Бэл

Беспомощность… Это то ощущение, которое он ненавидел больше всего. Грёбаную беспомощность! Что толку от того, что его ноги начали ходить, а голова думать, если после той дурацкой попытки добраться до Белет-Нинлиль его снова заперли в каменном мешке и следили за ним пуще прежнего. Ещё его пёс совсем спятил и решил, что может безнаказанно пользоваться им как шлюхой, и пока сознание плавало в тумане, ему, по большому счёту, было на это плевать. Он всегда видел, какими голодными глазами смотрит на него Кинум-Вардум. Но то, что он решил, будто перестал быть вардумом лишь от того, что убил Владыку Набу и запер его в дворцовых подвалах, никуда не годилось. Принц усмехнулся, и не было в этой ухмылке ничего хорошего. Вардум навсегда остаётся вардумом. Он сотню раз повторял ему, что рабство у него в голове и даже если он заплатит сотню царских мин за своё освобождение, то свободным всё равно не станет. Даже если убьёт сотню Владык и вырежет всех их потомков… «А где тут люди? Я вижу только убогого вардума, которого по ошибке звали Кинум, и кучку мушкенумов, возомнивших себя баалами. Этот дворец набит мусором под самую крышу! Было бы неплохо его вычистить как следует…» — так он сказал тогда своему наставнику, соратнику, возможно даже другу и рабу, возомнившему себя всемогущим. И принц не верил, что лугаль Урука держит его теперь в живых из сентиментальных соображений. Ему что-то было нужно. Да, месть — важное дело, но Заку-Умум был слишком расчётливым и хладнокровным для того, кто решил просто расквитаться с убийцами отца. Если его целью было бы только уничтожение правящей династии, он бы убрал всех гораздо быстрее и не устраивал всех этих танцев с бубнами. Путь «добра» самый длинный. Так какое же «добро» искал его тюремщик? Иногда принц видел всё как в тумане, иногда совершенно пропадал и вспоминал такие вещи, о которых не мог знать. Он помнил Владыку Набу — как отец, прикованный в постели, не узнавал его, путая с покойным Зуэном, или наоборот, слишком хорошо узнавал и требовал позвать истинного наследника, а не «это ничтожество». Отец кричал из последних сил, и ему пришлось уйти. Он почти вывалился из царских покоев, и один из стражей подхватил его под руку, чтобы он не упал. Такая откровенная, ничем не прикрытая ненависть родителя, его презрение, отвращение, стоявшие в чёрных глазах, били похлеще плетей. Вот только никогда стражники не обращались к нему «Маар-Шари». Это был титул Липита, а офицер, который с тревогой в глазах помог устоять ему на ногах, именно так и обратился. А ещё он помнил, что именно в тот момент решил, что взять в супруги чужака — не такая уж плохая идея, что он единственный во всём дворце человек, которого после такой позорной сцены он в состоянии видеть, потому что в его внимательных светлых глазах никогда не было насмешки, презрения или страха, одно лишь насторожённое внимание или ясная радость, как тогда, в пустыне… Авиил-Антон. Принц покрутил тектитовый браслет на запястье. Забавно. Сам того не зная, скарец обменялся с ним браслетами, как делают в Новом Аккаде только супруги. И что ему было делать после этого? Видит Энки, он искал способ остаться с ним, но оказалось, что статус даже для такого как Антон оказался важнее случайной привязанности. Не всё ли равно, вардум ты или авиил, если ты можешь остаться со своим избранником? Он помнил, как целовался с одурманенным чужаком на праздновании в честь своего дня рождения, и помнил, как наблюдал за этим со стороны, переполненный горечью, яростью и таким отчаянием, будто стоит на краю пропасти. Всё это сбивало с толку. Всё это вызывало бешенство. Бессилие… Бессилие что-либо изменить во всём, что произошло и происходит. Однажды, то ли во сне, то ли в воспоминаниях, ему не принадлежавших, принц будто увидел себя со стороны. Ему было лет четырнадцать или пятнадцать. Это был тот редкий день, когда он еле ушёл с тренировки с Кинум-Вардумом и имел слабость пустить слезу, сидя в дворцовом саду. Он плакал не столько от боли, сколько от злости. Его душили обида, то самое ненавистное чувство беспомощности и невозможность справиться с обстоятельствами. Он презирал себя за слабость, ненавидел своё мальчишеское тело, неспособное справиться с двадцатичетырёхлетним воином, ставшим его рабом. Кинум-Вардум играючи укладывал его на лопатки на ринге с таким выражением лица, будто он несмышлёный щенок, вздумавший тягаться с матёрым волком. Наставник