Бэл

       Он взобрался на небольшой холмик и осмотрелся кругом.

Ни деревьев, ни кустов — ничего, кроме серого моря мхов,

где лишь изредка виднелись серые валуны, серые озерки

и серые ручьи. Небо тоже было серое. Ни солнечного луча,

ни проблеска солнца! Он потерял представление, где находится

север, и забыл, с какой стороны он пришёл вчера вечером.

Но он не сбился с пути…

Джек Лондон «Любовь к жизни»

Антон сидел на вывороченном из земли, как ему казалось, корневище неведомого дерева и жевал чёрные ягоды, повсюду попадавшиеся на болоте. На вкус они были пресными и водянистыми, но выбирать не приходилось. Первые дни, что он провёл здесь, ему было слишком плохо, чтобы думать о еде. Пока Эдер искал себе место для ночлега, его шатало и тошнило от слабости. Облюбовав более-менее возвышавшийся над болотом клочок земли, он упал без сил. Антон не знал, сколько провалялся в отключке, прежде чем прийти в себя. Оказалось, его тело упорно отказывается умирать. Мучила ужасная жажда, болело всё, что можно, зато он был жив. Всё ещё. Сперва он был слишком слабым, чтобы вставать, и лишь зачерпывал прозрачно-коричневую воду из лунок между волокнистыми кочками, лёжа на своём «островке». Если местная вода и была ядовита, то нет особой разницы: умереть от ран, от обезвоживания или отравления — так что риск казался вполне оправданным. Одно радовало точно: из-за обилия влаги кругом горло больше не напоминало аккадскую пустыню, из которой Эдер так опрометчиво вывалился в Серый Мир. От местного «питья» к основным проблемам прибавилось разве что небольшое расстройство: живот вздулся и какое-то время походил на шар. В остальном же всё было по-прежнему. Ягоды притупляли голод, от слабости мутило и рана спустя день-два начала сильно беспокоить. Вся область вокруг пореза сделалась бордово-малинового цвета. Антона колотило, ребро болело так, что перед глазами плясали жёлтые точки. Под коркой скапливался гной, и Эдер опасался, что находится в паре шагов от заражения крови. В мирах Содружества от подобных ранений никто не умирал уже очень давно, и только ему одному так «повезло». Антон рассмеялся бы, если б мог. Но в данной ситуации существовала и положительная сторона — ничего важного нож не задел. По крайней мере, кровь из него больше не хлестала. Когда он укладывал затылок в прохладную воду и прикрывал глаза, казалось, будто что-то кругом шевелится. Была ли виновна в том лихорадка, сотрясавшая тело, или действительно кто-то бродил кругом, Эдер не мог разобрать. Размытые силуэты перемещались с места на место на границе зрения, серыми пятнами метались из стороны в сторону, и тени эти очень легко было принять за людей. Вот только почему-то «люди» не хотели показываться. Антон даже пытался звать на помощь, пытался кричать, но язык не слушался. Вместо криков изо рта вырвались хрипы. Увы. На помощь ему никто не шёл. Когда сознание в очередной раз прояснялось, Антон видел вокруг себя лишь болото, простиравшееся до самого горизонта, на небе светились два солнца и ни души. Похоже, в этом богом забытом месте не водилось ни птиц, ни зверей. «Нет здесь никаких людей, и быть не может, — рассеянно решил Эдер, — это галлюцинации из-за жара». Сохранять спокойствие и рассудок на фоне таких галлюцинаций оказалось довольно сложно, но не давала окончательно скатиться в отчаяние мысль о том, что к нему пришла долгожданная свобода. Пусть и с привкусом застоявшейся болотной воды, в виде ночного холода, серой сырости и оглушающей тишины, прерываемой ветром, но умирать, добившись своего, было бы крайне глупо. Нет времени отчаиваться, ведь он всё ещё дышит! Прежде Антон и представить себе не мог, что когда-нибудь из спокойной реальности студенческого Нью-Амстера попадёт в абсурд. Сейчас же, проживая очередной кошмар наяву, он утешал себя тем, что у всего имеется своё начало и свой конец и ничто не может длиться вечно. Эта идея помогала снова и снова дожидаться восхода местных солнц. Помогала не загадывать на будущее, не терзаться мыслями о том, что же будет дальше, и каждый новый день, несмотря на слабость, Антон считал подарком. Он вообще мог