Бэл

— Уже кое-что. С этим можно работать. Глен с довольной физиономией сделал круг почёта вокруг Антона, нервно подёргивающего плечами. Пиджак поверх рубашки ужасно жал. — Это дерьмо собачье, а не «с этим можно работать», Глен! — вспылил Антон, вытягивая шею и пытаясь сделать воротник более свободным. — Угомонись, — бесцеремонно хлопнул его по спине секретарь. Прошло полгода с тех пор, как он взялся за главу «Эдер Индастриз», и результат был налицо. Регулярные посещения врачей, занятия с психотехником, новые направления в бизнес-планах и полноценный сон — всё это он обеспечил своему начальнику. Шесть месяцев — очень маленький срок, но Глен по праву мог бы гордиться своими достижениями, а ему всё время было мало. Порой он так выбешивал, что Антон кидался на него чуть ли не с кулаками, чего никогда прежде себе не позволял ни с кем другим. «Это перенос, — со спокойствием удава заявлял Глен, давая сдачи, — кто я для тебя сейчас? Тот чувак, что обидел тебя в Аккаде?» Ну, после этого они больше не разговаривали, а дрались до победного. Как правило, Антон выигрывал, потому что состоял из одних сухожилий. Глен слал его во все места и уползал залечивать ссадины в соседний отель. — И волосы мешают! — пожаловался Эдер, сдув прядь со лба. Он чертовски скучал по своей лысой голове, когда о шевелюре напоминал только тёмно-русый контур на коже. Тогда он себе нравился больше, чем сейчас. Лоуренс же говорил, что так он похож на маньяка, что выглядит привлекательно только для особо больных на голову людей, и если он именно таких хочет привлечь к своей деятельности, то он на верном пути. Вместе с отросшими волосами лицу Антона возвращалась былая мягкость, которую активно культивировал в нём Глен, чтобы не отпугивать потенциальных вменяемых партнёров. То, что при этом он выглядит, как откровенная жертва и блядь, секретаря ничуть не волновало. «Трогательные кудряшки, — отвечал он на все его протесты, поправляя пряди, — и нет, длиннее нельзя, и не бриться нельзя. Тогда ты становишься похожим на этого древнего пострадальца, которого распяли за манию величия и неприятие официальной идеологии, а нам такого дерьма не надо…» — Это идиотский форум, Глен! На него можно в джинсах припереться, а ты из меня лепишь хер знает что! — Теперь ты похож на бизнесмена, а не на только что вышедшего на свободу убийцу, — безапелляционно отрезал Глен, вытаскивая из сумки старомодный галстук. — Мы договорились отрепетировать речь при полном параде. —Нет! Стоп! — Антон сделал пару шагов назад и выставил вперёд руки. — Это дерьмо на меня ты не наденешь! — Я же не предлагаю тебе связать руки и трахнуть, Тони! Это просто чёртов галстук!!! Не будь идиотом! — Мне кажется, или он вышел из моды пару тысяч лет назад? Глен недовольно фыркнул и перебросил полоску ткани из левой руки в правую. — Традиции! — отмёл он все возражения. — Эти надутые снобы любят традиции. Им плевать, что у тебя в голове. Для начала — достойный внешний вид и бла-бла-бла… — Я не смогу… — сокрушённо выдохнул Антон, отходя поближе к бару. Он уселся на стул и расстегнул пару верхних пуговиц. Любая другая одежда, кроме смарт-футболок, душила и в прямом и в переносном смысле. Рядом с ним приветливо распахнулась дверца бара, являя на свет бутылку виски и стакан. — Эрика?! — строго окрикнул Глен. Чёртова система потакала всем капризам своего главного пользователя и плавилась лютой ненавистью к вечно расстраивающему его Глену. — Я переживаю за господина Эдера, — ровным тоном «сообщила» система из скрытых под потолком динамиков, но бар всё-таки закрыла. Теперь спорить с Гленом при хозяине она не решалась. Пару раз Антон под влиянием проклятого захватчика территории переводил её в режим гибернации, и Эрике хватило. — Она тебя спаивает. — Глен ткнул пальцем в воздух, и в этот момент ему в ногу врезался робот-пылесос. — Ч-чёрт! Эрика!!! Убери эту дрянь! Антон прыснул со смеху и всё-таки протянул руку к тут же открывшемуся бару. Алкоголь ему сейчас не помешает, хотя с препаратами его крайне не рекомендовал мешать Мьёлнер — его психотехник. Тот ещё тип. Странный донельзя, и, видимо, ещё более сумасшедший, чем сам Антон. Только поэтому он согласился работать с ним над адаптацией. — Не хочешь поправить… алгоритм? — поинтересовался Глен, раз пятый отбрасывая ногой настырного робота. Эрика умела упорствовать. Её ресурсы в этом плане были неограниченны, и настойчивость, с которой уборщик бился в его голень, поражала воображение. — Он считает тебя мусором, — скептически выдал Антон, наливая себе виски, — а эту херню, — он указал на себя и на костюм, — полным дерьмом. Да и сама затея идиотская, Глен! Меня заебало это всё! — Да пошёл