь в своих покоях, даже если перед этим развлекался с другими наложниками. Это создавало определённые проблемы, но, конечно же, не принцу, а самому Антону, который эту «обязанность» с удовольствием бы переложил на чужие плечи. Увы, Бэл ему такой возможности не дал и давать не собирался. Бастард застегнул пояс и пригладил короткие волосы. Обычно ему с облачением и причёской помогали домашние амтум, но в последнее время аккадцу не нравилось, что рабыни, вместо того, чтобы всецело сосредотачиваться на своём господине, больше пялились на Каннишу-Ахху, когда думали, что принц их не видит. Девицы нарочно растягивали утренний туалет Баал-Уцура, чтобы как следует рассмотреть чужака. Так что Бэл, недолго думая, остриг волосы на манер Содружества и велел, чтобы по утрам их никто не беспокоил. — Я, кажется, велел тебе выкинуть эту дрянь, — он подцепил пальцами ожерелье из перламутра, выделявшееся среди украшений, сложенных на поднос. Эту нитку дешёвых бус подарила Антону Даш, провожая в «новую жизнь». Остальное же было подарено Бэлом. — Я не против. Могу выкинуть всё, — безразличным тоном ответил Антон, прекрасно зная, что взбесит этим аккадца окончательно. — Ты что, смерти ищешь?! — воскликнул Бэл, в последний момент с трудом погасив волну ярости, всколыхнувшуюся в груди. Они это уже проходили. Бэл взбесится, они с Антоном подерутся из-за ерунды, после он изобьёт любовника царской плетью, и, по старой доброй традиции, гаремный врач наложит запрет на посещение наложником господской опочивальни сроком на три дня. Если б чужак был обычным вардумом, на него бы не распространялись законы гарема, а так — даже Бэл-Энлилю приходилось считаться с заведёнными правилами. Традиция эта сохранилась с древних времён, когда нездоровых наложниц до хозяина не допускали во избежание проблем, заботясь, конечно, в первую очередь о благополучии господина. И хотя, благодаря современной медицине, уже на следующий день от ран не оставалось и следа, главный евнух с большим удовольствием отправлял к Баал-Уцуру вместо Каннишу-Ахху девушек или прежнего фаворита Баэни и ужасно расстраивался, когда его высочество, по истечении положенного срока, всё же требовал обратно своего бестолкового раба. Освоив сию нехитрую математику, Антон регулярно нарывался на неприятности, пока наблюдательный Заку-Умум не просветил принца относительно метода, который чужак использует, чтобы избегать его постели. Лугаль рассчитывал на то, что Бэл наконец опомнится и сдаст вардума законникам, но, похоже, когда дело касалось Антона, у принца всякая гордость чудесным образом исчезала, и он позволял ему такое, за что другому бы давно снесли голову. — Нергал с тобой! Можешь оставить себе этот мусор, — в сердцах выпалил Бэл, швырнув дешёвые бусы обратно. С чужака станется — он может запросто выкинуть золото, подаренное принцем, лишь бы ему насолить. И что после этого? Бэлу придётся либо избавиться от такого вардума по-настоящему, либо окончательно стать посмешищем в глазах окружающих. Пока баланс между его желаниями и соблюдением внешних приличий сохранялся, Бэл мог и дальше держать около себя Антона без последствий. — Я могу уже идти? — проигнорировал его рассерженный вид Эдер. — Ты нарочно это делаешь, так ведь? Принц подошёл и схватил любовника за горло. — Больно… Юноша поморщился, вцепившись в смуглое запястье. — Жизнь — это боль, так говорят в твоих краях? — зло усмехнулся Бэл. — Ничего, потерпишь, и, думаю, дела мои тоже подождут. Так что нет — ты не можешь идти! Я ещё не закончил. Искра изумлённого понимания в глазах Эдера вызвала волну сладкой дрожи у Бэла. Его новый вардум не ожидал, что Бэл-Энлиль захочет его сейчас. Ведь обычно принц просыпался первым и спешил покинуть покои из-за своих «дел», а скарец отправлялся в гарем. Политика была крайне хлопотным занятием, несмотря на то, что конкурентов при аккадском дворе у Бэла почти не осталось, и она отнимала много времени. — И я не разрешал покидать мою постель. — Ч-чёрт! Ты что, не натрахался за ночь? — крикнул Эдер. Он сдавленно охнул, когда Бэл, вздёрнув его на ноги, решительно протащил через спальню и пихнул на кровать. Принц завалился следом, придавливая собой отчаянно брыкавшегося Антона. — Идиот, отпусти меня! У меня задница уже болит от тебя! Придурок озабоченный! Бэла его ругань забавляла. Принц проворно поймал ртом плотно сжатые губы и больно впился ногтями в щёки Антона, чтобы он впустил чужой язык. По крайней мере, так он перестанет орать на него. Некоторых вещей всё же не удавалось избежать. Эдер ожидаемо до крови прикусил его, и Бэл, отпрянув, залепил любовнику увесистую оплеуху. От удара коленом аккадец увернулся, дурея от адреналина, который выбрасывался в кровь каждый раз, как ему сопротивлялись. Какое-то время они молча боролись, окончательно разворошив постель, а затем принцу, имевшему богатый опыт по части обездвиживания противника, удалось, наконец, перевернуть Эдера на живот и заломить руку. Скарец барахтался, глухо ругаясь, вскрикивая и пытаясь скинуть с себя принца, но вскоре ослабел настолько, что Бэл, почуяв неладное, поспешно оторвал юношу от подушки, позволяя дышать. Он немного увлёкся и передавил… — С-сука! — с