остаться лежать там, в зале перехода, выпотрошенный, рядом с Ишей, уставившимся в потолок мёртвыми глазами. Температура — дурной знак, как и галлюцинации. Гной из раны необходимо было выпустить. В мирах Содружества до такой стадии ни одна рана не доходила, зато в Сером Мире Эдер словно превратился в первобытного человека, чьим единственным лекарством была собственная живучесть и стечение обстоятельств. Дальше тянуть с вмешательством нельзя. Нащупав поясной нож, который достался ему от гнева Заку-Умума, Антон развернул его лезвием к себе и подцепил сероватый край раны. Медленно погрузив внутрь остриё, он повозил им из стороны в сторону. Боль вспышкой полоснула по нервам, и Эдер скрипнул зубами, но стоило содержимому потечь наружу, мгновенно сделалось легче. Густая тёплая жижа, лениво вываливавшаяся сквозь прорезь, в конце концов сменила цвет на насыщенный красный. Антон нажал на края, стиснув зубы, и из раны обильно потекла тёмная кровь, вымывая остатки гноя. Подобная операция — рискованная затея, но страха Антон больше не чувствовал, как и не питал иллюзий насчёт вероятности благоприятного исхода. Он находится в заднице. В полной заднице! Шансы с самого начала были ничтожно малы и продолжали неуклонно уменьшаться примерно с того самого мгновения, как по его следу пустился Заку-Умум. Этот псих… О нём Антон думал намного чаще, чем о других. А ведь задайся дворецкий целью сломать Эдера, ему бы это ничего не стоило. Возможно, Бэл запретил Кинум-Вардуму уничтожать его как личность — своеобразная забота о чужаке от аккадского принца. Об этом подумалось только сейчас, когда Антон очутился в одиночестве посреди бесконечного болота и у него было полно времени всё обдумать. Перетянув грудь сырым лоскутом от потрёпанной канди, быстро окрасившейся в красный, он сделал несколько глубоких вдохов. Голова кружилась, в глазах рябило. Эдер попытался отдышаться, но даже на такие простые движения уходило слишком много сил. Боль никуда не делась, она лишь затаилась на время, видоизменяясь. — Посмотрим… Посмотрим, что будет, — едва слышно выдохнул Антон в пустоту. Главное сейчас не засыпать. Встать. Встать! Теперь жизненно необходимо было встать. Возможно, сказывались закалка, крепкое здоровье или привычка не паниковать, приобретённая во время работы на Скаре. Ему лишь чудом удавалось удерживать себя в сознании, хотя оно и путалось. Иногда от слабости мерещилось то, чего не могло существовать в реальности. В такие моменты помогал счёт. Простой счёт шагов, в то время как мозг судорожно искал выход из безвыходной ситуации. Антон некстати вспомнил о том, что отец его долго ещё не будет волноваться. Не скоро его хватится. Обычно они не сказать, чтобы часто общались. Не появляться месяца три-четыре было нормой. Родитель чуть что не бросался его искать. По его мнению, Антон исполнил свою мечту — вырвался из того замкнутого круга неудач, в котором рос, и добился стипендии и обучения в Нью-Амстере, так что родитель старался лишний раз ему не надоедать. Отец со спокойной душой ушёл на заслуженный отдых по специальной программе для пожилых «Гаваи». Беззаботный мир-курорт стал его домом. Антон за него радовался и навестил всего лишь раз, когда обустраивал своего старика на новом месте. С той поры редкие поздравления ко дню рождения или другим значимым датам составляли всё их общение. Но отчего-то в эту самую минуту, когда он стоял, шатаясь, посреди болота Серого Мира, зажимая рукой расплывавшееся под влажным лоскутом пятно, вдруг сделалось жизненно необходимым в последний раз взглянуть на отца, каким-то чудесным образом связаться с ним, сказать, что всё хорошо, что он нашёл своё счастье, добился всего на свете и больше его не побеспокоит. Сказать, что он безумно благодарен ему за то, что у них было общее, хоть и недолгое, прошлое, полное тихой любви и полного приятия. Эдер вырос таким, каким был, из-за любви одного старика, которому под конец жизни разрешили завести ребёнка. И пусть Антон не рос во дворцах, не имел родовитых предков на двадцать пять колен — у него было нечто гораздо более ценное. Ценнее славы, власти или богатства, и