Бэл

Принцу снился высокий молодой мужчина с усталыми красивыми глазами, прятавший изуродованные кисти в рукава богато расшитой бисером канди. Иногда ткань расходилась и на полоске золотистого запястья начинал сверкать тяжелый обручальный браслет с печатью дома Элулу-Меша. Он смотрел на принца молча сквозь толпу, не моргая, не отрывая взгляда карих глаз, и становилось до того печально, что в горле вставал ком. Вдруг кругом всё темнело, оставляя в центре белеть лишь высокую фигуру, окруженную полумраком, исчезал зал, исчезали люди, свет сужался до круга у его ног. Его лицо чернело, будто наступила ночь и она въедается ему под кожу, а потом он открывал рот неестественно широко, почти касаясь подбородком груди, и в полнейшей тишине раздавались первые звуки. Кровь, поднимаясь по горлу, булькала, шипела, хлюпала, а после начинала хлестать на его богатую канди, струясь по подбородку, шее, на грудь и ниже, густо вымачивая ткань в чёрно-красной жиже. И в это время мужчина страшно хрипел, пытаясь что-то сказать, а после протягивал к Бэлу покрытые рубцами руки. Принц просыпался от ужаса в холодном поту и потом никак не мог вспомнить, что это был за сон, что так напугал его, и что за человек. Морок мгновенно рассеивался, оставляя после себя боль и тягостные ощущения где-то за грудиной. Кошмары его выматывали, но еще больше выматывала необходимость цепляться за ускользающую реальность, когда тот, второй, кто был с ним в теле, никак не желал заткнуться и успокоиться. Иногда его плохо слушалась правая рука, иногда вся эта половина тела, и тогда он едва не падал, не в состоянии удерживать равновесие. Это было сложно. Очень сложно! — Считай, что мы и так уже мертвы, — процедил сквозь зубы Бэл, разминая затёкшую кисть, будто его кто-то мог услышать. Он до последнего оттягивал развод, прекрасно понимая, что случится дальше, и уверенности Липита в лояльности Светлейшей совершенно не разделял. Мысли сводного брата до него доходили в виде ощущений, иногда в виде настроения. Это не было что-то конкретное. Скорее тени сильных эмоций. Поэтому если Липит был против, он чувствовал это как сильнейшее сопротивление, проявлявшееся в теле. — Можно подумать, этот пёс не мог приложить мой палец к бумаге, пока избивал меня в казематах… Но ему нужен спектакль! И зрители… Чтобы они покивали головами и сказали: «Да, всё верно, Заку-Умум-Руби. Ты всё правильно сделал!» И твоя демоница, братец, нам тут не помощник. Она ненавидит меня. Думаешь, одной её любви к тебе хватит? Для Заку она ключ к власти. Её он не тронет, чего не скажешь о нас… Бэл усмехнулся. Плохо дело. Он не мог написать Липиту, потому что это так не работает. Липит не будет знать, где искать, зато кто угодно другой может найти его послание. Да и кто знает, что у его братца в их общей голове. Может, его всё устраивает и он только и мечтает поскорее сдохнуть? Сплошные проблемы. Как же сложно стало всё делать, когда собственное тело обратилось в ловушку! Шум открывающейся двери застал его врасплох. Принц резко обернулся, ожидая чего угодно, кроме того, что произошло следом. — Светлейший, — Заку-Умум улыбается, прижимая руку к груди. Молча зашедшие за ним вардумы принесли одежду, обувь и лакированный короб, чем-то звякнувший внутри в момент, когда его поставили на пол. Затем невольники тихо удалились. — Позволь, я помогу тебе. Ему не нужно объяснять, что принц должен раздеться. Пленник с раздражением тянет простую рабскую канди вверх через голову, открывая жадному взору худощавый торс с едва различимыми следами царской плети. После сшивателя кожа у Бэла почти чистая, и Заку разве что не облизывается, глядя на следы их маленького секрета на его теле. Этот дурной блеск принц не раз замечал в глазах бывшего Кинум-Вардума, но никогда прежде он не был направлен на него. Сколько же всего изменилось с тех пор, как Заку перестал быть его собственностью… Лугаль подхватывает стопкой по-военному короткую канди, расшитую серебром и украшенную