обходился с ним слишком жёстко, и стоило Бэл-Энлилю пожаловаться, он знал, — того бы наказали. Но иногда Кинум вместо изнуряющей тренировки брал его с собой на охоту или в город, за пределы дворца, и тогда выражение его лица менялось. Он становился другим, даже украдкой улыбался и трепал его по волосам, покупая юному принцу всякую ничего не стоящую ерунду, какую отцы обычно приобретают на прогулках детям. Это было особой наградой для божьего ребёнка: вместо вечного соперничества с братьями, старания прыгнуть выше собственной головы и попыток понравиться собственному вардуму он получал разом всё — и одобрение, и принятие, и передышку от вечного сражения с самим собой и своим бессильным телом. В тот день оказалось, что на тренировке он сломал пару рёбер и получил в руке трещину, а потому не может ехать, как было запланировано, вместе со своим наставником в его ном. Кинум-Вардум обещал взять воспитанника с собой в Урук, куда отправлялся по делам по приказу Владыки Набу. Но узнав о его травме, отказался переносить поездку и подождать «хотя бы пару дней», пока доктора не подлатают Бэл-Энлиля. Он холодно усмехнулся и заявил, что не потащит с собой побитую собаку. Такой руби в Уруке ему будет только мешать. Возможно, тот день был последним, когда Заку-Умум посмел произнести нечто подобное в адрес Бэл-Энлиль-Уцура. Возможно, тот день был последним, когда божий ребёнок смотрел на него с обожанием и почитал его как наставника. Возможно, в тот день он понял, что у наследников не бывает привязанностей, лишь цели. Заку-Умума притащила стража. Отец лично выдал любимому сыну разрешение использовать любые средства на своё усмотрение, чтобы наказать зарвавшегося вардума, кем бы тот ни был. Сперва лугаль лишь улыбался, когда его ученик неуверенно сжал царскую плеть. У всех представителей правящего рода была своя плеть, символ власти и показатель того, что они умеют управляться с невольниками. Простая, из жёсткой тёмно-коричневой кожи, с золотыми пластинами на рукояти, она бы не нанесла особого вреда телу, если б дело обошлось парой ударов, разве что его гордости. Свободных людей не пороли. — На колени, — хрипло сказал подросток. В то лето голос руби Бэла начал ломаться, поэтому он плохо контролировал высоту звуков, перескакивая от привычного тона к хрипу или более низким звукам. Заку-Умум всё ещё улыбался, опускаясь на колени, как ему и приказали. Он словно радовался чему-то. Он всё ещё не понимал, что парой ударов дело не обойдётся. Раскрутив длинные хвосты из плетёной кожи, Бэл-Энлиль обошёл своего вардума кругом и остановился у него за спиной. Холодная и влажная от пота ладонь легла ему на лоб, и принц прижал вардума к себе затылком так, чтобы тот поднял на него глаза: — Я хочу, чтобы ты понял, — обманчиво ласково улыбнулся Бэл, — что отныне ты будешь делать только то, что велю тебе я. Первые два десятка ударов Заку-Умум выдержал без проблем. Конечно, он был зол. Сопляк посмел поднять на него царскую плеть! На него! На сына генерала Эметуара! Пусть он и стал вардумом, но мальчишка, указывающий ему его место — это было просто нелепо! Но после Бэл отложил плеть и взял тренировочную палку. Заку-Умум не знал, как долго его избивал мальчишка, чьи удары отнюдь не были слабыми — силы в руках рано начавшего мужать ученика оказалось предостаточно. Сколько раз он слышал треск ломавшихся палок? Сколько раз принц доставал новую, чтобы ударять ею снова и снова? Удерживаться на коленях становилось всё труднее, вардум уже упёрся ладонями в пол и крепко закусил губу, лишь бы не кричать. Боль невозможно стало терпеть, как Заку-Умум ни старался, и в конце концов он упал, закрывая голову руками и сворачиваясь, точно младенец в утробе матери. Под ним было скользко от крови. Почти теряя сознание, лугаль ощутил, как юный принц тянет его за волосы и приближает свои губы к самому его уху. — Я надеюсь, теперь ты понял, почему должен исполнять лишь мои повеления? Кому ты принадлежишь, вардум? — Я… весь… твой, баал… — едва шевеля губами, выдохнул Заку-Умум и потерял сознание. Бэл-Энлиль велел после «убрать этот мусор отсюда» и отмыть перепачканный кровью пол, а через несколько дней, когда регенераторы, обезболивающие и сшиватель поставили его вардума на ноги, ждал его как ни в чём не бывало в зале для тренировок. Поездка лугаля по приказу Владыки Набу в Урук сорвалась, и отец, выслушав доводы Бэл-Энлиль-Уцура, сказал, что