этого не было ни у Бэла, ни у Липита, ни у Заку, ни у прочих «детей Нового Аккада». Антону было жаль, очень жаль, что он так бестолково теряет жизнь, которую ему подарил отец. Хотелось сделать что-то, ввести старика в заблуждение, успокоить, лишь бы тот не понял, что Антон исчез бесследно. Лишь бы не осознал, что пережил своего сына. Увы, без наличия живых родственников отца после смерти ждала биопереработка, потому что некому будет подписать отказ от пожертвования тела на благо общества. И хоть это было крайне эгоистично, Антон предпочёл бы всё-таки со временем развеять его прах в каком-нибудь памятном месте, чем пустить человека, давшего ему всё, на удобрения. Это тоже сильно угнетало. Странно было думать о смерти отца, когда сам находишься на грани. Почему-то собственная участь Антона не пугала, а вот то, с какими проблемами столкнётся родитель, когда поймёт, что потерял его, отзывалось глухой болью в груди. Жизнь их небольшой семьи никогда не была простой. Разрешение завести ребёнка отцу выдали слишком поздно, хотя такое в том мире было обычной практикой. Эдер мог навсегда остаться обычным рабочим, но сумел поступить в Международную Академию Нью-Амстера — следствие его упорной работы над собой и своими знаниями. Он заслужил бесплатное место на престижном факультете, заслужил ту жизнь, что ему предстояла, от начала и до конца, он должен был стать успешным! Но вмешался Бэл, и с его лёгкой руки всё рухнуло к чертям. Походя, аккадский принц сломал ему жизнь. На Скаре во время работы на ледяной станции любой неосмотрительный шаг или неверное решение вели к трагедии. Об этом не принято было говорить, и отцу Антон никогда не жаловался на условия, скрывая, как тяжело давались смены. Те опасности были ему ясны и понятны, он научился не терять голову в самых экстремальных условиях, и, если б не прежний опыт, вряд ли пережил бы последние дни. Угрозы Серого Мира тоже были понятны и в некотором смысле привычны, не то что при дворе Нового Аккада. Тут он боролся не с людьми, а со стихией, с обстоятельствами, со слабостью собственного тела и хоть как-то контролировал процесс. За неделю Антон много потерял в весе, питаясь болотными ягодами и водянистыми клубнями, которые по вкусу и общим признакам напоминали грибы. Необходимость вынуждала его жевать всё, что мало-мальски походило на еду. Порой это были удачные попытки, когда сразу после еды не выворачивало наизнанку, а порой не очень. Но бывали дни, когда становилось особенно плохо: темнело в глазах, дикая боль возвращалась, и тогда Антон думал, что идти больше не сможет. Да, он до сих пор шёл. Шёл с той самой поры, как усилием воли поднялся с кочки, где провалялся в бреду несколько дней, едва попав в Серый Мир. Едва переставляя ноги, он отчаянно желал, чтобы это болото когда-нибудь закончилось: усталость наваливалась всё чаще, свинцом растекалась по измученному телу — и тогда Антон уговаривал себя сделать ещё шаг, два, три, десять, двадцать, тридцать, потому что на месте оставаться опасно. Не было уверенности в том, что Заку забыл про него и не отправился следом. Это было главным ночным кошмаром Антона: ему мерещилось, что Заку наймёт людей для разбора кода, и как-нибудь по остаточным следам они определят, в каком из миров искать беглого раба Баал-Уцура. Так что страх стал ещё одной причиной, по которой Антон упорно полз на восток, надеясь скрыться от несуществующей погони. Его преследовали мысли, что если он действительно попал в Серый Мир, то придётся здорово попотеть, прежде чем отыщутся другие, более безопасные точки перемещения. Туристический маршрут сюда столь экзотичен, столь редко его выбирают, что неизвестно, сколько времени понадобится, чтобы хоть кто-то появился в этом измерении. Вероятность такого события стремилась к нулю. А раз ждать придётся долго, то первоочередной задачей становилось выживание. О том, что здесь можно застрять до конца своих дней, который к тому же наступит очень скоро, если ничего не предпринять, думать не хотелось. Решение проблем стоило сократить до одного шага и одной задачи за раз, иначе он рисковал сойти с ума. Сожаление