бахромой, простые кожаные наручи и крепкие сандалии и подносит ему. Это не церемониальные одежды, а повседневный вариант для военного человека. Все вещи выполнены добротно и выглядят так же, как те, что Бэл любил и использовал прежде. — Ну же! Заку продолжает улыбаться, словно произошло что-то замечательное, словно не он совсем недавно держал его обнаженным на цепи и полосовал спину Царской Плетью, лишь бы добиться развода для Белет-Нинлиль. Бэл медленно садится на край ложа и поднимает руки вверх. Заку подходит, натягивает на него канди через голову и оглаживает его бока и плечи чуть дольше, чем нужно, чтобы разгладить ткань. Затем настаёт черёд наручей, и всё это время принц не сводит с него пылающих желтым глаз. Видит, что его враг что-то задумал. — Позволь служить тебе в последний раз, Данн-Ум-Руби, — говорит Заку-Умум почти мягко. Он опускается вниз и обувает его в сандалии, аккуратно затягивая ремешки вокруг икр. Затем открывает лаковый короб и достаёт многочисленные браслеты и золотые пластины-украшения для волос — все это принадлежало Бэлу. Принц не спешит отталкивать его, наблюдая за очередным фарсом. После браслетов Заку-Умум становится ему за спину, собирает отросшие волосы в короткий высокий хвост, чтобы придать им хотя бы какую-то форму, и закрепляет, оставив с одного боку свисать несколько прядей. Их он заплетает в тугие тонкие косички, пуская по ним золотую нить и скрепляя кончики бусинами. Настаёт черед лица. Заку чуть приподымает его голову за подбородок и сурьмой подводит глаза, делая взгляд пронзительным. Черные толстые стрелки не смотрятся по-женски. Уж точно не на этом лице. — Светлейший, — наконец заговаривает Заку-Умум, закончив с приготовлениями и улыбается. Он ему улыбается, отчего любого другого продрал бы мороз по коже! Но Бэл слишком хорошо знает своего бывшего раба — их отношения никогда не были простыми, и если бы Лугаль Урука хотел, он бы давно корчился от боли у его ног. Впрочем, та ненависть, которую, судя по всему, испытывает к нему Заку-Умум, почти похожа на любовь. Он наслаждается всем, что между ними происходит. Нет однозначного ответа на вопрос, кто такой для него Энлиль-Бэл-Уцур. — Случилась великая радость, — сообщает он, сверкая глазами, — Мар-Ат-Шари согласна стать моей супругой. Желваки на скулах принца играют, и он до белых костяшек сжимает кулаки. Заку-Умум тянет его за закаменевшие запястья, вынуждая подняться. — Кое-чего не хватает, — отходит обратно к коробу лугаль и достает длинную увесистую коробку с белыми костяными пластинками по бокам. Бэл узнал этот предмет сразу. По бокам пенала сцены спуска Иштар в преисподнюю. Заку-Умум возвращается к нему и открывает крышку. Внутри сверкает узорами увесистая рукоять белой трёххвостки с красивым плетением — хвостов у Царской Плети Баал-Уцура столько же, сколько великих богов в пантеоне Аккада. Вложив её в руки Бэлу, лугаль опускается перед ним на колени с лживой покорностью, которую так часто он видел на мужественном лице своего раба. — Тебя достопочтенный Авиил-Даму на время заберет на лечение в Аттарию, — говорит он едва слышно, и от его игры принца воротит. — Мы позаботимся о тебе, Данн-Ум-Руби. Божий ребенок нужен народу Нового Аккада в добром здравии… Бэл отводит взгляд в сторону, оглядывая свои покои, будто видит всё тут впервые, кривит губы в усмешке, хотя рука, сжимающая Царскую Плеть, дрожит, затем отводит руку и хлёстко бьёт наотмашь, вкладывая в удар всю свою боль. Он рассекает ему бровь, вспарывает скулу и цепляет ключицу. Лугаль вздрагивает, но не издает ни звука. Брызнувшая кровь остается на концах плети и лениво сочится по щеке Заку-Умума, стекая на шею и грудь. Ювелирная работа — хорошо рассчитанный удар, хоть и нанесённый в гневе. Принц не вышиб ему глаз и не задел губы. Заку подносит к лицу ладонь и зажимает рану. — Ты последний раз ударил меня, как своего Кинум-Вардума, Светлейший, — спокойно говорит он, вставая с колен. — Я позволил тебе это последний