божий ребёнок прав — раз он подарил урукца руби Бэлу в качестве элитного раба, то только ему решать судьбу сына генерала Эметуара, лишь хозяин вправе распоряжаться своим невольником. Это закон, а против закона не смеет идти даже Владыка Аккада. Подлеченный Кинум-Вардум вновь стоял на коленях перед своим учеником, опустив взгляд и одновременно сгорая от ярости и стыда. — Прежде чем мы начнём, я кое-что объясню тебе, Кинум. Со мной ты можешь вести себя как угодно, но всегда помни, что ты мне не ровня. Ты можешь быть гордым, но мёртвым лугалем Урука, и тогда твой план мести провалится… А можешь стать моим по-настоящему и останешься жив. Заку-Умум изумлённо поднял взгляд на юного принца и увидел, как тот усмехается. Возможно, он слишком долго считал его ребёнком и действительно забылся. — Что? Удивлён? Думал, я не знаю, что у моего обожаемого «наставника» на уме? Да одного моего слова хватит, чтобы от тебя мокрого места не осталось… — почти прошептал Бэл, чтобы стража, стоявшая у входа, не расслышала их разговора. — Я никогда и ничего не рассказываю отцу, Кинум, но не потому, что ты мне так интересен. Ты здесь, чтобы сделать из меня воина, Заку-Умум, сын генерала Эметуара, — он издевательски растянул звуки, произнося его настоящее имя, чего не делал сроду, — а я здесь для того, чтобы сделать из тебя вардума. Будет так и никак иначе, дорогой мой «нас-тав-ник». Заку дёрнул краем рта, сдерживая всё то, чего не стоило говорить, опустился на четвереньки и прополз те два шага, что их разделяли, а затем коснулся губами босых ног Баал-Уцура. — Прости презренного вардума, Данн-Ум-Руби. Такого больше не повторится. — Мерзость! — Принц отпихнул его ногой и с отвращением отвернулся. Заку напал внезапно со спины, сбивая его с ног и вдавливая всем весом в маты. — Сделать из тебя воина? — взгляд его отдавал ноткой безумия. — Нет, Светлейший, я сделаю из тебя нечто большее. Гораздо большее! И для начала запомни, что никогда не стоит поворачиваться ко мне спиной… Сперва, увидев Заку-Умума таким, Бэл разозлился. Ему казалось отвратительным то, что его наставник так быстро сдался — неужели одного наказания ему хватило, чтобы так унизиться перед ним, чтобы превратиться в червя, не стоящего его внимания? Он чувствовал себя обманутым. Как тот, кого он боготворил, посмел оказаться настолько слабым?! И одновременно с этим Бэл не поверил в идиотский спектакль с целованием ног. — Я передумал. Сегодня тренировки не будет, — сквозь зубы процедил принц, пытаясь высвободиться, но не тут-то было. Заку-Умум усмехнулся и придавил его чуть сильнее, лишая возможности дышать нормально. — Вряд ли настоящий враг с тобой бы согласился. Вставай и бери палку, руби. Посмотрим, сможешь ли ты хоть раз коснуться меня, или мне снова встать на колени, замереть и не двигаться, чтобы ты не промахивался? Ничего не изменилось. Заку-Умум был прав. Он позволил себя избить, когда Бэл разозлился, но вовсе не потому, что не мог открутить ему голову голыми руками. Против опытного воина он был всё так же бессилен, обладая юношеским, хотя и довольно крепким телом. Хоть в этот раз и обошлось без переломов, но досталось ему крепко. Принц был смешон в своих попытках. Заку его не жалел, несмотря на недавнее наказание. Он словно забыл про него. И всё же… Что-то между ними треснуло, окончательно и бесповоротно сломалось и никогда уже не станет прежним. Когда же он сумеет хотя бы приблизиться к тому, каким был Заку-Умум? Когда сумеет его одолеть? И хочет ли он «одолевать» его? Зачем это всё? Бэл-Энлиль вышел в сад, в самую отдалённую его часть и уселся спиной к финиковой пальме, обхватив многострадальную голову руками. Слёзы отчего-то сами полились из глаз. События последних дней вымотали его. Его Кинум-Вардум не знал, сколько раз он приходил к достопочтенному Эдиннэ справляться о его здоровье. Не знал он и того, как страшно ему было, когда стража выволакивала за руки бездыханное тело из покоев, где его наказал принц. За всё время Бэл-Энлиль-Уцур спал от силы часа три, постоянно вспоминая, как менялось выражение лица Заку-Умума, от презрения, насмешки, до удивления и тени страха, проскользнувшей на самом дне тёмных глаз, пока они не закатились окончательно. С подтянутыми к подбородку коленями Бэл вздрагивал, точно малый ребёнок, сдерживая всхлипы, уверенный в том, что его никто не видит. Босые ступни зарывались в траву. На нём не было канди, одни лишь тренировочные