о том, что отца некому будет похоронить, толкнуло его на действия. В это мгновение он встал и сделал первый шаг по тропе войны с обстоятельствами. Дни Антона наполнились поиском пищи и стремлением уйти как можно дальше от опасной точки перехода. Жизнь его теперь состояла из тысячи тысяч вот таких мелких шагов: из проб, из ошибок, из боли, причём самой настоящей, совершенно не метафорической, из неудач и редкостного упорства, которого прежде за собой Эдер не замечал. И именно упорство его и спасло. Однажды болото всё-таки закончилось: резко и почти без перехода, и это событие стало лучшим, что случилось с ним в этом мире. Антон вскарабкался по склону, на котором росли россыпью белые шары, и вышел на пустынное плато, покрытое низкой сухой растительностью. Переплетённые ломкие волокна под ногами напоминали то ли мох, то ли сухую траву, и ковёр этот простирался далеко за пределы видимости. Абсолютно ровный и одинаковый во все стороны ландшафт казался безжизненным — ни одной птицы в небе, ни одного зверька, ни одного насекомого, только вездесущая грибница. Кое-где попадались «деревья» с плоскими синими кронами и невысокие «кусты» точно такого же вида. От «травы» их отличали лишь более крупные формы, а по сути они также состояли из волокон. «Деревья» располагались на большом удалении друг от друга, будто кто-то на детском рисунке накалякал их наивно-условными линиями. Шары, в изобилии попадавшиеся на болоте, здесь росли в меньшем количестве. Они казались редко разбросанными яркими пятнами на фоне серо-синей мешанины засохших растений, опутавших плато. — По крайней мере, будет чем закусить, — хрипло рассмеялся Эдер, усаживаясь на сухую поверхность. Он чертовски устал. Раздался характерный хлопок, и Антон вздрогнул от неожиданности. Бедро покрылось синеватого цвета пылью. Настороженно поискав глазами причину этого явления, он увидел разорванную сухую головку растения, из которой облаком вылетели испачкавшие его споры. Собрав пальцем с кожи серо-синюю пыль Антон поднёс её к носу — ничего нового, всё тот же грибной запах, которым он и без того пропитался насквозь на местной диете. Пока что ему везло и по-настоящему ничего ядовитого не попадалось, разве что однажды он решил, что научился видеть новые цвета и умеет впитывать еду кожей, но спустя часов десять эти безумные идеи покинули его затуманенную голову. Здесь воды не было совсем, а вызревших грибов в изобилии, только они отчего-то меняли цвет с белого на серо-синий. Видимо, мякоть вызревала, плодовое тело высыхало и гриб начинал источать споры. Смене пейзажа Антон был только рад. Ведь болото могло занимать гораздо более обширную территорию, а ему, полуголому, ночами идти было холодно. На толстой подушке из сухого мха спать оказалось гораздо теплее, да и вечно тащиться по щиколотку в воде надоело. Он не хотел ни о чём думать, зарываясь в толщу увядших растений под хлопки лопавшихся сероватых шаров. Споры, поднимавшиеся в воздух, походили на дым, слабый ветер сносил его в сторону, но больше никакого движения вокруг не наблюдалось. Усталость взяла своё, и Эдер мгновенно провалился в глубокий сон. Он безмятежно проспал почти двое суток и очнулся лишь оттого, что ему дико хотелось есть. На смену уже привычной тошноте наконец-то пришёл волчий голод. Спустя ещё несколько недель скарец мало походил на себя прежнего и весил столько же, сколько лет в тринадцать, а волосы, до того выпадавшие клоками, перестали лезть. Кто бы его увидел из прежних знакомых по Академии, ахнули бы — тощий, заросший, замотанный в остатки аккадского тряпья и едва прикрытый подобием травяной юбки, которую смастерил самостоятельно — его особая гордость. Узнать в нём прежнего студента можно было с огромным трудом. Кожа из-за особенностей местной флоры отливала синевой и стала липкой, волосы перепутались и висели сосульками. Поначалу Антон пытался их расчёсывать пальцами, но в итоге сдался и скрутил в хвост свои естественные дреды. Под ногтями, казалось, навсегда скопилась чернильно-серая грязь от спор, наводнявших округу, рёбра у него торчали, словно у скелета, запястья стали