ты нахер, Тони! Средний палец, пинок по роботу и исчезновение с «поля боя». Эдер досадливо цокнул языком и долил стакан до самого края. Похоже, сегодня он в очередной раз напьётся. Они ругались, наверное, уже миллион первый раз, но почему-то Антона это каждый раз расстраивало, несмотря на то бешенство, что порой будил в нём его секретарь. Он проследил, как за Гленом закрывается раздвижная дверь, и приложился к стакану. Младший Лоуренс был слишком гордым, чтобы даже за те деньги, что платили ему в «Эдер-Индастриз», терпеть поганый характер босса. И откуда только что берётся? Глен считал себя охренительным специалистом в области стратегии ведения бизнеса, и в его компетенцию не входил разве что подбор нижнего белья клиента. Конечно, Антон был безумно благодарен Алеку, что тот сдал его на поруки брату, но иногда его хотелось прибить. Имидж, как неотъемлемую часть повышения продаж, Глен ставил во главу угла, и плевать он хотел на любые возражения Антона. В отличие от Алека, его нытьём взять было невозможно. Частенько он говорил, что, желая помочь, окружающие (Эрика и Алек, именно в таком порядке) окончательно разбаловали и без того капризного и нездорового человека, а ему теперь приходится расхлёбывать всё то говно, которое усугубилось от такого дурацкого потакания заскокам. «Ты давно не пострадалец, а разленившийся псих, который упивается своей ненормальностью, не желая ничего менять!» — орал он в последний раз, когда Антон пропустил встречу с потенциальными инвесторами. Тогда его всплеск ничуть Эдера не тронул. Он равнодушно поглощал виски, ковыряясь в очередном алгоритме для старого ангара. Что ж, работа в наличии у него всегда имелась, и спрятаться за ней ничего не стоило. Вот только, чтобы двигаться дальше, требовалось что-то менять. И этим чем-то стал почему-то сам Антон. Так уж вышло, что надёжность компании в сфере путешествий между мирами у конечного потребителя ассоциировалась с традициями, и все ведущие конгломераты играли на связи «с корнями», как они это называли, доказывая свою надёжность. На очередном форуме, куда съезжались основные представители бизнеса, заправлявшего системами межмировых перемещений, впервые за всю историю его существования объявили «день открытых дверей». То есть, со своими проектами и инновационными предложениями в данной области могли выступить любые мелкие компании, прежде считавшиеся чуть ли не теневым сектором в этой сфере, и такой уникальный шанс нельзя было пустить коту под хвост. «Это же новые возможности, Тони! А главное — возможность наконец легализовать своё дело. Ты не можешь вечно прятаться за чужой голограммой и ходить по лезвию ножа!» Вообще Глен искренне болел за его дело и за него самого, хоть и не признавался. И мотивацию его Антону понять было трудно, как и мотивацию Алека. Он до сих пор не верил, что кто-то просто так может желать ему добра. «Ты платишь мне достаточно, чтобы я был вечно на твоей стороне», — не желая напрасно убеждать его в своей искренности, лишь повторял Лоуренс, давно махнувший рукой на мнительность босса. Ему было не объяснить, что для Глена этот вызов, история Эдера — дело чести, и теперь, даже если тот перестанет ему платить, он никуда не уйдёт, предпочитая довести дело до победного конца. На всех торговых площадках «Эдер-Индастриз» Антона представляла голограмма — голубоглазый блондин двухметрового роста, больше напоминавший какого-то киногероя, чем собственно сам оригинал. Мьёлнер долго допытывался — это ли альтер-эго его пациента. Устав слушать о подавленной агрессии, Эдер раскрыл секрет. Оказывается, своё представление о людской красоте имела домашняя система Антона, Эрика, а ему было глубоко пофигу, какая именно картинка будет разглагольствовать вместо него на общих собраниях. В офисе все, кому надо, знали, как выглядит начальство. Словом, рьяного рвения секретаря поставить его на ноги Антон не понимал, особенно, учитывая их весьма странные взаимоотношения. Как-то раз Эдер допился до того, что завалился к Лоуренсу в комнату с намерением как следует трахнуться, но тот ожидаемо ему отказал. Он сокрушённо покачал головой и объяснил, что в его планы не входит мешать личные отношения и работу, даже если бы он не был натуралом. Дело принципа! Кажется, в тот день был первый раз, когда Антон по-настоящему разозлился. Он велел Глену выметаться к чёртовой матери и вообще вёл себя, как обманутая жена. Потом было жутко стыдно. Вообще за всё сразу. И за член наперевес, и за то, что посчитал Глена достаточно беспечным, чтобы завалиться с ним в одну койку. Никогда Антон не ощущал себя настолько убого и неловко, а потому закатил грандиозный скандал, так ему несвойственный. Идиотский