чёрные брюки, которые он так и не сменил, покинув зал с ухмыляющимся Кинумом. Все руки и спину с выступающими позвонками покрывали страшные синяки и ссадины. Таким его и увидел Липит. Таким он узрел сам себя со стороны, утонув в своих и чужих воспоминаниях, между которыми то и дело стирались все грани. — Ты что здесь делаешь? Бэл дёрнулся как от удара, и поднял мокрое от слёз лицо. Липит. Он-то здесь откуда? Бэл поморщился от досады. — Кто тебя так? — изумлённый взгляд. Кажется, Третий Принц был слегка пьян, иначе ни за что не снизошёл бы до разговора с бастардом. — Какое твоё дело? — внезапно низким голосом отозвался Бэл. Липит приподнял бровь. Он был старше на пару лет, и уже вовсю пользовался преимуществами возраста. Третьему Принцу уже дозволялось формировать собственный гарем. От Липита раздражающе пахло женскими духами и алкоголем. Он был очень похож на свою сестру, Белет-Нинлиль, вечно смотревшую на божьего ребёнка свысока. — Да нет мне никакого до этого дела, — пожал плечами Липит, усаживаясь рядом с ним на землю и задевая рукавом расшитой золотом канди. — Хочешь? Бэл не стал брать протянутую бутылку. Он не доверял сводному брату, впрочем, как и двум старшим, вечно издевавшимся над ним, но Липит по крайней мере никогда не пытался его как-то унизить, хотя и разговоры заводить не спешил. Может, оттого, что был слабее старших, а может, его просто не интересовали подобные забавы. Ведь кутить с наложницами и упиваться дурманом ему нравилось гораздо больше, чем вытирать ноги об и без того жалкое создание, каким в глазах наследников основной линии представлялся Баал-Уцур. Липит на его отказ выпить снова пожал плечами и сам приложился к бутылке, затем стянул с шеи женский шарф, забытый на нём кем-то из гаремных амтум, и протянул сводному брату. — Вытрись. Жалкое зрелище! Бэл сжал пальцы на светлой ткани, пачкая её кровью, и взгляд Липита невольно скользнул по разбитым костяшкам. Божий ребёнок дёрганым движением вытер лицо, затем аккуратно промокнул голову, зло цыкнув. Рана на голове спряталась в чёрных волосах, влажно блестевших от крови. Третий Принц хотел что-то сказать, даже открыл рот для этого, но промолчал, встретившись глазами с Бэл-Энлилем. В отличие от Липита, его братьев и сестры, они у него были жёлтыми, и сейчас своим выражением лица он напоминал Владыку Набу больше, чем кто-либо из них. Это пугало и завораживало одновременно, учитывая, сколько лет было Баал-Уцуру. — Зря жалеешь меня, Светлейший, — неожиданно оскалился Бэл, а затем потянулся и выхватил у Липита из рук бутылку. От большого глотка крепкого алкоголя он закашлялся и закрыл рот тыльной стороной ладони. Вернув выпивку брату, Бэл поднялся с земли, отряхивая тренировочные брюки. Третий Принц встал следом, слегка покачиваясь. Он был на голову выше, но прямо сейчас не чувствовал себя уверенно рядом с ним таким, внезапно осознав, что бастард в скором времени возмужает, и никто не знает, что случится тогда. Липит поймал его за плечо и развернул лицом к себе. — И почему же мне не стоит этого делать, а? Бэл усмехнулся, в одно движение вывернувшись из его хватки с необычайной лёгкостью, будто и не было никакой разницы у них в возрасте. Уже сейчас в его меняющемся теле чувствовалась сила. — Потому что я это запомню, Светлейший… Порой принц смотрел на окружающую его реальность, как на залитую ярким светом бессмысленную картинку. У неё определённо были цвета, была тишина, в которой гудели панели освещения убогой комнаты, в которой он содержался, но его самого будто не было. Ощущение было пугающим, оно дезориентировало, иголками прокатывалось под кожей, словно затекло всё тело. В такие моменты дыхание срывалось, и он валился на пол, на колени, и, упираясь ладонями в холодный камень, хватал ртом воздух как рыба, выброшенная на берег, не понимая, что означает очередная картина, стоящая перед глазами. Какой-то свет, какая-то комната, всё такое бессмысленное, всё совершенно пустое. И ужас, животный ужас, от которого тошнило. Словно он превращался в безумное перепуганное животное, от страха утратившее всякий разум. В такие моменты он открывал рот и бесшумно, одними губами повторял: «Это не мои мысли, это не я. Стоп! Хватит! Прочь от меня. Я — здесь. Я знаю, кто я. Я — принц Нового Аккада, сын Великого Набу-Кудурри-Уцура. Меня зовут…» Обычно это помогало, но порой сознание всё же растворялось в белом мареве искусственного