трудом выдохнул Антон, жадно хватая ртом воздух. От нехватки кислорода у него в глазах потемнело. — Злишься? — чувственно прошептал принц ему в затылок. Он принялся ласкать покрытую вчерашними отметинами шею. — Отвяжись! Ничего иного от Антона аккадец и не ждал. Все их ночи больше походили на драку, чем на любовные игры, хотя в результате хотя бы один из них кончал. Бэл ухмыльнулся и рывком перевернул Эдера лицом к себе. — Помнишь, как это было в Нью-Амстере, Каннишу? Ты был так в себе уверен и так хотел меня, что готов был заниматься любовью хоть под открытым небом, хоть в машине, хоть на полу в ресторане! Такое прекрасное время! — Знал бы, что ты такое говно… Бэл не дал ему договорить, зажав рот ладонью. — Ты высокомерно считал меня и мои привычки глупыми. Смеялся над законами, по которым живёт Аккад, проклинал мою осторожность и сдержанность… Думаешь, я не знаю? А теперь что? — он со злостью встряхнул его. — Теперь ты получил меня всего! Но, выходит, я настоящий тебе не по вкусу. — Я об этом не просил, — прошипел Антон, вывернувшись. — Нет, просил! — в сердцах крикнул на него принц. — Каждый раз просил, вынуждая меня нарушать одно табу за другим! Вынуждая подстраиваться под твои разнузданные привычки! Эдер под ним нервно хохотнул. Он поверить не мог, что Бэл каким-то чудовищным образом пришёл именно к таким выводам. Человек, сломавший ему жизнь в одно мгновение, оказывается, считал себя жертвой их «отношений». Считал, что он во многом, в сущности, уступал Антону и почему-то совершенно не помнил о собственной подлости. — К чему быть таким лицемером, Бэл? Кроме меня, тебя сейчас никто не слышит, не нужно притворяться, — скептически хмыкнул он. Антон так и не научился при принце держать язык за зубами, несмотря на неприятности, которыми это обычно грозило. — Одно не могу понять, почему-то в жертву своей «настоящести» ты решил принести меня, а не себя? — По праву сильного, — отрезал принц. — Я могу обеспечить твоё и своё безбедное существование до конца жизни, и ещё на сотню жизней останется! А что можешь ты? Покупать себе по выходным дешёвое пиво в уличной забегаловке? — Я б сейчас выпил «нью-амстерского», — оскалился Антон, но Бэл его шутки не оценил. — Верно говорил Кинум-Вардум — таких, как ты, сколько ни тащи из грязи, всё равно норовят нырнуть обратно в дерьмо. Это же так ужасно — быть наложником принца Нового Аккада! Настолько ужасно, что миллионы людей только и мечтали б поменяться с тобой местами! Последнюю фразу Бэл выкрикнул, потеряв над собой контроль. Эта беседа его больше не забавляла, и он насильно прижался губами ко рту Эдера, не желая больше ничего обсуждать. Антон замотал головой, сжав зубы, и Бэл не смог добиться поцелуя. — Я же сказал, у меня всё болит, — процедил раздражённо юноша. У принца была дурная привычка не только пускать в ход царскую плеть, когда его терпение заканчивалось, но и, в особых случаях, звать для Антона Заку-Умума. «В воспитательных целях», — как потом пояснял дворецкий. Так что студент ходил по краю, но ничего с изводившим его раздражением поделать не мог. Очевидно, просто день не задался. — Хочешь быть сверху? — неожиданно примирительным тоном спросил Бэл и, обхватив Антона за спину, перекатился вместе с ним. Скарец остался лежать верхом на принце, удивлённо хлопая глазами. — Кроме тебя, я никому такого не позволял, — прошептал принц, выцеловывая загорелую шею и втягивая ноздрями аромат его кожи. — Раз там всё болит, я готов доставить тебе удовольствие любым другим способом. Хочешь, я сделаю это языком — вылижу твою сладкую дырочку, а хочешь — вставь мне. Ну же, не будь таким холодным! Хватит уже со мной ссориться! Всё у них было не как у людей! Наложницы обожали Баал-Уцура за то, что он был красив, страстен и не имел привычки, как Заку-Умум, причинять боль во время секса. Предыдущий фаворит Баэни готов был ублажать своего господина сутки напролёт, если б тот только позволил. Пока не появился «Каннишу-Ахху», собственно, так оно и было — принц своего любимого наложника даже брал с собой в Нью-Амстер. И довольствоваться бы Бэлу красавицами и красавцами из гарема, души в нём не чаявшими, так ведь нет — он зациклился на Антоне, который с глазу на глаз с завидным постоянством демонстрировал ему своё бескрайнее презрение. Раньше скарец таким не был. Конечно, ведь ещё полгода назад Антон не представлял себе, что будет спать в одной постели с тем, кто назовёт его своей собственностью и превратит фактически в вещь. За строптивость от «хозяина» Эдер регулярно получал, но как бы принца ни бесило его поведение, он не желал от него отказываться. В один прекрасный момент Антон понял, что принц никогда не отдаст то, что считает своим, и некоторым подобное отношение нравилось. Например, всем тем, кто входил в его гарем. Антон тяжело молчал, пока Бэл старательно водил языком вдоль пульсирующей на шее вены, время от времени присасываясь и теребя губами чувствительную мочку уха. От пошлых речей и действий принца член заинтересованно шевельнулся, предавая хозяина. Его телу, похоже, было плевать на моральную сторону вопроса. Он научился возбуждаться в самых неподходящих для этого условиях. В первые разы, когда