раз. Принц закусывает губу привычным жестом, не оставляя сомнений в том, кто сейчас перед Заку-Умумом, и громко и долго смеётся. Смеётся до слез, утирая глаза рукой. Ему не печально, нет. Он просто знает один небольшой секрет, который, похоже, не хочет про себя знать его бывший раб. — Позволил? — отсмеявшись, беззаботно переспрашивает он. — Никакие статусы и регалии не сделают тебя Баалом, Кинум. Ты был, есть и остаешься жалким вардумом. Ты жалок. Посмотри на себя. Я зна-а-ю, — тянет он, обходя заставшего на мгновение лугаля по кругу, — знаю, что ты нуждаешься в этом. Бэл подносит сбоку к его разбитому лицу свёрнутую плеть, и Заку приходится чуть повернуть голову, потому что принц стоит у него за плечом. В следующее мгновение принц выбрасывает свободную руку вперед, словно хочет обнять его со спины, крепко обхватывая другой конец рукояти, и дергает на себя, врезаясь ею со всей силы ему в кадык. Если б не мгновенная реакция, лугаль бы сейчас валялся, захлебываясь кровью, но он успевает сгруппироваться и втянуть голову, так что просто хрипит в его мертвой хватке. Случись это несколько лет назад, Баал-Уцур сегодня убил бы его, но состояние его души и тела, длительное заключение и недавние пытки принца ослабили, а у бывшего дворецкого бычья шея и недюжинная сила, так что они врезаются в стену, и Бэл напоминает бульдога, вцепившегося в морду быку. Для верхних покоев их драка производит слишком много шума. Это не то же самое, что казематы под Дворцом. Тут стены не такие толстые, как в тюрьме, и обстановка не такая убогая. Это внизу был один лишь тюфяк соломы да миска на полу. Здесь же есть всё, что нужно для жизни царских особ. Так что в яростном порыве, катаясь по полу, они сносят кофейный столик, резную короткую скамью, обитую бархатом, и пьедестал с каменным вазоном, с грохотом расколовшимся напополам. Заку держит пальцы подсунутыми под рукоять, пока сзади на нём висит Бэл, и не может их отпустить, поэтому в попытке стряхнуть принца пересчитал его спиной уже всю мебель в покоях. К тому моменту, как вбегает стража, они уже валятся на пол. Энлиль рассадил себе затылок, а лугаль почти ничего не видит из-за заливающей лицо крови и удушья, от которого в глазах темнеет. От удара шокером их подбрасывает обоих. Судорожно хватая ртом воздух, Заку откатывается в сторону, а Бэла начинает трясти. Пальцы неестественно скрючиваются, руки подтягиваются к груди, ноги со вздувшимися узлами мышц напоминают палки. Он выгибается на полу так, будто пытается встать на мостик, глаза закатываются, на лице страшная гримаса, изо рта хлопьями течет пена. — Стоять! — хрипит Заку-Умум, едва разглядев, как кто-то из стражников заносит деструктор, чтобы выпустить разряд. — Убрать оружие! Заку-Умуму помогают подняться. Его пошатывает, но он отказывается от дальнейшей помощи и, прихрамывая, направляется к выходу, на ходу отдавая распоряжения. — Вызовите Авиила-Даму. Пусть займется его припадком. Пока суньте ему, что ли, плеть в зубы, чтобы не сломал их. И на бок положите. Аккадец сплевывает попавшую на губы кровь и покидает покои. Никто не видит, как страшно он улыбается, исчезнув за дверьми. С его Данн-Ум-Руби всегда так — никогда не знаешь, что он выкинет в следующий момент. Что ж, может, этот драный камышовый кот и прав, и Заку-Умум действительно нуждается в крепких руках, вцепившихся ему в глотку, чтобы чувствовать себя по-настоящему живым? Ведь Баал-Уцур был одним из немногих, кто был в состоянии дать ему отпор. Столько лет унижений, лжи, интриг, и только этот мальчишка кричал ему в лицо, чтобы он прекратил ползать, как ничтожество, чтобы перестал притворяться, словно всегда ждал, что однажды его Кинум-Вардум вспомнит, кто он такой на самом деле. Он нарочно пускал в ход Царскую Плеть, зная, что физическая боль от нее ничто в сравнении с тем, что означают ее удары. Ею бьют только рабов и животных, и где-то там, глубоко внутри вардума по имени Кинум, пленный гордый сын генерала Эметуара сгорал