света, исходящего от жужжащих панелей, и он исчезал. Всё как обычно. Сознание медленно возвращалось лишь в тот момент, когда чужие руки касались его так, как не имели права, когда горячая кожа обжигала точно калёное железо, соприкасаясь с его собственной, когда жадные губы впивались в шею, оставляя следы. Возбуждение было вымученным. Тянущая боль внизу постыдной волной прокатывалась по телу, превращаясь в извращённое, но всё же удовольствие, и он точно знал, что ненавидел это… Но сегодня принц был готов. Готов к его приходу. Он не всегда будет беспомощным. Разве не об этом мечтал его тюремщик? — С-сучий пэ… пот-рох, — тихо прошелестел голос, и губы Заку-Умума невольно расползлись в ухмылке. Он тут же застыл на месте, не смея шевельнуться, нелепо вжавшись в полуголое тело под собой. Тёплая капля поползла по коже в том месте, где ему в горло упирались идиотским осколком. Он был хорошо заточен. Видать, потребовался не один день, чтобы придать ему такую форму. Используя в качестве точильного камня плиты пола, можно творить чудеса. Интересно, как долго эта живучая тварь пребывает в здравом уме? Как давно наблюдает за ним? Может, давно планирует каждый свой шаг? Скорее всего, его пленник хорошо соображал ещё с тех пор, как пробрался в покои к сестрице, и прекрасно понимал всё, что делает! Прогресс налицо. А то Авиил-Даму говорил, что «после такого не выживают». Выживают и ещё как, если это отпрыски Двадцатой Династии! В прошлый раз принц разыграл целый спектакль с припадком во время еды. Упал навзничь и забился в конвульсиях, раздавив миску, которую, в общем-то, довольно трудно было просто так расколотить. После того инцидента в «покоях» довольно тщательно убирались, пока принц «без памяти» лежал на животе, а достопочтенный Даму сшивателем залечивал на исполосованной спине раны. Кто же знал, что вардумы убрались не настолько хорошо, раз один из осколков остался у пленника. Нужно будет выяснить, кто отвечал за порядок в тот день. — Светлейший?.. — сипло откликнулся он в ответ, обозревая мочку уха и заросшую щёку молодого мужчины, рядом с которыми застыла его голова. — Сэ-слезь с меня. Мэ-э…медленно. Заку-Умум облизнул губы и сглотнул. Кадык отчётливо дёрнулся, заставив острый предмет больнее впиться в беззащитную плоть. Не делая резких движений, лугаль осторожно подался назад, и пленник, как заворожённый, двинулся за ним следом, зажимая в кулаке ворот военной канди, в которую был облачён его посетитель. Несмотря на ситуацию и острый предмет, погрузившийся на целый перст в кожу, возбуждение не спадало, а лишь наоборот усиливалось. Заку-Умум криво улыбался, глядя в горящие яростью глаза. Его юный тигр наконец огрызается? Хоть какое-то разнообразие, а то трахать безвольное тело было слишком скучно. Вообще-то, он делал это нечасто. Может раза три-четыре за всё время, не выдержав прилива крови к паху, и то лишь потому, что его возбуждала сама ситуация. Ощущение власти и вседозволенности всегда кружили лугалю Урука голову, но этого пленника нельзя было нарезать на ремни и выкинуть в канаву, а это означало некоторые ограничения, которые сильно раздражали, и чтобы хоть как-то компенсировать этот момент, Заку-Умум отводил душу иначе. Будь принц в себе, он бы никогда такого не позволил. Он бы убил его быстрее, чем презренный раб успел бы о таком подумать. Или всё-таки позволил бы? Кто сейчас перед ним? С кем он разговаривает? Этого человека лугаль не знал, лишь лицо было знакомым, а вот всё остальное… Он даже своё импровизированное оружие держал в левой руке, а не в правой. Кровь, лениво расползавшаяся по вороту, была лучшим подарком, самой радостной новостью за последнее время, о которой Заку-Умум только мечтал. Ведь это означало, что его враг вернулся из мира грёз и достаточно окреп, чтобы дать ему то, что он хочет. Они замерли, распрямившись, и сидели теперь лицом друг к другу. Ситуация была патовой. Надави пленник на осколок чуть сильнее, и струя ярко-красной крови будет бить фонтаном, заливая всё кругом, а секунд десять-пятнадцать спустя труп лугаля бессмысленной грудой свалится на пол. Пока что руби всего лишь рассёк ему кожу, погрузив в неё узкий отточенный край осколка, и да — метил он в сонную артерию. Анатомию его пленник знал хорошо. Перерезать Заку-Умуму горло с помощью подручных средств? Да запросто! У него же был такой хороший учитель… Заку-Умум, как всякий воин, конечно, презирал смерть, но не