узкими, узловатыми, но при этом он чувствовал себя вполне сносно — по крайней мере, лучше, чем в первые дни в Сером Мире. Безобразная рана, которую приходилось несколько раз вскрывать, чтобы выпускать гной, затянулась настолько, что можно было выдерживать длительные нагрузки без особых последствий. Удивительно, сколько проблем в дикой природе доставляло повреждение, которое в его мире залечили бы за четверть часа! В минуты отчаяния Антон воображал себя первобытным человеком, раненым на охоте. Ему даже нравилось так думать. Это помогало отвлечься от неприглядной реальности. Одно утешало: судя по количеству людей, живущих сегодня в мирах Содружества, не все ранения для далёких предков заканчивались гибелью, многие из них выживали, иначе б человечества не существовало. Другой вопрос — относится ли Антон к тем нескольким процентам крепких ребят, которых ничего не берёт? С погодой везло. Если в Сером Мире и существовала смена сезонов, то он определённо попал в очень комфортную зону, ведь в Скаре на той же самой точке координат сплошные льды, непригодные для жизни. Там ледниковый период в самом разгаре. А в Новом Аккаде здесь же — знойная пустыня. Слава Великому Пользователю, этот мир не такой и находится на стадии интергляциала. До сих пор ему так и не встретилось ни одного живого существа, а единственные следы, что Эдер находил в округе, были его собственные. Вскоре и эта загадка разрешилась. Антон устроил себе временное жилище в корнях одного из, как ему казалось, деревьев, и обнаружил, что его «дерево» не что иное, как гигантский гриб древовидной формы, связанный через мицелий на многие километры вокруг с другими такими же грибами своего вида. Вероятно, все растения Серого Мира являлись грибами, которые однажды захватили этот мир и образовали гигантское симбиотическое сообщество размером с планету. Они не нуждались ни в опылении насекомыми, ни в переносе семян птицами, употребляющими их в пищу, впрочем, к большой удаче Антона. Так что отсутствие фауны никак не сказывалось на местном ландшафте, а значит, он был единственным живым существом на всей планете, способным перемещаться. И вторая удача состояла в том, что его желудок, родившийся в другом измерении и при других условиях, худо-бедно переваривал дары местной природы, позволяя ему оставаться живым в Сером Мире. Несколько раз Антон забирался довольно далеко, исследуя местную «саванну», но не нашёл там ничего, кроме очередных грибов, годившихся в пищу, и пары видов мхов. То есть примитивные травянистые растения здесь всё-таки существовали, но они существенно проигрывали основным хозяевам этой Земли. Постепенно Эдер научился бегать без остановок на большие расстояния. Бег ускорял осмотр территории и, по прошествии времени, стал привычным. Теперь ежедневным развлечением Антона было обозревать окрестность с утра и до глубокой ночи на предмет следов межмирового перемещения. Ночью в чёрном небе было больше шансов увидеть слабое свечение атмосферы над местом перехода, но пока ему удалось лишь пару раз заметить самое обычное полярное сияние без каких-либо характерных для перехода искажений. Шансы, что координаты местных точек перехода кто-нибудь когда-нибудь использует, чтобы посетить Серый Мир, были нулевые, а о том, что он сюда «прыгнул», знал только Заку-Умум. Лугаль вряд ли кому-либо расскажет об этом и, скорее всего, давно считает его мёртвым. А если он и задумает пройти через аккадский ангар первого типа с риском для жизни, то только ради того, чтобы добить Антона. Самым сложным оказался не поиск пропитания и не период ранения, когда он считал, что до вечера не доживёт, а пустота. Пустота и тишина, лишь иногда разбавляемая звуками дождя и ветра. Теперь Антон часто разговаривал сам с собой, не всегда замечая, думает ли он про себя или произносит свои мысли вслух. Он любил говорить с теми, кого знал прежде, и о ком было приятно вспоминать. Это были бесконечные диалоги с воображаемыми людьми и иногда с собственным «я», чтобы не ощущать бессмысленности происходящего. Что толку, что он выжил, если его никогда не найдут и ему ни за что не вернуться к обычной жизни? Уж