принц оставлял его на ночь, Антон прибегал к помощи аттарийского, чтобы не содрогаться от отвращения, ложась с Бэлом в одну постель. Обиды и сожаления душили его, и без афродизиака, позволявшего притупить горечь, ни о каком сексе и речи бы не шло. В некотором смысле это стало решением проблемы, особенно после наказания. Память о том дне, когда его окончательно предали, привязали над кроватью и отдали на поругание дворецкому, до сих пор терзала болью и жгучим стыдом, от которых некуда было деваться. Он прекрасно понимал, что Заку выполнял приказ, конечно, не без удовольствия для себя лично, но это не было его инициативой. Будь у дворецкого побольше свободы в этом вопросе, он непременно пустил бы ему кровь своим поясным ножом — небольшой аксессуар служил для хозяйственных нужд и был в длину меньше ладони, но от этого не менее острым. Со временем, Антон привык спать с Энлилем без наркотика. В прошлом его тело реагировало на этого мужчину, а значит, могло возбуждаться и сейчас, если удавалось внушить себе, что секс и их личные отношения — это разные вещи. Он не мог больше испытывать терпение и без того вспыльчивого аккадца и получать унизительные наказания, попадая в руки дворецкого, активно превращавшего его в шлюху. Последний раз Заку-Умум запихал в него вибратор, измучивший его простату до такой степени, что у Эдера в глазах темнело от желания кончить. Под конец, кроме боли и ломоты в яйцах, он вообще уже ничего не чувствовал и не соображал. Так Антона наказали за очередной «проступок» и непочтительное поведение по отношению к Светлейшему Бэл-Энлиль-Уцуру. Тем не менее, принц среди гаремных невольников слыл человеком великодушным и щедрым. Он часто одаривал своих мальчиков и девочек золотом, которого хватило бы тысячу раз оплатить «долг» чужака перед ним. Так что, касаемо Антона — тут дело было вовсе не в деньгах. В детстве отцовскую любовь Бэл получал вопреки, а не потому, что Набу-Куддури-Уцур изначально выделял его из всех сыновей. Нингаль, мать Энлиля, знала толк в том, как вести себя с Владыкой, и Бэл всецело доверял ей в этом вопросе. Он следовал её советам и советам Кинум-Вардума, понимая, что просто так его никто любить не станет. С детства внимание и одобрение ему приходилось отвоёвывать. Он обязан был быть сильнее остальных, карабкаться на самый верх, вечно бороться, зная, что ни на кого нельзя положиться, так как весь мир был против него, и добиваться невозможного. Так его учили… Может, поэтому, когда Бэлу что-то нравилось, он, не раздумывая и не спрашивая разрешения, просто брал желаемое, будь то вещь или человек. Так божий ребёнок поступил и с Антоном, считая своё поведение вполне нормальным. Как-то раз принц по привычке с помощью драгоценных подарков захотел продемонстрировать своё расположение Антону, как делал это со всеми своими официальными любовниками и любовницами. Из этого ничего хорошего, конечно же, не вышло. Голова у чужака работала совершенно не так, как у аккадцев, и вместо благодарности, на которую втайне надеялся Энлиль, Антон своей реакцией глубоко оскорбил принца. Баал-Уцур так и не понял, в чём был смысл его идиотской и крайне возмутительной выходки — ведь Эдер мог бы прекрасно устроиться в Аккаде, прекрати он своё негласное противостояние с Бэлом! Вместо этого чужак с завидным постоянством устраивал принцу нервотрёпки похлеще Светлейшей Белет-Нинлиль. Принц случайно увидел одно из подаренных фавориту украшений на другом наложнике: тонкой работы ожерелье из золотых листьев невозможно было ни с чем спутать, ведь его заказали специально для Антона. Бэл от возмущения едва дара речи не лишился. Посчитав вещь украденной, принц чуть не забил несчастного, на чьей шее оно сверкало, до смерти, не вмешайся Заку-Умум. Дворецкий вовремя остановил Данн-Ум-Руби. В такой ярости перепуганные жители гарема давно своего господина не видели, так что Кинум-Вардум поспешил воззвать к благоразумию принца. Ведь подобные вспышки гнева плохо сказывались на его репутации при дворе. По версии Кинум-Вардума выходило так, что невольники не были виновны в том, что Каннишу-Ахху переполошил весь Гарем, добровольно раздавая драгоценности и заявляя, что ему ничего из этой ерунды не нужно. На самом деле ничего подобного Антон не устраивал. Он просто не стал принимать золотые украшения у евнухов и сказал, что можно раздать их остальным, так как он всё равно такое не носит. Отвергнув таким образом подарки Баал-Уцура, сам о том не подозревая, Антон нанёс страшное оскорбление принцу. У Бэла от злости даже в голове помутилось. В наказание, Эдера заперли в башне для провинившихся наложниц, посадив на хлеб и воду, куда регулярно наведывался Заку-Умум. Дворецкий раз в день вливал ему в рот аттарийский дурман, привязывал к деревянной кровати с растяжками и развлекался тем, что запихивал в него всякие игрушки для стимуляции, доводя до белого каления и не давая разрядки. Правда, делал это лугаль аккуратно, чтобы не навредить «любимчику» Баал-Уцура, но при этом безоговорочно указать ему его место в гаремной иерархии. На четвёртый день этого чудовищного марафона дворецкий позволил Антону наконец протрезветь и заодно рассказал ему, что