настолько, чтобы прямо сейчас окончить свой земной путь. Его застали врасплох. Вполне естественный страх тела смешивался с восхищением, поэтому уголки его рта нервно подёргивались и лугаль едва удерживался от того, чтобы не расхохотаться. Но такая реакция вряд ли понравилась бы пленнику. — Мы, — стараясь дышать медленно и очень осторожно, начал лугаль, — нужны друг другу… Ты не сможешь больше выйти отсюда, если убьёшь меня. Мои люди… Осколок надавил сильнее. Стало гораздо больнее. Гораздо! Не те слова! Он подобрал не те слова! Смеяться перехотелось. — Га-где мой с-супруг? — Э-э?! Заку-Умум настолько опешил от вопроса, что чуть сам не насадился до конца на острый край. Принц сказал «супруг», а не «супруга». Он не ослышался. Словно в подтверждение того, что Заку-Умум не ослышался, пленник добавил: — Ты — совершенно точно не он. — Совершенно точно, — глупо повторил за ним Заку. — Тэ-тогда за-за-а-ачем ты меня трогал… так? Принц глазами указал на их наготу. Заку-Умум приподнял бровь. Спина затекла. Сидеть неподвижно, чтобы тебе не вскрыли глотку, было весьма неудобно, но то, что он слышал, заставило кровь по венам бежать быстрее. Ему ведь совсем не нужен был много всего знающий прямой наследник Владыки Набу, достаточно было наследника, едва умеющего ходить и говорить. И судя по всему, этот был именно таким. — Ты ничего не помнишь… — поражённо пробормотал Заку. — Ну надо же! Жёлтые глаза прищурились, и в них полыхнула ярость, но лишь на мгновение. В следующую секунду вспыхнуло отчаяние мало что понимающего в окружающем его мире человека. — Помню! — неожиданно громко рявкнул принц так, что мельчайшие капельки слюны полетели Заку-Умуму на лицо. — Я… п-помню. — В таком случае ты должен также помнить, что ты болен, — не растерялся лугаль, отвечая столь же страстно, сколь и наиграно. — Очень болен! И в этом состоянии не можешь заменить отца. Принц знакомо хмыкнул, выпустил из кулака его канди, но лишь для того, чтобы мгновенно перехватить за горло, сильнее придавив кадык исхудавшей, но внезапно сильной рукой. — Думаешь, я не знаю, что ты пытаешься сделать, Кинум? — тихо процедил он, ни разу не запнувшись. — Ты готов умереть прямо сейчас? — Ты чуть не погиб! — задыхаясь, Заку едва проталкивал слова сквозь сжатое горло. В глазах всё поплыло от нехватки кислорода. Ублюдок сдавливал сильнее и сильнее. Самое время уболтать калеку и убедить его в своей искренности: — Светлейший потерял память… из-за несчастного случая! Лугаль не стал уточнять, из-за какого именно, потому что не был уверен в том, что пленник действительно настолько оторван от реальности. С громкими заявлениями лучше было повременить. Если б руби чётко помнил, кому обязан своим нахождением здесь, то они бы сейчас не разговаривали. — Да неужели? — вкрадчиво переспросил пленник. — Не веришь? Скажи тогда… скажи своё имя! Назови мне его! Слова выходили с хрипами. Лицо бывшего дворецкого побагровело. Воздуха не хватало. Вся шея и грудь были запачканы кровью, лениво сочившейся из раны, но он уже закинул семя сомнения в голову человека, заставшего его врасплох. Пока что на шее была всего лишь рассечённая кожа, но в любой момент всё могло измениться. Крепкие смуглые пальцы отпускать его не собирались. Заку, ожидая реакции, покрылся потом. Не потому, что сильно боялся. Боялось тело. Тело мучительно хотело дышать. Как вдруг ладонь разжалась. Надсадно кашляя, он повалился на бок, как, бывало, валился сам принц после того, как он с ним развлекался. Перед глазами плясали цветные круги. Лёгкие горели. Но пока его не видят, Заку-Умум жутко улыбался краем рта. — Я, — в голосе принца зазвучала растерянность, — я точно знаю, кто я. Моё имя… М-мэ-моё…им-мя… Он потрясённо уставился на Заку-Умума, не сумев закончить фразу, потом перевёл взгляд на собственные руки, из которых выскользнул перепачканный кровью осколок. Пока лугаль восстанавливал дыхание, принц рассматривал их так, будто видит впервые. Поворачивал то в одну сторону, то в другую, ощупывал запястья, даже провёл по линиям на ладони, следуя малознакомому рисунку, и в конце концов ухватился за единственный знакомый предмет, за браслет из тектита, глядя на него почти с ужасом. — Что со мной? — прошептал он дрожащими губами. Заку-Умум наконец справился с безумным выражением лица и медленно приподнялся. Бережно, точно пленник был хрустальным, обнял его по-отечески за плечи и сказал: — Ты немного не в себе. Но я