стыдный скандал. Лоуренс действительно собрал вещи и ушёл в неизвестном направлении. Антон, как водится, нажрался, посыпая голову пеплом и ненавидя себя пуще прежнего, и пропустил два сеанса с психотехником. Естественно, он перестал пить таблетки и провёл несколько незабываемых дней, устраивая под столом в гостиной очередной «лагерь в Сером Мире», заваливая пол крекерами и мешаниной из тряпок. Мьёлнер потом пояснил, что таким образом он уходит от ответственности за идиотское поведение, сбегая в воспоминания, когда приходилось бороться за себя ежедневно, и интуитивно устраивая «нору», в которой от стыда этого можно скрыться. Всё это звучало довольно тупо, но на очередной виток самобичевания он уже не вышел, так как они проработали и эту реакцию. Благо, во время его срыва Эрике хватило электронного ума не наводить панику и не звонить Алеку, и то был существенный плюс. У админа недавно родилась пара замечательных дочек, и отвлекать его лишний раз от его обыденной суетливой семейной жизни не стоило, хотя очень хотелось. Глен пришёл день на пятый сам, перебесившись. Эрика его впустила, потому что, как обычно, не представляла, чем помочь основному пользователю, пребывавшему в мире иллюзий, и уже начала паниковать, архивируя и перенося данные на резервный сервер на всякий случай. По её прогнозам вероятность того, что «господин Эдер» спалит свой дом к чертям собачьим, возросла на два десятка процентов с тех пор, как он принялся курить, не выходя из своего укрытия. Несколько раз он засыпал с сигаретой в руках, и уборщику еле-еле удавалось своими манипуляторами забрать тлеющий окурок во избежание катастрофы. Конечно, всегда можно было включить систему пожаротушения, но иррациональный страх всё равно присутствовал. Такой её создал Пользователь. Со временем Антон и Глен приноровились друг к другу и конфликты вышли на новый уровень. Антон больше не впадал в безумие, научившись переживать стрессовые ситуации в рамках нормы, а Глен всё больше демонстрировал свой профессионализм, многое спуская на тормозах. Но с проклятым пиджаком он упёрся как баран. Ему казалось, что Антон в этой хренотени выглядит бесподобно, и даже у него, у Лоуренса, несмотря на его исключительно гетеросексуальный вкус, вызывает восхищение. — Ты как блядская конфета! Не все главы корпораций мужчины. Некоторые принимают решения глазами. — Вот именно! Блядская! — возмущённо орал в ответ Антон. — И тебе пора кого-нибудь трахнуть. Я тебя уже боюсь… — Да пошёл ты! В общем, очередная ссора. Будь они любовниками, возможно, всё было бы проще. Но, увы, они были друзьями… Антон улыбнулся и отпил несколько глотков. — Эрика! — крикнул он в пустоту. — Набери Глена. Не надо ему в тот грёбаный отель. И помни о гибернации, не пытайся меня обмануть. — Уже набираю, господин Эдер, — покладисто согласился дом.

* * *

Заку-Умум смотрел, как его подопечный поедает мясную кашу. Принц уверенно сидел на полу и черпал варево рукой, не то что в самом начале. Иногда он шумно облизывал ладонь, и выглядело это отвратительно, а иногда, совсем как прежде, выуживал куски мяса из похлёбки и аккуратно отправлял в рот двумя пальцами. И казалось, что с ним всё в порядке, что он вот-вот взглянет на Заку-Умума и гневно велит ему убраться к Нергалу из своих подземных покоев. Дворецкий устал гадать, слышит тот его или нет, поэтому завёл привычку разговаривать со своим пленником обо всём на свете. Он часами объяснял ему, в чём его отец, Владыка Набу, просчитался, что сестра его — Светлейшая Нинлиль — оказалась наиболее дальновидной из всего выводка ненавистной династии. Что глупо было устраивать такую суету вокруг того сопливого скарца, которого и вардумом-то назвать было сложно — не приспособлены люди Содружества для такой жизни. Они не понимают, что значит принадлежать кому-то другому и как это нужно делать. Да и в наложники Каннишу-Ахху годился разве что кому-то столь же слепому и дурному, как оба младших принца. Наверное, никогда прежде Заку не говорил столько правдивых слов наедине с царским отпрыском, как в последнее время. Будь тот в себе, за такие откровенности дворецкого непременно ждала бы смерть. Сперва осознание сего факта развлекало, но вскоре беседы эти приелись и стали чем-то обыденным и само собой разумеющимся. Говорить со стеной порой утомляло, и Заку не понимал, чего ищет тут, каждый раз сбегая в казематы от навязчивых законников и мушкенумов, которых по любому вопросу теперь отправляли к нему, будто он один отвечает за безопасность дворца. Пустая комната и безучастный ко многому принц устраивали его больше, чем суета верхних покоев. Но, в отличие от своего бывшего воспитанника, он всегда