собственноручно свернул шею каждому, кто посмел принять из рук скарца дары Баал-Уцура. Лугаль пообещал, что так будет всякий раз, когда чужак надумает выкинуть очередной фокус. Заку настоятельно рекомендовал ему угомониться и больше Данн-Ум-Руби не бесить. Из башни Эдер вышел разбитым, намного более сговорчивым в плане секса и похудевшим килограммов на пять. Кажется, когда этой же ночью он легко кончил под Энлилем, то даже заплакал от унизительного облегчения, прошившего его тело долгожданными судорогами удовольствия. Правду сказал ему лугаль или нет, Антон так и не понял, но те вардумы и амтум, которые взяли его драгоценности, действительно исчезли из гарема. Больше экспериментов с раздачей принцевых подарков Эдер не проводил. Бэл вернул ему всё золото, и Антон не смел расставаться с дарами, пока находился во внутренних покоях Главного Дворца. Он даже совершал омовения в купальнях, увешанный тяжёлыми ожерельями и браслетами с головы до ног, напоминая храмовую статую в подношениях. В своей же опочивальне, в знак особого поощрения, Бэл разрешал любовнику снимать их, и тогда гаремный вардум Каннишу-Ахху на глазах превращался из фаворита, о котором шептался весь двор, в привычного принцу Антона — парня с далёкого и холодного Скара, правда, здорово похудевшего, с отросшей копной волос, загорелого и с совершенно другим взглядом. — Не хочешь так — выпей аттарийского. Представишь себе на моём месте того, кто тебе больше нравится… — выдвинул последний аргумент принц, обхватив ладонями ягодицы Антона и прижав любовника плотнее к собственному стояку. Скарец перестал хмуриться, облизнул губы, а затем легко коснулся ими подставленной щеки. Теперь пришёл черёд Бэлу удивляться. Это было даже забавно. Однажды, в прошлой жизни, Бэл сказал, что Антон — просто шлюха, тогда как Заку-Умум упорно обвинял его в том, что он охотится за деньгами принца. Если б это хотя бы на десять процентов было правдой, сейчас скарцу было бы значительно легче. Энлиль даже не заметил, с каким трудом Эдеру дался такой простой жест. — Нет, не хочу так, — заявил юноша, выпрямившись, но при этом продолжая скользить ладонью по груди Бэла. Коричневые соски под пальцами напряглись, превращаясь в крохотные бусины. Такое поведение было не свойственно Антону и в то же время невероятно возбуждало. — Лучше прикажи мне снова по утрам ловить к завтраку рыбу. Для тебя… — он невесомо коснулся губами виска Энлиля. — Хоть какое-то будет развлечение. Иначе я скоро с ума сойду в твоём идиотском гареме. Дыхание Бэла сбилось, но последняя просьба разозлила. Он больно впился Эдеру ногтями в бёдра, так что скарец даже шикнул, не понимая, с чем связана его реакция. — Что, так сильно хочешь увидеть эту девку — Даш? — Надо же, ты знаешь, как зовут амтум с кухни. А я вот совершенно позабыл. Её тоже велишь убрать? Одновременно Антон нащупал член Бэла и грубо сжал его, сделав несколько резких движений. Кровь бросилась принцу в лицо. Ему нравилось, когда его любовник самовольничал и дразнил его. Не только принц лишал Антона равновесия. — Если понадобится, я убью каждого, кто посмотрит на тебя, — прошептал Бэл, задыхаясь. Скарец и не думал его отпускать. Он резко задвигал ладонью, уставившись в упор на извивавшегося под ним принца. От грубых и властных прикосновений к себе Бэл кончил слишком быстро и чуть не вскрикнул, когда Антон, смазав себя оставшейся на ладони спермой, согнул его ноги в коленях и протолкнулся в неподатливое кольцо мышц. — Ненавижу тебя, — выдохнул Антон принцу в губы, ухватывая их зубами и сопровождая своё признание грубым толчком. — Ненавижу! От резкой боли вверху и внизу лоб Бэла покрыла испарина. Он намертво вцепился ногтями в спину своего наложника, пережидая приступ. Анус жгло так, что казалось, ещё немного, и он просто не выдержит. В уголках глаз проступили слёзы. Антон замер, давая ему привыкнуть, но расслабиться никак не удавалось. — Нравится? Так тебе нравится?! — шипел он, нарочно сжимая на бёдрах пальцы так, чтобы оставались синяки. — Да!.. Давай уже, — выдохнул Бэл, обхватывая любовника ногами. — Двигайся! Трахни меня, слышишь?! Так! Да! Антон всё-таки получил своё разрешение на утреннюю рыбалку. Осталось дело за малым — мудро им воспользоваться…

* * *

Юноша стоял по пояс в воде и бездумно натирал себя по десятому разу губкой. Иша сидел на влажном бортике купели и тихо ждал с простынью в руках, чтобы накинуть на плечи, как только Эдер домоется. Прошло уже минут сорок, а его подопечный не двигался с места. Зная Авиила-Антона, вардум понимал, что тому слишком плохо. Сердце не выдерживало видеть его в таком состоянии. — Извините меня, Авиил-Антон, — очень тихо начал Иша, привлекая внимание, — когда вы попали в Гарем, я позволил себе сомневаться в том, стоит ли вам уходить от Светлейшего Бэл-Энлиль-Уцура, ведь его обручальный знак был на вашем запястье ещё до того, как… — он не стал вдаваться в подробности и обошёлся тактичным «произошло это». — Я думал, божий ребёнок сделает для вас всё, что вы ни попросите. Кроме вольной, конечно. Он никому и никогда не давал её, но ведь со временем что-то могло измениться… Антон растерянно взглянул на губку и в следующее мгновение отложил