позабочусь о тебе, Данн-Ум-Руби. Обязательно позабочусь. Тебе лишь нужно… заверить своё согласие. Ты же не станешь оставлять своего наследника беззащитным? — Наследника? — О да. У тебя есть племянник. Это прекрасное создание зовут руби Эмет. Он, даст Энки, будущий Владыка Нового Аккада, но пока слишком мал, чтобы править самостоятельно, а мать вряд ли является достаточной защитой для столь ценного дара небес славной Двадцатой Династии. — А что будет со мной? — откинув голову ему на плечо, тихо спросил принц. — Не волнуйся. Я помогу. Я буду рядом. Отдохни немного. Ты переволновался, Данн-Ум-Руби. Пришлю к тебе доктора. Заку-Умум заставил лечь его на настил, заменявший пленнику кровать, а сам поспешил на выход, пока ему не начали задавать слишком сложных вопросов. Сегодня он не был готов давать правдоподобные ответы. Стоило ему выйти, потерянное выражение лица принца изменилось. Он нахмурился и сжал кулак руки, которой держал прежде Кинум-Вардума за шею. Он чуть не сорвался. Наверное, стоило убить подлого урукца, пока была такая возможность, но тогда вряд ли его выпустят из этих «покоев», являвшихся подземной камерой с чуть более комфортными условиями проживания, чем у обычных смертников, и придётся сидеть ему тут до скончания времён. Так вот зачем он понадобился лугалю. Хочет получить власть над ним и при этом больше не нарушать установленные законниками правила, а это значит одну простую вещь — Заку-Умум контролирует не весь дворец и где-нибудь да отыщутся сочувствующие сыну покойного Владыки Набу мушкенумы. Между тем Заку-Умум вызвал Авиила-Даму и рассказал ему о том, что произошло. Доктор скептически хмыкнул и почесал бороду. Аккуратные серебряные бусины тихо звякнули в сложно заплетённых косах. — Называете его Данн-Ум-Руби? Умно. — Видишь ли, достопочтенный Даму, с некоторыми выгоднее договариваться, чем убивать их. И это как раз тот самый случай. А поскольку я в точности не знаю, с кем из них двоих имею дело, то эпитет «Могучий повелитель» вполне подходит. — Вам видней. Я лишь хотел предупредить, что потеря памяти может быть явлением временным, а возможно её и вовсе нет. — Раньше ты уверял меня, что он даже пищу глотать самостоятельно не в состоянии. — Ну… — доктор со скучающим выражением лица пожал плечами, — никто ещё так долго не жил после подобной операции. Можно сказать, он первый. Как думаете, если бы в Аттарии научились поддерживать жизнь в «пересаженных» достаточно долго для достижения стабильных результатов, сколько бы сейчас подменышей ходило по всем мирам? — Думаю, если б это было так, то Набу-Кудурри-Уцура не пришлось бы пичкать модификантами, чтобы избавиться от него. — Если бы я вас, лугаль, не знал, то решил бы, что вы рады тому, что принц не умер. — В любом случае, достопочтенный, мой протеже мне нужен максимально здоровым, но не настолько, чтобы обрести прежнюю власть. Его пленник не слышал этого разговора, и тем не менее мог угадать содержание без подсказок. Он даже не злился на бывшего вардума за то, что тот задумал.

* * *

— Я ничего не понимаю, — Глен, нахмурившись, листал документы, присланные по почте. Синтетический лист в его руке показывал страницу за страницей, подчиняясь движениям пальцев. — Какого чёрта происходит? Чего я не знаю, Тони? — А что там? — меланхолично помешивая кофе в чашке, поинтересовался Антон. — Они один за другим срывают сроки. Я бы понял ещё, если бы просто разрывали контракты. Я бы тогда сказал, что это проделки Кей-Эф-Групп. — А это и есть проделки Кей-Эф-Групп… Посмотри как следует. В самом конце. Я уже всё это видел ночью. — И ты так спокойно это говоришь? Эдер без стеснения, в чём мать родила, продефилировал мимо младшего Лоуренса к холодильнику и заглянул внутрь в надежде найти сэндвич. — Эрика, где мои ветчина с сыром? — Вторая полка справа, господин Эдер, — медовым голосом отозвалась домашняя система. — У этого дерьма должно быть хоть какое-то объяснение! Почему бы им тебя просто не пристрелить? — Глен оторвал голову от деловых писем. Антон пожал плечами, набивая рот бутербродом. На удивление, его мало беспокоило то, что для Эдер-Индастриз по техническим причинам замораживались все контракты. Ничего нового в подлунном мире. Фэррер расставлял сети, и единственным выходом из западни была дорожка в его офис с предложением, от которого невозможно отказаться. — Зачем столько усилий, чтобы прижать какую-то мелкую компашку, прости, Тони, но