помнил, что важно, а что нет, просто… порой уставал от свалившейся на него ответственности. Разрушать было проще. Иногда лугаль Урука даже скучал по тем временам, когда делал вид, что готов пойти на любую жертву ради глупого руби Бэла, а ещё он снова и снова вспоминал того никчёмного скарца, которого волей случая так и не смог растерзать, и теперь от этого испытывал неясную радость. Прикладывая пальцы к глубокому шраму на пояснице, который мог увидеть разве что в зеркале, Заку вспоминал ту тянущую боль, тот азарт, удивление и восхищение, которые испытал, когда засранец воткнул в него его же собственный нож. Вытащил из себя и воткнул в него, заставив лугаля испытать нечто более интимное, чем если бы они переспали. Чистый экстаз! Порез заживал хорошо. Заку был довольно крепким человеком, да и подозревал, что Авиил-Даму иногда подсовывает ему в еду регенераторы — для того не составило бы особого труда принести в рукаве что-нибудь эдакое. Но пока тот не собирался его травить, всё было в порядке. Вот только едва затянувшийся порез ему приходилось несколько раз расковыривать, раздирать, чтобы лекарства не портили естественную картину. Доктор однажды застал его за этим занятием, приподнял бровь и лишь скептически произнёс: «Ты настолько сентиментальный?» У Заку не входило в привычку откровенничать с кем бы то ни было, кроме безмолвного пленника, но тут нужно было быть полным дураком, чтобы не догадаться, что лугаль помешался на той бестолковой ране. Откровенно говоря, всякого рода извращениями господина Даму было не удивить. В Аттарии всякое любили, но прежде он считал, что Заку-Умум любит причинять боль, а никак не получать её. Выходит, ошибся. Бэл-Энлиль не имел ни малейшего понятия о том, что это Кинум-Вардум выбрал себе Антона первым. Вардум, проверив данные на всех студентов с потока Бэл-Энлиля, сказал ему одно слово тут, другое там, и вот уже на вилле его «господина» тот, кого никто не будет искать. Авиил-Антон… Заку-Умум так и не позволил залечить с помощью обычных средств свою рану. Ему нравилось вкладывать в короткий шрам пальцы в минуты особого беспокойства. И об этом он тоже рассказал безучастному руби, день за днём бездумно ползавшему у его ног. Достопочтенный Даму уверял, что это чудо, что тот половину вещей делает самостоятельно, а с другой стороны — так и должно быть, потому что подобные случаи, когда люди выживали после таких операций, были крайне редки, и статистики по ним мало. И всё же лугаля не устраивал медленный прогресс. Он хотел результата. Наследник должен был быть похож на безумца, а не на жертву экспериментов, чтобы придать всей задумке дворецкого хоть какую-то законность. Увы, пока что принц выглядел так, будто… будто ему сделали лоботомию, иначе и не скажешь, и это обстоятельство весьма затрудняло планы. Доктор говорил, что физически с его пациентом всё в порядке. Возможно, дело в шоковом состоянии из-за резких изменений в строении. Лугаль всякое пробовал, даже перешёл однажды черту, за что получил отповедь от достопочтенного Даму. Безрезультатно. Зато теперь терпкий вкус запретного плода каждый раз напоминал о себе небольшим напряжением в нижней части, стоило ему прийти в роскошную камеру. — Ты бы мог хотя бы спасибо сказать, — оттягивая миску в сторону, сквозь зубы процедил Заку-Умум. Смуглые пальцы пленника так и не отцепились от её края, так что в итоге лугаль чуть не облился её содержимым в попытке отнять еду. Идиотизм! Не было никакой необходимости в том, чтобы он снова и снова приходил сюда. Его методы не помогали, а лишь вредили, о чём не раз заявлял аттариец. Но он же ведь не резал принца до крови, не бил, не делал всю ту массу вещей, которую мог бы, задумай он получить удовольствие от чужих мучений и сотворить нечто непоправимое с его телом. Нет, лугаль себя не обманывал. Порой он просыпался с диким стояком после очередного кошмара, в котором забивал проклятого наследника двадцатой династии насмерть. То он душил его голыми руками, то погружал нож под рёбра — и каждый раз возбуждался, словно двадцатилетний. В реальности же Заку-Умум такого никогда бы не пожелал. По крайней мере, не сейчас. Его искажённые чувства походили на неясную обиду, которая находила выход в мире грёз в виде убийства последнего представителя Двадцатой династии. В реальности же лугаль хорошо осознавал, что Владыка Набу — это одно, а его младшие сыновья — совсем другое. Двое старших покойников, Зуэн и Никхор, хотя бы были воинами, возрастом почти равными самому Заку-Умуму. Их бы он убил сотню раз, не задумываясь, хотя и одного раза хватило. Их не было жаль. Скука и раздражение, присыпанные тревогой. Было одно средство, которое безотказно