её, решив, что с его измученной кожи уже достаточно. Сколько бы он себя ни тёр, грязь была давно внутри, а не снаружи. Ему казалось, что он теряет себя, превращается в одного из своих тюремщиков — то ли Заку-Умума, то ли Бэла, с лёгкостью использующих тела других людей и свои собственные для достижения желаемого. Зажав рот рукой, Антон несколько раз содрогнулся от острого спазма, скрутившего желудок. Перепуганный домашний вардум сорвался с места, прыгая в воду и подхватывая его. — Я уже в порядке… в порядке… — заверил его юноша, отдышавшись. Молодой человек помог Антону выбраться из воды и усадил на скамью. На предложение позвать доктора ему ответили отказом. — Человек, способный убивать, вряд ли изменится, Иша, — продолжил тему, прерванную собственной слабостью, Эдер. — Однажды Бэлу надоест со мной возиться, и он подарит меня Заку-Умуму, чтобы не пачкать рук. Как думаешь, долго я тогда протяну? Несмотря на жаркий влажный воздух в купальнях, скарец дрожал, покрывшись гусиной кожей, и Иша осторожно обнял его, утешительно похлопывая по спине. Антон вздрогнул, прикрыл глаза и длинно выдохнул. Всем хочется верить в лучшее, даже находясь на грани, ведь если потерять эту наивную веру, то смысла бороться больше не будет. — Мне жаль, — прошептал Иша извинения, которые вовсе не он должен был произносить. — Лодка давно готова, Авиил-Антон. Она в полудне пути ниже по течению. Спрятана в камышах. Но… я больше ничем не могу помочь! Даже Светлейший Третий Принц не смог вывезти вардума из дворца, а я лишь жалкий домашний вардум! Я — никчёмен. — Никогда не говори так! — наконец совладав с собой и оторвавшись от плеча Иши, серьёзно произнёс Эдер. — Но ты прав, я действительно попросил кое о чём Бэла, и он мне не отказал. У меня снова есть разрешение выходить на берег Идиклата для ловли рыбы! — Это же… — у Иши резко закончились слова, настолько он обрадовался. — Если вы ещё не передумали… вы знаете, я больше не служу принцу, да простят меня боги, я служу вам, Авиил-Антон! Антон смутился и сжал пальцами переносицу. Он не знал, чем заслужил такое отношение. В каком-то смысле оно его даже пугало. Если кто их услышит, Иша непременно пострадает за подобные слова. Но вардум верно сказал, разрешение — это его шанс на свободу. Самое главное теперь не ввязываться в неприятности… Увы, неприятности Антона находили сами. Во второй половине дня Светлейшая Белет-Нинлиль распорядилась начать в гареме подготовку к Празднику Урожая. В этот день Владыке положено было взять в ритуальные жёны очередную жрицу, но Набу был не в состоянии даже дышать без аппарата, так что законники передали право на божественное соитие Светлейшему Бэл-Энлиль-Уцуру. Божий ребёнок вполне подходил для этого события, учитывая, что регент, генерал Сиш-Ур-Адаб, был давно не молод и малопривлекателен для народа. Ритуал должен был пройти на территории храма Иштар, которым заведовала Верховная Жрица Нингаль — мать Бэла, так что выбор был очевиден. Нинлиль присутствовать на нём не должна была, и в её задачу входило организовать отдельное празднество для жителей внутренних покоев. Наложницы, вардумы и амтум собрались в главном зале, оживлённо обсуждая предстоящие события, как раз в тот момент, когда Антон вернулся от Бэла. Пристроившись подальше от скопления «райских птиц», он разглядывал страницу с текстом, думая о том, что следует делать дальше. Празднества должны были длиться несколько дней, поэтому супруга принца хотела всё подготовить заранее, но вся эта оживлённость главного зала проходила мимо сознания Антона, пока с ним не заговорили. — Ты глупец, Каннишу-Ахху, раз не понимаешь своей выгоды. А может, ты лишь делаешь вид, что мой Руби тебе неинтересен? М? — внезапно раздался сверху высокий надменный голос. Красивый стройный юноша в полупрозрачном одеянии с массивными серьгами, многочисленными ожерельями на груди и сложной причёской возвышался над Антоном, застав его своим обращением врасплох. Руки молодого человека от запястья до локтя украшали браслеты, но среди них было не найти такого, какой красовался на запястье у Эдера — обручальный платиновый браслет без вычурных форм с личной печатью Бэл-Энлиль-Уцура. Если бы взглядом можно было убивать, то именно это бы и сделал сейчас с новым фаворитом красавец-наложник. С обитателями внутренних покоев, напоминавшими Антону не только райских птиц, но и змей по весне, общение не задалось с самого начала. Этот приставший к нему вардум был когда-то любимчиком руби Бэла. Не желая отвечать на провокационный вопрос, студент с безразличным видом вновь уткнулся в книгу. Аккадец фыркнул и бесцеремонно выхватил из рук Антона синтетический лист. — «Твой» Руби? — молодой человек наконец поднял на него взгляд и ухмыльнулся, отвечая наложнику с жутким акцентом. — Раз он «твой», то скажи, чтобы отвалил от меня к Нергаловой матери! Я буду тебе крайне признателен, если он вдруг станет кувыркаться только с тобой, а про меня забудет! От этого нахального выскочки гаремный вардум Баэни ужасно устал. Сперва Баэни хотел наладить отношения с фаворитом принца, приняв его за простачка, которому случайно повезло, но льстивые речи возымели обратный эффект. Чужак вечно смотрел