Эдер-Индастриз в сравнении с конгломератом… — он развёл руками и покачал головой. — Это как палить из пушки по воробьям. — Возможно, — Антон усмехнулся, отпивая кофе. Несчастным он не выглядел. — Ты… нормально себя чувствуешь? — Более чем. — Что случилось, Тони? Что произошло на грёбаном приёме? Это же началось сразу после него. Только не ври мне! — Господин Лоуренс, частота вашего пульса выше нормы на двадцать пять процентов. Рекомендую разовый приём нормалитиков. — Заткнись нахрен, Эрика! Система обиделась, и на несколько секунд изображение пропало с синтетического листа. — Эй-эй! Верни чёртову почту! Это по работе! — Как скажете, господин Лоуренс, — на несколько десятых долей секунды позже, чем следовало, ответила система, выражая недовольство. — Эрика, режим гибернации, — скомандовал Антон, иначе Глену грозило небольшое «восстание машин» в ближайшие полчаса, а слушать его нудёж ещё и по этому поводу не хотелось абсолютно. — Ладно. Кей-Эф-Групп. Посмотрю, кто ещё принялся тянуть время и уклоняться от начала работ, и попробую связаться с головным офисом в Саттелии. Можно туда перевести все активы. Если хочешь знать моё мнение, то пора переезжать. Теперь не только мой брат так считает, но и я тоже. Глен налил себе стакан воды и положил чёртову капсулу с нормалитиком под язык. Голова ему нужна была свежая, чтобы разгребать дерьмо, навалившееся внезапно на их офис, а препарат снимал излишнюю тревожность и улучшал концентрацию. — Он же не на вас нацелился, — пробормотал Эдер, отправляя чашку в мойку и отворачиваясь. — «Он»? — Он-он! — раздражённо огрызнулся Эдер. — Кажется, я случайно переспал с главой Кей-Эф-Групп. Лоуренс, набравший в рот воды, чтобы запить капсулу, выплюнул всё на стол и себе на рубашку, чуть не подавившись. — Что, блядь?! — стакан покатился по столешнице и словно в замедленной съёмке устремился на пол. Осколки брызнули во все стороны. — Да ну нахрен! — Гм… — утвердительно кивнул Антон, наконец-то оторвавшись от созерцания посудомоечного отсека, и, упираясь голой задницей в его край, сложил руки на груди. — Если, конечно, его зовут Кристиан Фэррер и он похож на супермодель. — О Великий нахрен пользователь, — простонал в ладони Глен, запрокидывая голову и растирая лицо. — Тебя нельзя ни на минуту оставить одного! И что, прямо на вечере с губернатором? — Да какой там… Когда б я успел. Нет. Раньше. На форуме. Вот только о том, что он глава конгломерата, узнал как раз во время приёма. Неожиданно так узнал, когда нас друг другу официально представили. — А раньше ты думал, кто он? Антон пожал плечами: — Да так, никто. Думал, хастлер какой-то. Я его в Реал-Тае выпивкой угощал. — Да, конечно, — обречённо кивнул Глен, сосредоточенно глядя на блистер с нормалитиком и выдавливая ещё пару капсул, — конечно! Все кругом знают, что Реал-Тай принадлежит господину Фэрреру. Все, кроме тебя… — После возвращения из Серого Мира мне было как-то не до баров, а он не сказал, что рулит конгломератом, знаешь ли, когда за член хватался. И, насколько я помню, в тот бар ты меня притащил. Мог бы и проверить, с кем я там беседы развожу, но ты, кажется, слишком был занят той блондинкой. — Шлюха в собственном баре…— протянул Лоуренс, игнорируя его нападки. — Просто прекрасно! И новостные каналы ты не смотришь. Иначе бы знал засранца в лицо. М-да… — Он постучал пальцами по столешнице, ещё раз пробежался глазами по тексту и в конце концов вынес вердикт. — В таком случае, он слишком милостив к нам, Тони. Я бы на его месте тебя придушил и не тратил столько времени. Так что вот сюда ты точно пойдёшь! Заодно выяснишь, чего от тебя хотят добиться. Глен ткнул пальцем в синтетический лист, на котором открыл письмо, присланное секретариатом «Кей-Эф-Групп». — Делай что хочешь, парень! В ноги ему падай, угрожай межмировым судом, сымитируй припадок, не знаю, обещай исправиться. В конце концов, трахнись ещё разок, если это подействует! Лишь бы он от нас отстал, иначе такими темпами твой Фэррер нам всех клиентов к ебеням распугает! — Да понял я, не ори! — взъерошил волосы Антон. — Хуже Эрики, чесслово. — И оденься, ради всего гиперсетевого! Скоро Алек приедет, скажет, что ты снова сбрендил. — Блядь, ну нахрена ты его-то сдёрнул, Глен?! Секретарь холодно посмотрел на него поверх листа так, что аж мороз прошёлся по коже, и Антон примирительно развёл руки в стороны, выставив ладони. — Пойду чё-нить накину… правда что…