помогало избавиться от них. Лугаль дёрнул пленника на себя, пачкаясь чёртовой кашей и засовывая руку далеко под подол простой белой канди, в которую тот был наряжен. Миска с грохотом покатилась по полу, разливая своё содержимое. Мягкие гениталии в ладони обожгли жаром кожу. Сжать кулак, и руби заорёт как резаный. Возможно, после потеряет сознание, но это реакция раненного животного, угодившего в клетку, а не человека, обладающего собственной волей и сознанием. Лугаль уже пробовал. Это оказалось не так забавно. Заку всегда ненавидел отсутствующий взгляд на до боли знакомом смуглом лице. Гримаса боли длится недолго и не даёт ощущения вседозволенности, а вот возбуждение, чужое возбуждение — о, им можно наслаждаться бесконечно. Несколько раз перекатив в руке яички, Заку несильно сжал безучастный член. Принц дёрнулся и замычал. — Не нравится? — скривился лугаль в подобии улыбки, придавая своим движениям монотонность. — Ничего. Это только поначалу. Всегда у нас так, верно? Видишь, не такой уж ты неприкосновенный. Я столько раз тебя трогал, будучи свободным, и до сих пор жив. Парадокс, верно? Сейчас ты у меня запоёшь. Запоёшь соловьём, руби! Раз… два… три… четыре… пять… Оттянуть крайнюю плоть, вернуть на место, оттянуть и вернуть, снова и снова, удерживая другой рукой напрягшееся тело на месте. Вот он — отпрыск великой династии, извивается в его руках и прямо сейчас зависит только от его милости, от сиюминутного каприза. Ходячая гарантия его, лугаля, неприкосновенности, гарантия власти над светлейшей Белет-Нинлиль, поэтому нельзя… убивать его нельзя, но кто сказал, что запрещено трогать? Главное — одинаковый ритм. Ритм, который виток за витком будет накапливаться внизу живота, пылать жаром, выливаясь в физическое возбуждение, вызванное чисто механически. Так работает тело, минуя сознание. Телу совсем не чужды удовольствия. Оно к ним стремится. Например, руби очень полюбил шоколад. Как-то раз Заку ради эксперимента засунул ему в рот кусок, когда тот учился жевать, а не только заглатывать пищу. С тех пор стоило зашуршать обёрткой, как принц замирал и, глядя мимо пришедшего, ждал угощенья. Это было и мерзко, и весело одновременно, наблюдать за унижением такого гордого представителя высшей аккадской знати, некогда блиставшего при дворе. Заку-Умум усилил нажим, чутко реагируя на малейшие изменения в чужом дыхании. Вскоре природа возьмёт своё. Плоть в его пальцах начала твердеть, наливаться кровью. Бордовая головка показалась из кулака. Прозрачная капля выступила из щели, увлажнив нежную бархатистую кожу, и Заку собрал её большим пальцем, размазывая по поверхности. Ещё немного, и принц начнёт нетерпеливо проталкиваться в стиснутый кулак, изгибаться и дрожать в его руках, как последняя сучка, а затем… затем он изольётся в подставленную ладонь и, может, даже заплачет. И Заку-Умуму придётся бежать отсюда бегом, чтобы не соблазниться возможностью трахнуть уродца прямо здесь, на полу. Пар лугаль потом спускал в гареме, отловив какую-нибудь наложницу, которыми в своё время так щедро делился Бэл-Энлиль. Нинлиль бесилась, когда он так делал, но запретить ему использовать наложниц в подобных целях напрямую не решалась. Она боялась вчерашнего раба даже сильнее, чем прежде, хоть и старалась этого не показывать. Принц застонал, забился в руках Заку, откинув голову ему на плечо и впервые за последние годы встретился с ним затуманенным взглядом. На долю секунды показалось, что он понимает, что происходит. Этого хватило, чтобы звёзды взорвались у дворецкого в груди. Заку потянул назад за чёрные волосы и впился в подставленную шею, оставляя следы зубов. Собственный член упёрся наследнику двадцатой династии в спину и готов был взорваться. Руби вздрогнул всем телом, напрягся, и замер, пачкая его пальцы густой тёплой спермой. — Нергалова херь! — выругался Заку-Умум, вжимая его в себя изо всех сил. Судорожный вздох, стиснутые зубы. Сегодня он не выдержал и излился следом, испортив одежду точно подросток. Едва слышный выдох, слетевший с пересохших губ. Их маленький секрет… Маленький и до безумия возбуждающий. Такой же возбуждающий, как близость смерти или плеть Данн-Ум-Руби на плечах, когда тот выходил из себя. — Вот так… Вот так лучше. Таким ты мне больше нравишься… — выдохнул лугаль в тёмный затылок. Кинум всегда получал особое удовольствие от того, что балансирует на пике, что мучается, желая войти в ненавистное тело, но не делая этого из принципа. Наверное, если бы Заку-Умум душил его в этот момент, то непременно бы кончил, ощущая, как под пальцами трещат кости, как ломается кадык, как принц задыхается под ним, но, увы — убить его можно было лишь раз, а пленник