сквозь него, никак не реагируя на все его старания. Тогда наложник решил затащить скарца в постель, понадеявшись, что сможет очаровать новенького, и тот станет сговорчивее, но снова ничего не вышло. Секс с другими вардумами Каннишу-Ахху совершенно не интересовал, а наложницы к нему даже подходить боялись. — Непременно скажу, Каннишу. Непременно! Передам слово в слово! И тогда за дерзость тебя в очередной раз накажут, — злорадно пригрозил Баэни, проводя рукой по волосам соперника, будто гладит собаку. Эдер схватил его за запястье и оттолкнул, на что молодой человек расплылся в неприятной лисьей улыбке. Баэни Антона просто ненавидел! Он помнил этого голубоглазого глупца ещё с тех пор, как отправился со Светлейшим в Нью-Амстер. После появления чужака рядом с принцем, положение «любимого» наложника сильно пошатнулось. Будучи авиилом, Эдер был для Баэни недосягаем, зато в гаремной иерархии, став вардумом, оказался на десяток ступеней ниже, и теперь невольнику казалось, что чужак перед ним остался беззащитным.  — Ты совсем ничего не понимаешь, да? — он склонился к Антону. Между их лицами оставалось расстояния не больше ладони, но лишь для того, чтобы другие не услышали, о чём идёт речь. — Баалы меняются, Каннишу, а с нами ничего не происходит. Гарему ничего не делается, и он никуда не исчезает. Я здесь буду всегда, а вот ты… — он вдруг дёрнул Эдера к себе и широко провёл языком по его бритой щеке. Желваки на скулах Антона дёрнулись, но он сдержался, сжав кулаки. Ощущение от мокрой слюны на коже напоминало прикосновение слизняка и рождало непреодолимое желание вмять свои костяшки в гладенькое личико этой гиены. — Светлейший призывал меня каждую ночь! — процедил Баэни. — Он даже возил меня с собой в другой мир, пока не появился ты! Никчёмная бледная моль! Жалкое подобие любовника! Наложник схватил Антона за подбородок, попытавшись повернуть его лицом к себе, но Эдер снова оттолкнул его руку. Он начинал заводиться. Настырные прикосновения вардума, считавшего себя пупом земли, несказанно бесили, но он пока ещё держался. — Ещё раз меня тронешь, и я сломаю твою сраную руку, — с ледяным спокойствием пообещал Антон. Юноша звонко рассмеялся, будто ничего такого не имел в виду, но предупреждению внял, отстраняясь. — Думаешь, сможешь вечно удерживать около себя Светлейшего? Твоя угловатая задница может интересовать лишь убогих, да и то под дурманом! — напоследок бросил с презрением Баэни. — «Некоторые», вкусив твоих прелестей, предпочитают руки на себя наложить, а не жить дальше с таким позором… Антон вскочил, сшибая табурет и сгребая вардума за шиворот. В чёрных глазах наложника мелькнул страх — столько ярости было в этом порыве. Баэни не рассчитывал, что чужак посмеет применить к нему грубую силу. В Гареме открыто никто не конфликтовал, опасаясь наказания. Подобные вещи сурово карались. Увы, остаться равнодушным к грязным намёкам Эдер не смог. Пусть с покойным Липитом его и столкнули печальные обстоятельства, тем не менее, говорить гадости о Третьем Принце он не позволит. Особенно зная, как и почему он погиб на самом деле! За стенами Главного Дворца говорили, что наследник покончил с собой со стыда. Мол, какой-то безродный авиил-чужак ему отказал, что было лишь наполовину правдой. В реальности же убийство Липита оправдал закрытый суд, постановивший, что Его Высочество укрывал у себя раба Баал-Уцура, некоего Каннишу-Ахху, прекрасно зная, что по закону этот проступок карается смертью. Об этом Антону рассказал дворецкий, чтобы окончательно подорвать его веру в себя, ведь если бы Эдер не искал с Липитом встречи, ничего такого бы не случилось… Теперь Антон жалел, что не успел воспользоваться «предложением» Третьего Принца. Липит оказался чище и благороднее, чем все высочайшие жители дворца вместе взятые. Если бы они успели оформить брак, это было бы наилучшим выходом из ситуации, но, к сожалению, юноша вовремя не понял, к чему всё идёт. Рабство ему и в голову не приходило. Эдер вообще плохо понимал мотивы поступка Бэла и его маниакальной привязанности. Сам он не был красивее или ценнее любого другого гаремного вардума, принадлежавшего принцу. Возможно, тот просто «пожадничал», увидев довольное лицо Липита, договорившегося с Антоном и признавшего, что ему нравятся мужчины. Липит решился сделать то, чего не мог позволить себе Бэл — плюнуть на власть, на влияние и статус, взять себе в мужья безродного авиила, а затем отпустить его. Ревность Бэла, тщательно скрываемая от чужих глаз, застила его разум, и этим планам не суждено было сбыться. Липит поплатился вовсе не из-за того, что не пожелал уступить своё место на троне божьему ребёнку, а потому что Баал-Уцур зациклился на безродном чужаке так же, как и на власти. И скользкие намёки Баэни на то, что Третий Принц оказался слабаком, собственноручно пустившим себе кровь, Антона вывели из себя. Наложник в его хватке едва доставал носками до пола, перепуганно вцепившись в державшую его руку. Прозрачная ткань роскошной канди, попавшая в ладонь Антона, трещала, не выдерживая напряжения. Глаза Баэни расширились от ужаса, когда чужак замахнулся на него кулаком. Наложник тонко взвизгнул, словно девица, и