к чему Эдер никогда не стремился, так это к жизни отшельника. Одно дело, когда ты ограждаешь себя от людей, сидя посреди научного мегаполиса в Нью-Амстере, попивая кофе за рабочим столом и разглагольствуя о том, как ты устал от социума, и совсем другое стать единственным живым существом, способным мыслить, на всю планету. Впрочем, если б он каким-то чудом спасся, то к обычной жизни вряд ли бы легко вернулся. Ему наверняка понадобилась бы помощь психотехника. Как банально! Трагедия всей его жизни — обман, предательство, увечье, боль, физическое надругательство, которое поселило в нём вечный страх, а какой-нибудь штатный медик, положенный ему по закону, отправит его к мозгоправам со словами «вам необходима помощь». Да, Содружество обязано предоставить личного психотехника, чтобы пострадавший мог пройти курс восстановления. Наверное, потом и психотехник заявил бы ему что-то наподобие: «Вы слишком долго прожили в изоляции, вам необходима наша помощь». Но беда в том, что страх перед Новым Аккадом, который засел глубоко внутри, въелся в кожу, напитал кровь и кости, никогда полностью не отступит. Антон никогда бы не излечился полностью. Но… он бы научился. Научился бы с ним справляться, контролировать его. Возможно, его бы посадили на препараты до конца дней… всё это ерунда в сравнении с тем, что можно застрять в Сером Мире навсегда. Эдер поднял лицо к небу и загородился ладонью от слепящей двойной звезды — местного солнца. По его подсчётам часа через четыре начнётся закат одного из светил. Следом за горизонт уйдёт его огненная пара, и мир вокруг ненадолго погрузится во мрак. Некоторых звёзд в этой вселенной не существовало, как и планет, но голубоватая Венера поднималась по утрам всё в том же месте. Он слышал в своей голове голос Третьего Принца: «Звезда Диль-бат в месяце дуузу на Западе. Мушшасага — означает Двухголовый Змей. В это время она с ним связана. Ты не знаешь наше небо, поэтому не видишь ничего, но звезду богини-то ты в состоянии отличить?..» Антон тогда доказывал Липиту, что есть такая вещь, как навигатор в интерактивной панели, который ему в мгновение ока укажет и его собственное местоположение и ещё покажет карту звёздного неба, даже если всё затянуто облаками. — Это ты меня сейчас глупцом назвал? Тот, кто без Маар-Шари и шагу не может ступить в пустыне? Антон сказал, что глупо заучивать названия звёзд и направления, если есть навигатор. Что гораздо полезнее знать, как работают ангары перехода, и что Венера, которая по-аккадски звалась Диль-бат, вовсе не звезда, а планета, да и созвездия Двухголовый Змей в официально принятом в Содружестве стандарте не существует. — Да и плевать, что у вас и как называется. Даже если я пальцем ткну в каждую точку — толку не будет. Ты — бездарь! Тебя бесполезно учить, всё равно не сумеешь найти нужное направление! И всё-таки он нашёл, стоило ночи вступить в свои права. Раненый Липит-Энлиль научил его. Этот невозможно заносчивый и на первый взгляд бестолковый принц, сам того не зная, спасал ему сейчас жизнь. Как жаль, что у них так ничего и не вышло. Антон грустно улыбнулся, вспомнив, как на подходе к становью измученный ранением Липит, до этого почти без сознания висевший на шее у коня, взял волю в кулак, гордо выпрямился и с поистине царским величием въехал в лагерь своего врага — Бэл-Энлиль-Уцура. Бэл… Зачем он вспоминает его? Зачем не забыл причудливого имени и взгляда по-тигриному жёлтых глаз. Давно не беспокоившая рана резко разболелась, будто одна лишь мысль о принце заставляла её открываться. Антон остановился, сжал от боли зубы и прикрыл рукой безобразный шрам под ребром. Нет. Он давно излечился, остался один рубец. Почему же сейчас? Его согнуло пополам, настолько сильно дёргало под ладонью, будто в нём заново зреет нарыв. — Дерьмо! — выдохнул он, опускаясь на землю. Дыхание удалось восстановить с трудом. Боль не сразу отступила. Слабое зелёное свечение появилось внезапно намного правее красовавшейся над горизонтом Венеры. В считанные секунды оно вспыхнуло, образовав нехарактерную для этого природного явления спираль, а затем также резко