нужен был живым, так что собственная несдержанность сегодня стала сюрпризом. Возможно, не стоило кусать его за плечо, вкус крови на губах лишал лугаля последнего контроля. Заку старался не оставлять следов от их совместных «игр», дабы не раздражать лишний раз доктора. Потому что Авиил-Даму снова начнёт орать, что руби нужен покой, что своими выходками он загоняет принца обратно в слабоумие, что Даму бросит к Нергаловой матери все эти попытки исправить то, что Заку-Умум так старательно ломает, и что никакие методы не сработают, если тот не уймёт своей блядской похоти. Конечно, Авиил-Даму не столько беспокоился о пациенте, сколько о себе, потому что стоило чему случиться, как крайним вышел бы сам доктор. Достопочтенный давно смекнул, что лугаль Урука в разы безумнее него самого и держит его в живых только ради принца, с которым носится как курица с яйцом. Аттарийские генные модификаторы Заку-Умум может добыть и другим путём, а не через его каналы. Так что ходил доктор по весьма тонкому льду, готовый в любой момент столкнуться с коварной натурой урукца. И, учитывая его психическое состояние, многолетнее сотрудничество ничем не поможет, задумай тот его убрать. Уж слишком много Даму знал о бывшем Кинум-Вардуме — личном невольнике Бэл-Энлиль-Уцура… Когда дверь в покои отворилась, доктор покачал головой. Его пациент валялся на полу, а лугаль стоял в проёме, оправляя одежду. — Ему пора делать укол на ночь. — Он и так спит. Я знаю более надёжное средство, так что убери свои зелья. — Как скажешь. Мне же проще. Но с пола я бы его всё-таки поднял. Заку недобро прищурился, но затем вернулся, подхватил пленника под руки и оттащил в угол, где у того была устроена «кровать». Когда дверь за ним и за доктором закрылась, принц, не открывая глаз, сжал до белых костяшек кулаки, натягивая попавшую под пальцы ткань. Что ж, в этот раз по крайней мере его кости остались целы и кровь лугаль ему не пустил. — Больной ублюдок…— зло прошептал он и едва слышно рассмеялся. Смешки отдавали горечью и безумием. Впрочем, нормальности от него тут никто и не ждал, разве что кроме самого Заку-Умума. Как же эта тварь страдала от того, что не получала должного отклика на все свои действия! Пленник по крупицам скармливал ему своё унижение, умело разыгрывая бессилие. Щёки до сих пор были влажными. Кинум-Вардуму нравилось, когда он плакал. Он так и остался рабом своих больных фантазий.

* * *

К китайской лапше и морепродуктам Антон пристрастился ещё в Нью-Амстере, когда только-только переехал. Как на взгляд Глена, для такого особняка, какой был у Эдера, это было весьма посредственное меню, но свои мысли брат Алека решил держать при себе до поры до времени. С Антоном они в итоге сговорились на рубашке и пиджаке без галстука. На первое время и этого хватит. Великий прогресс. Странного в принципе всегда хватало среди системных специалистов своего дела, но глава «Эдер-Индастриз» бил все рекорды. Сидя за стойкой бара, Антон расслабленно обводил глазами округу. В неоновом свете воротничок его сиял фиолетовым. Притворное спокойствие. Уж Глен-то понимал, чего ему стоило удерживать себя на месте в этой толпе. — Грёбаные панки светятся как грибы, — ворчливо посетовал он, отворачиваясь обратно к стойке и подзывая бармена. Посетители клуба и впрямь соревновались в том, кто из них ярче светится в ультрафиолете, поражая воображение переливавшимися смарт-футболками, фосфоресцирующими волосами, ногтями и рисунками на коже. — Мьёлнер сказал, выдержишь здесь хотя бы полчаса, он снизит дозировку. — Что плохого в моей дозировке? — Ты чёртов пьяница и наркоман, Тони! — припечатал Глен, ничуть не заботясь о «тонкой душевной организации» босса. — А ты предпочитаешь, чтобы я был только пьяницей? — Если тебе угодно так думать. Он отсалютовал Антону бокалом с пивом и тут же опустошил почти наполовину, заинтересованно сканируя пространство перед танцполом. — Найди себе кого-нибудь. — Глен кивнул ему за спину в сияющую неоном темноту. — Только не начинай! — взмолился Антон. Младший Лоуренс напоминал мамашу, которая отчаялась выдать замуж старую деву и хочет «хотя бы внука». И точно, тот как по мановению волшебной палочки озвучил его предположения. — Да не для отношений. Я не предлагаю тебе ничего серьёзно. Разовый перепихон, сэ-э-эр. — Не считаю идею хорошей. — Конечно, не считаешь. Ты же всего боишься. — Знаешь что, Лоуренс, вот прямо сейчас ты мне не помогаешь. Ты меня бесишь! Понял? — Простите, босс, — ухмыльнулся секретарь и спрыгнул с табурета. — Пойду-ка я потанцую вон с той очаровательной феей. Твоё нытьё тоже, знаешь ли, утомляет. — Иди-иди, я вполне справлюсь с тем, чтобы напиться