комично зажал нос свободной рукой. Больше всего он боялся за своё красивое лицо, без которого принц и близко его к себе не подпустит. И не факт, что Бэл-Энлиль-Уцур, узнав, с кем у него вышел конфликт, разрешил бы правильно залечить травму носа, оставив Баэни навечно безобразным. Внезапно раздался гул заряжавшихся один за другим оглушителей: евнухи, дежурившие во внутреннем зале Гарема, наконец увидели, что происходит, и тут же навели оружие на чужака. Каннишу-Ахху, обычно тихий и беспроблемный, посмел напасть на любимца Руби Бэла! Но разрядить в него оглушители не успели. Занесённый над наложником кулак Антона крепко кто-то ухватил. — Авиил-Антон, — встревоженно прошептал Иша на всеобщем. Домашний вардум как раз подоспел вовремя и не дал случиться непоправимому, — не стоит марать о него руки. Идёмте! Идёмте же! Вас накажут ни за что в очередной раз. Умоляю! Отпустите. — Слизняк! — процедил на аккадском Эдер и отпихнул Баэни. — Ещё хоть слово скажешь о Липите, и я твоей уродливой рожей пол вытру. Мать родная не узнает! — это было уже на всеобщем, но его поняли и без перевода. Ненависть, мелькнувшая во взгляде гаремного вардума, ничего хорошего не сулила, но и Эдер его порядком напугал своей яростью. Баэни, привычный скорее к подлым дворцовым интригам, вряд ли бы выдержал честный уличный удар в челюсть, которым хотел «одарить» его скарец. — Канишу-Ахху уходит, — поднимая руку, улыбаясь евнухам и загораживая Антона, повторял Иша, чтобы охрана опустила оглушители. Подталкивая скарца к выходу, он не переставал кланяться и извиняться. Иша считал, что это была плохая идея — отправлять чужака каждый раз в общий зал после ночи, проведённой в покоях у принца. Отдельных покоев фавориту Бэл-Энлиль так и не выделил, и, кроме как в саду, ему укрыться было негде от недоброжелательно настроенных обитателей Гарема. После официально зафиксированной гибели Липит-Энлиля, Бэл оказался единственным наследником мужского пола Двадцатой Династии Аккада и звание Регента при больном Владыке перешло от генерала Сиш-Ур-Адаба к нему, так что ничего удивительного в том, что прежний его любимчик Баэни здорово осмелел. К тому же, наложнику благоволила Нинлиль, чего нельзя было сказать об Антоне, бывшем отщепенцем. И этот отщепенец встал у вардума как кость в горле. Баэни замечал, что его Баал частенько ходил мрачный, словно туча, из-за своего нового гаремного вардума. А ещё принц теперь очень редко звал Баэни, в основном, когда на Каннишу-Ахху накладывали запрет на посещение опочивальни. — Гнилое место! Чтоб они все провалились к чертям! — выругался Антон, сжимая кулаки, стоило за ними закрыться резным створкам общего зала Внутреннего Дворца. Иша вывел его через террасу в сад и потянул в сторону, противоположную той, где суетились люди. Основная часть приготовлений к Празднику Урожая шла ближе к центральным аллеям и вокруг фонтанов. Там располагались хлопающие на ветру белоснежные тенты, под которыми устанавливались расшитые золотом кушетки, накрывались столы и сновали туда-сюда амтум и вардумы, занятые приведением в порядок всего необходимого для отдыха гарема и господ, зато в густых зарослях садового лабиринта, куда он его повёл, было пусто. Минут через семь они дошли до центра лабиринта, где притаился небольшой фонтан из серого мрамора. Вода в нём казалась зелёной, так как еле бежала и скапливалась, нагреваясь, в большой нижней чаше. Местами потрескавшиеся стенки тонким слоем покрывал налёт из микроскопических мутно-зелёных водорослей, отчего всё это место выглядело заброшенным. — Мне очень жаль, Авиил-Антон. Вы так расстроились из-за… того, что он сказал про Третьего Принца, — Иша опустил глаза. Ему было неловко. — Всё ещё зовёшь меня «авиилом»? — мрачно усмехнулся Антон. Иша, не поднимая от смущения головы, пожал плечами. Выглядело это забавно, учитывая его рост. Эдер вздохнул и под тихий звон украшений, висевших на нём в изобилии, взъерошил свои отросшие волосы. Бэл запретил ему стричься и не велел укладывать на аккадский манер. Видимо, ему не нравилось, когда домашние амтум прикасались к его любовнику. Теперь Антон не был хозяином даже собственному телу — оно принадлежало принцу и иногда Заку-Умуму, когда его подвергали наказаниям. На площадке у фонтана было относительно тихо и даже не так жарко из-за высокой ухоженной тёмно-зелёной изгороди и висевшей в воздухе взвеси воды. Антон посмотрел на яркое голубое небо над головой. Едва видимый, высоко кружил сокол, и иногда свист хищной птицы доносился до ушей. Мимолётная иллюзия свободы… — Да забей, Иша. Я сам виноват, что сижу по уши в этом дерьме! — устало покачал головой парень. — О, совсем забыл. Глядите, что я вам принёс, — вдруг вспомнив, ради чего притащил сюда чужака, оживился вардум. — Держите! — Ого! Ну, ты даёшь… Спасибо! — Антон радостно хлопнул мужчину по плечу, отчего тот зарделся как маков цвет. Эдер принялся нетерпеливо распечатывать пачку сигарет, точь-в-точь таких, какие он курил, когда был всё ещё авиилом, а не вардумом Каннишу-Ахху. Иша, улыбаясь, протянул ему дешёвенькую электрическую зажигалку в дополнение к подарку и смотрел влюблёнными глазами, как Антон с удовольствием прикуривает и затем