исчезло. Антон зажмурил глаза, откинулся назад, сминая мох и ломая тонкие ножки светящихся грибов, и безумно рассмеялся. Всё ещё зажимая бок рукой, он не обратил внимания на горячие слёзы, мокрыми дорожками потёкшие по пыльной коже. Они сползали вдоль висков, затекали в уши, неприятно щекотали шею. Больше всполохов не наблюдалось. Если кто-то и совершил переход в указанных координатах, то его давно там нет. Когда вновь какой-нибудь отчаянный турист или исследователь вспомнит про Серый Мир и решит попытать счастья именно в этой точке? Он здесь уже полгода, а такой всполох увидел впервые. Безусловно — большая удача, но недостаточная для того, чтобы вернуться домой…

* * *

— Сожмите руку! Безвольные пальцы едва ли дёрнулись, но доктор всё же приветливо улыбнулся мужчине, распростёртому на кровати — профессиональная привычка, никак не связанная с его отношением к больному. С таким же успехом он мог улыбаться и трупу. — Уже намного лучше. Попробуйте ещё раз! — пугающе-безмятежно продолжал мужчина, будто пациент откликается. Результат был всё тем же. Датчики не изменили ни на секунду своего монотонного, едва слышимого пиликания, а человек на постели не пошевелился. Тогда медик отметил что-то в своём синтетическом листе, встал, почтительно поклонился и вышел из залы. Трубки, сердечный стимулятор, аппарат, перекачивающий кровь, бесконечные капельницы и регенераторы, лишь бы не дать больному умереть — вот и весь сказ. Едва дышавшее существо, которое вряд ли было в состоянии понять, что всё ещё живо — это всё, что осталось от славной двадцать пятой династии Аккада. Странно, почему он до сих пор не умер? После того, что случилось с этим телом, выжить — большая глупость. Себе бы такой участи доктор не пожелал. На выходе его уже поджидали. Этот страшный человек — сын генерала Эметуара, ставший причиной происходящего теперь в Аккаде. Наверняка, у него были свои причины на то, чтобы не дать отпрыску Набу-Куддури-Уцура умереть. Вместе с Кинумом они работали достаточно давно, пока тот был ещё вардумом, так что методы бывшего дворецкого доктора не удивляли. — Заку-Умум-Руби, — почтительно прижав руку к груди, согнулся в глубоком поклоне мужчина. Впрочем, на такое приветствие тот отреагировал с раздражением. — Перестань, Авиил-Даму! Это лишнее. Ну? Что скажешь? Как он сегодня? — Вряд ли стоит обсуждать это здесь. Доктор многозначительно обвёл глазами стоявших по периметру стражей. Безусловно, это были люди лугаля, но кто знает, что за мысли бродят в их головах? Заку-Умум нахмурился и указал на массивные двери зала переговоров, куда ему принесли трапезу. Авиил-Даму проследовал в зал, и вскоре они сели за небольшой приземистый стол, уставленный едой и кувшинами с питьём. Лугаль собирался, наконец, позавтракать. С позавчерашнего утра он ничего не ел — столько дел требовали его внимания. И вот только сейчас удалось найти время для трапезы. — Я бы предпочёл кофе, — негромко уведомил врач мальчишку-вардума, прислуживавшего за столом, краем глаза следя за тем, как лугаль подсыпает себе в питьё стимулятор. — Мой руби, вы на ногах с четырёх утра. На вашем месте я бы поберёг сердце. — Я почти верю в твою заботу, достопочтенный, — усмехнулся Заку-Умум, выпив залпом препарат, — но ты не на моём месте. Вряд ли тебе так интересно моё здоровье. Говори уже! Сегодня Заку особым терпением не отличался. На вардума, суетившегося у стола, лугаль внимания не обращал. При рабах он спокойно обсуждал подобные вещи. Дворцовая стража тоже вряд ли стала бы болтать, так как мало кому приходило в голову передавать разговоры Заку-Умума на сторону, ибо все, кто так делали, давно кормили червей, но всё-таки солдаты в большинстве своём мушкенумы, а это не то же самое, что бесправные амтум и вардумы, которых не жалко пускать в расход. — Увы, мой руби, я могу сравнить его разве что с творением великого Абба… — склонил голову доктор, прижав кулак к груди. Заку мрачно хмыкнул, оценив медицинский «юмор». Абба считался богом растительности, так что Авиил-Даму открыто намекал, что его пациент ничем не отличается от травы вдоль садовых дорожек. — Сколько времени