самостоятельно, — пробормотал Антон себе под нос. Раньше в подобных местах он чувствовал себя как рыба в воде. Мог дурачиться, танцевать, общаться с друзьями, цеплять любовников и любовниц на ночь. Он был лёгким как перо, а теперь ощущал себя развалиной, но, нужно отдать Глену должное, он теперь хотя бы не задыхался и не бежал из клуба сломя голову, потому что его накрыла очередная паническая атака. Их почти не стало. Почти. А вот раздражение на Глена усиливалось с каждым днём. «Хронический недотрах», — цинично поставил свой диагноз секретарь и отчасти в чём-то был прав. С тех пор как психотехник отменил ряд препаратов, вырубавших его воображение напрочь, он стал просыпаться мокрым после весьма горячих снов с собственным участием. «Повышенное либидо нормальное явление в вашем случае, — то ли успокаивал, то ли уговаривал его Мьёлнер, — оно свойственно для организма, который считает, что ему угрожает смертельная опасность. Так проявляется желание выжить. Это прогресс, господин Эдер, можно сказать, ваша борьба за нормальную жизнь вышла на новый уровень». Как работали чёртовы психотехники, понять было сложно. То ли они занимались гипнозом, то ли мысли читали — и то, и другое казалось вероятным. Иногда они умудрялись предсказывать будущее, давая дельные советы, и корректировать поведение пациента в так называемой «точке расхождения». Достигалось это совместным «просмотром» сна со своим подопечным. И вот как раз за эти сны Антону было стыдно. Но хуже всего было то, что во время таких сеансов его подсознание активно трахалось ни с кем иным, как с Бэлом, и там, во снах, не имело значения, что тот сделал в реальности с его жизнью. С этим пора было кончать. Клин клином вышибают. Глен прав, ему и впрямь не помешает расслабиться, как это бывало раньше, и ни о чём не думать. — Приятель, не угостишь заблудшую душу? Забыл чип в отеле, — беззастенчиво вклинился в его размышления голос с лёгким акцентом. Антон от неожиданности слегка опешил и развернулся к возмутителю спокойствия. Что было не так, трудно объяснить. Мужчина уселся на соседний с ним табурет, потянул пиджак с плеч, кинул на спинку соседнего стула и облокотился на стойку со скучающим видом, будто бы и не он только что нахально потребовал у него выпивку. На запястье сверкнул браслет массивных часов. В первое мгновение Антону даже показалось, что это браслеты наподобие тех, что носили аккадцы, поэтому он пригляделся и различил марку. — Парень с платиновым Utrev ходит без денег? Ни за что не поверю. Сосед удивлённо глянул на Антона, автоматически обхватив ладонью запястье с часами, будто проверял, на месте они или нет. Он рассеянно хлопнул глазами, вглядываясь, будто решал, знакомы они или нет. — Так и чем же тебя угостить? — отворачиваясь обратно к танцполу, где Глен уже вовсю обжимался с прехорошенькой девчонкой, устало поинтересовался Эдер. Если хастлер начнёт разводить его на выпивку, так тому и быть. Возможно, секс стоил бы дешевле, чем «работа на бар», но Антон не собирался здесь задерживаться. Он лишь из вежливости оплатит ему пару-тройку порций, а затем с чувством выполненного долга свалит домой. В конце концов эти ребята не виноваты, что у них такая собачья работа. Да и норму выработки никто не отменял, а уж он-то прекрасно знает, что такое сидеть без работы, если тебя с нее поперли, и больше некуда приткнуться. В Нью-Амстере ему хватило этого сполна. — М? — непонимание на лице мужчины сменилось неподдельным интересом. — Ах, это! Имитация, — загоняя часы под белоснежный рукав, наконец ответил он. — «Мидлтон» со льдом меня вполне устроит. Мужчина широко улыбнулся, демонстрируя профессиональный белозубый оскал. Его отработанная улыбка сверкнула в полумраке неоновым блеском. Цвет волос и глаз разобрать было сложно, но Антон готов был поспорить, что они светлые. На вид нахальный тип показался старше Эдера, но возраст его ничуть не портил. Он был хорош собой настолько, насколько это вообще возможно. За ним при других обстоятельствах таскался бы целый ворох богатых любовников, но, видать, дела шли не очень, и поэтому он подкатил к скучному парню у стойки. Антон пошарил глазами вокруг. Никого более перспективного на предмет «познакомиться» не наблюдалось, так что обреченно вздохнув, он решил смириться. У беснующейся в зале молодежи были свои планы на вечер, к жизни они относились легко и их не парила перспектива на утро забыть, как возвращался домой. Они все еще могли себе позволить и выпивку, и бесплатную любовь, и романтические бредни, и неприкрытое желание секса. Кое-кто приходил парами, но всё больше компаниями, веселившимися до самого утра. Ни ему, ни хастлеру делать там было нечего. Антону — потому