глубоко затягивается. Голова сразу закружилась, так как это была первая сигарета за последние несколько месяцев, проведённых в гареме, и поэтому, пошатнувшись, Эдер опустился на влажный бортик фонтана. — Авиил-Антон! — испуганно кинулся к нему Иша, поддерживая его за талию. — Не беспокойся, — отмахнулся юноша, — я давно не курил. Спасибо! Правда, это… — Я хотел порадовать вас, — выпалил Иша на одном дыхании. — И порадовал. У меня слов нет. Я тронут. Как ты их достал? Иша улыбнулся и пожал плечами: — Один знакомый вардум сопровождал своего баала в деловой поездке. Я его попросил, и он привёз, когда вернулся с хозяином в Аккад, — объяснил он. — Ничего себе. Контрабанда? — усмехнулся Эдер, выпуская дым в небо, и Иша рассмеялся. Смех у него был красивый, мужской, глубокий. Антон его слышал крайне редко. В основном, когда они оставались наедине, и вардум не пытался слиться со стеной или с полом, выполняя приказания господ. — Да, она самая. — Дорого отдал? — Так. Пару побрякушек. — Я верну. — Нет, Авиил-Антон. Вы же знаете… — с укоризной глянул на него вардум. Антон знал. Отношение к нему Иши походило на любовь фаната к своему кумиру или верующего к своему божеству. Он всегда смотрел на него, словно на святыню, только потому, что в своё время Антон отнёсся к нему по-человечески. Ишу настолько удивило, что авиил общался с ним на равных и видел в нём личность, что он отдал скарцу своё сердце раз и навсегда. И сколько Эдер ни пытался объяснить, что это нормально — такое отношение, что в его мире все такие, переубедить домашнего вардума оказалось невозможно. Впрочем, теперь его обожание и дружба здорово пригодились Эдеру. Иша, как умел, заботился о нём. Он никогда не считал Антона обычным вардумом, упорно продолжая его звать авиилом и настоящим именем, стёртым из всех документов. Конечно, это случалось, когда их никто не слышал. Своё прозвище вардума — «Каннишу-Ахху» — Эдер ужасно не любил. Как пояснил ему Иша, слово «ахху» одинаково означало и чужой, и враг, а «каннишу» — склонившийся или покорный. Не удивительно, почему Бэл выбрал такое имя. — Я всё думал, — доставая новую сигарету, задумчиво произнёс скарец, — как мне уйти отсюда. Иша заметно напрягся. Он не хотел, чтобы их услышали, но кругом не было ни души, и лишь фонтан тихо шумел в покрытой водорослями чаше. Он подошёл ближе и уселся рядом с Эдером на бортик. — Пока я работал на кухне и удил рыбу, за мной следил только дрон. Видимо, потому что датчиков на тот момент на мне не осталось. Один был встроен в интерактивную панель, в этом я почти уверен, но вардумам такие вещи не положены, зато в какой-то из этих побрякушек наверняка имеется маячок, — Антон поднял запястье, ссыпая разнокалиберные браслеты к локтю, — и поэтому дрон для слежки не особо нужен. — Светлейший слишком дорожит вами, Авиил-Антон, даже если вам кажется, что это не так. Он может приставить к вам эту нергалову машину хотя бы только поэтому. — Решит, что одного датчика недостаточно? Да, пожалуй, может, — длинно выдохнул дым скарец, — а может и не приставить. Попробовать стоит в любом случае. Как считаешь? — Заподозрив неладное, вас станут искать уже минут через десять… — Я тоже так подумал. Максимум — четверть часа. Но, если мой расчёт верен, сперва они по сигналу выйдут на эту груду металла, — Антон подцепил пальцем золотые ожерелья, — пока нырнут, пока поднимут, решат, что тело унесло водой ниже по течению. Версия с крокодилами была бы кстати. — Главное, чтобы это не стало правдой. Тут довольно опасно. — Хм, не опаснее, чем под вечер на дежурстве, — усмехнулся Антон. Действительно, на родине, на станции, где он работал, любое промедление грозило смертью от переохлаждения, когда наряды выходили в рейд подбирать в ледяной пустыне сломавшихся ботов. Автоматическая герметизация жилых отсеков спасала её обитателей от космического холода, свойственного Скару, но также могла оставить за бортом тех, кто не успел вернуться вовремя. — Дело ведь только во времени. Мы успеем уйти. Или думаешь, из-за раба отправятся прочёсывать дно по всему Идиклату? Не станут же они, в конце концов, искать меня тщательнее, чем покойного Никхора! — Боюсь, его высочество Второго Принца руби Бэл любил гораздо меньше, — грустно усмехнулся Иша, — так что не возьмусь прогнозировать. Для Иши побег Антона был дорогой в один конец, но для себя он давно всё решил. — Данн-Ум-Руби так просто не отступится и, скорее всего, пустит по следу Кинум-Вардума. — Знаю, поэтому нужно, чтобы как можно дольше никому не приходило в голову проверять замершую на карте точку, тогда мы выиграем немного времени. Иша кивнул, соглашаясь, затем, немного помедлив, предложил: — Скоро Данн-Ум-Руби отправится во дворец Иштар принять участие в церемонии. Он будет заменять Владыку Набу и возьмёт в жёны ритуальную жену. Его и многих других не будет в Главном Дворце дня три. Может, больше. — И когда это случится? — Через пару дней. — Пару дней, — повторил Антон, с силой проводя руками по волосам, будто хотел собрать их в хвост. Впрочем, они для этого были уже достаточно длинными. Ещё немного, и сможет перетягивать их тесёмкой, как Иша, если раньше не отрежет. — Значит, пару дней…