потребуется для восстановления? — Это одному Энки известно. — Даму развёл руками. — В нём есть жизнь, но он её не осознаёт, если так понятнее. — Ты говорил, что принц начал есть сам, — возразил Заку. — Плотоядная Дионея тоже схлопывает створки, когда в неё попадает муха, и питается ею, но это не значит, что цветок совершает подобное действие сознательно. Мне нечем вас порадовать. Заку-Умум на мгновение изменился в лице, но очень быстро скрыл свою реакцию за маской насмешливой невозмутимости, с аппетитом вгрызаясь в мягкую лепёшку с мясом. Доктор едва пригубил кофейную горечь из серебряной чашки и аккуратно отставил её в сторону. В отличие от старого Ур-Лугаля-Эдиннэ, верой и правдой служившего при дворце долгие годы, Авиил-Даму появился тут относительно недавно — по приглашению самого Заку-Умума, что о многом говорило. Генные модификанты, убивавшие год за годом Владыку Набу, были его рук делом. Для их производства кое-что он позаимствовал в Аттарии, кое-что добавил сам и заработал себе наказания на сотню казней вперёд, при условии, что однажды вскроется правда. А правду знал только лугаль Заку-Умум. Теперь, когда прежний Владыка умер, а наследники обезврежены, таиться не было смысла, ибо не существовало доказательств причастности к столь тёмному делу ни Авиила-Даму, ни самого лугаля Урука. Бывший дворецкий постепенно везде расставлял своих людей, пока прислуживал Бэлу. Это заняло не год и не два. Звание доктора для Авиила-Даму было скорее прикрытием, полуправдой, так как при той массе нелегальных вещей, которыми он занимался, впору его было называть иначе — незаметным убийцей. Он был верен его покойному отцу, Эметуару, а теперь, в некотором роде, был верен и ему. — Достопочтенный, — Даму осторожно положил ладонь рядом с рукой Заку-Умума. — После такого… никто не может пребывать в сознании. Чудо, что руби вообще открыл глаза. Мог бы и того не делать. Я не знаю, на что вы надеетесь и зачем это нужно. Не проще ли отключить аппараты? Заку-Умум длинно выдохнул, прикрыл глаза, и на его скулах заиграли желваки. Стараясь унять ярость, клокотавшую внутри, он криво улыбнулся и схватил ладонь Авиила-Даму, сжав её до хруста. Доктор вскрикнул и тут же притих, переживая боль. — Ты не понял меня, достопочтенный, — с отчётливо различимой угрозой в голосе произнёс Заку-Умум, пока тот корчился в его хватке. — Младенцы слишком слабы. Они часто умирают по неизвестным причинам. Могут погибнуть даже, не покинув материнского лона, а этот руби… — он кивнул в сторону выхода, имея в виду больного, оставшегося в спальных комнатах, — моя гарантия безопасности. Делай что хочешь, Авиил-Даму, но чтобы он дожил до рождения следующего Маар-Шари этой проклятой династии! Доктор помрачнел. По правде говоря, он боялся Заку-Умума, как огня, прекрасно зная, на что тот способен, да и то, с каким удовольствием бывший раб облизнул губы, пока ломал ему кисть, лишь подтверждало его опасения. Случись что с пациентом, Заку лично вытрясет из него душу, используя весь арсенал пыточной просто так, ради собственного удовольствия, а не потому, что хочет услышать от него нечто ценное. — Прости меня, достопочтенный. Я всё понял, — хрипло произнёс Даму, стараясь, чтобы голос его не дрожал. — Приложу все мои усилия. — Не сомневаюсь, — тепло улыбнулся ему Заку-Умум. — Ты же ничего глупого не замышляешь, ради собственного же блага? — и доктор отрицательно покачал головой. Он не раз видел, как после таких фраз Кинум-Вардум ломает не только руки неугодных, но и их несчастные шеи, с лёгкостью, будто тела их сделаны из сухих ветвей. Для Заку-Умума достаточно одного подозрения, чтобы приговорить человека к смерти. Он не любил бесполезных. Глаза его всегда оставались безжизненными и чёрными, точно провалы в преисподнюю, и жалости ждать от него не приходилось. Тот, кто считал, что Заку нравилось быть вардумом Бэл-Энлиль-Уцура, был попросту глуп. Что за блажь такого опасного человека сделать личным вардумом божьего ребёнка?! Впрочем, за ошибку свою Владыка Набу расплатился сполна, как и вся династия Аккада, и теперь в Главном Дворце готовились к пышным похоронам.