что он не был уверен, что от суеты и необходимости взаимодействовать с незнакомцами не сделается плохо, а хастлеру — потому что денег в такой компании не заработать. Эдер поискал глазами Глена. Лоуренс больше не танцевал в центре, а самозабвенно целовался с новой пассией за одним из столиков. Кто-то перелезал через него, пытаясь протиснуться ближе к краю, кто-то размахивал светящимся коктейлем. Вся компания заливалась счастливым смехом, новые приятели секретаря что-то выкрикивали, звенели бокалы, мелькали зажигалки. Эдер понял, что это надолго, и домой ему придется возвращаться одному. — Господин Фе-е… — подошедшего бармена мужчина пригвоздил к месту одним взглядом, пока чудной парень в костюме отвлекся, что-то высматривая в зале. Выразительно кивнув в сторону, он намекнул работнику, чтобы тот убрал заказанную выпивку подальше. К счастью, Майки был сообразительным, и, тут же захлопнув рот, оставил при себе стандартное «господин Фэррер, ваш заказ». Сделав вид, что ничего не происходит, он аккуратно спрятал под стойку готовый напиток за мгновение до того, как Антон развернулся. — Налей парню выпить за мой счет, — попросил скарец, пикнув картой о встроенный в столешнице контур. — Депозит в двести кредитов. На «Мидлтон» должно хватить. Означенная сумма высветилась на гладкой поверхности стойки напротив его соседа. Антон спустил ноги с перекладины и приготовился съехать с сиденья и уйти, когда перед носом замаячила ухоженная ладонь. — Кристиан, — представился мужчина, всё также неотразимо улыбаясь. — Можно просто Крис. Небольшой заминки в действиях чудаковатого посетителя его бара Фэррер не заметил. В это мгновение Антон решал, стоило ли трогать чужую руку или лучше соскочить с высокого табурета по другую сторону и как можно скорее двинуть на выход. — Тони, — что-то решив для себя, аккуратно сжал протянутую ладонь Эдер, ответив «хастлеру» в тон. — Сразу предупреждаю, Крис, я не стану скупать весь бар. На этом всё. Он строго постучал пальцем по стеклу, под которым застыла белёсая цифра. Изображение мигнуло, сменяясь на другое. Списалась двадцатка. По стойке проехался стакан. — А я уже не на смене, — отчего-то развеселился его собеседник и пригубил виски из докатившегося до него стакана. Его рот постоянно растягивался то ли в тщательно скрываемой усмешке, то ли в хищной улыбке, которой он пытался придать благопристойный вид. Антон зябко повёл плечами. Так смотрят голодные лисицы на кур или игроки на шарик в пущенной рулетке. Хотя с чего бы хастлеру так смотреть на него — Антон же обозначил границы бюджета. Или надеется, что это не окончательная «цена»? — Официально работать я на сегодня закончил, — продолжая расточать невероятное обаяние, пояснил Крис, и Антон приподнял бровь. Чем длиннее были фразы, которые говорил его новый знакомец, тем слышнее становился акцент. Часть имиджа? Эдакий парень из дальних миров, а-ля новая элита: дорогой парфюм, ухоженный вид, рубашка и пиджак раз в десять более стильные, чем у Эдера, и только поддельный Utrev на руке портил картину. Лучше б вообще его снял, тем более, что в Содружестве подобные излишества не приняты. Раскатистое «р» и искажение гласных в таких словах, как «работать», обращали на себя внимание, но вовсе не отталкивали, превращаясь в милую деталь, дополняющую образ. Пугал Антона только один акцент — аккадский, а голос Криса, не низкий и не высокий, обычный, чуть хрипловатый мужской голос, не нёс в себе угрозы и казался довольно приятным. Проследив за классической линией скулы, покрытой едва заметной щетиной, Эдер уставился на чужие губы и невольно закусил свои, впрочем, быстро опомнившись и возвращая взгляд обратно. — Так зачем просил угостить тебя, раз закончил? — слегка нервно кивнул в сторону бара Антон, лишь бы что-нибудь сказать. Полумрак, конечно, многое скрывал, например, проступивший в момент волнения на лбу пот, но подсветка бара давала достаточно света для того, чтобы различать друг друга и видеть, кто на что «уставился». Вышло неловко. — Зачем? Профессиональная деформация, — рассмеялся Крис, отвечая своему внезапному собеседнику, абсолютно счастливый от того, как на него реагируют. Он не стал уничтожать эго бедного парня и пояснять, что просил выпивку вовсе не у него, а у бармена Майки. Фэррер, усевшись за стойку, сперва не обратил никакого внимания на невольного соседа и заметил его, лишь когда тот заговорил. Вечер обещал быть томным, если Тони, конечно, не прикидывается дурачком, а и впрямь не понимает, кто Крис такой. Бармен, услышав ответ Фэррера, закашлялся и предпочёл отойти от них подальше, и только Антон по-прежнему ничего не замечал, слишком занятый своими переживаниями.