от ярости, ощущая на себе ожоги трёххвостки. Это была ненависть, это была почти любовь, это было хуже смерти и лучше, чем секс. Кто он такой, этот грязный бастард, в чьих жилах текла кровь рабыни, чтобы обходиться с ним, чистокровным наследником Урука, как с куском нергалова дерьма? Кто такой, чтобы наивно смотреть с обожанием, пока Заку-Умум не показал ему, что такое настоящая жизнь во Дворце? Кто такой, чтобы с той поры железной рукой держать за невидимый ошейник, выкручивая его каждый раз, как верный раб зарывался? Кто такой, чтобы смотреть с жалостью, когда он проявлял лживую покорность? Заку остановился посреди коридора, прижавшись спиной к шершавой стене, закинул голову назад и выдохнул, прикрыв глаза. Сердце бешено стучало в горле. Он осторожно ощупал шею. — Чёртов ублюдок, — проронил лугаль в пустоту, только сейчас в полной мере осознав, что едва переживший чудовищную операцию и всё, что последовало затем, руби только что чуть не убил его. Похоже, он на одном упрямстве выжал всё, что можно, из своего плохо контролируемого тела, которое делил с Липитом на двоих. Принц Бэл ведь даже в лучшие времена не всегда с ним мог справиться. Сколько раз на тренировках, которые становились каждый раз всё жестче и жестче, Заку-Умум подминал его под себя, но надо отдать бастарду должное, после он всегда мог отыграться, правильно все рассчитав и пустив в ход хитрость. Что ж, они всегда были в разных весовых категориях, но это не значило, что его можно было недооценивать. Заку нервным движением потер скулу и с удивлением уставился на слегка подрагивающие пальцы, перепачканные в крови. Одинаковые тёмные полосы шли по костяшкам по внутренней стороне из-за того, что он перехватил у горла душившую его рукоять. Нергалово отродье! И правда, чуть не придушил его! Даже не думал останавливаться! Наверняка и на шее есть полоса. Заку стоило наведаться к врачу. В таком виде не пристало разгуливать по дворцу уважаемому человеку. Он никак не мог поверить и где-то даже восхищался выходкой принца: даже в таком плачевном состоянии казавшийся полностью деморализованным руби чуть не сломал ему шею! Верно рассчитал в свое время его покойничек отец, Владыка Набу, что они с Заку-Умумом будут прекрасно уравновешивать друг друга. Правда, старый предатель не учёл, насколько крепко его отпрыск и его пленник завязнут друг в друге, и что ураганом, который поднимется из этого больного союза, зацепит всех вокруг, в том числе и его самого. — Ничего… Ничего… Осталось немного. Заку склонил голову к одному плечу, затем к другому, хрустнув позвонками, сцепил в замок пальцы и хрустнул уже ими. Утешало то, что бастарду от него тоже крепко досталось.

* * *

Антон держит полупрозрачный синтетический лист в руках и грызет кончик стилуса, иногда выглядит очень сосредоточенным, но чаще прыскает со смеху. Крис хмурится, не понимая, как на это реагировать, но молчит, ожидая вердикт и рассеянно перебирая волосы любовника. — Не, ну это совсем глупо, — приподнимая подбородок и глядя на него вверх ногами, выдает Антон. Крис терпелив. Бесконечно. И терпения ему, кажется, отсыпали несуществующие ангелы на вполне себе существующих небесах. — «В случае непредвиденной ситуации пункт восьмой может рассматриваться как событие непреодолимой силы и тогда см. параграф пятый». — И что? — фыркает Кристиан. — Что на этот раз не так? Раздражается он только для вида. Невозможно быть слишком серьезным в таком положении. Фэррер голый. Одеяло едва прикрывает крепкие бёдра. Антон тоже валяется в чём суррогатная мать родила поперёк огромной кровати, удобно расположившись головой на его животе, как на подушке. Кристиану очень нравится это ощущение тяжести и мягкости на собственном прессе. Это невероятно приятно и чертовски отвлекает от обсуждения документов, хотя он старается оставаться сосредоточенным, несмотря на начинающий твердеть под одеялом член от того, как Антон вертит своей головой, чтобы время от времени бросать на него насмешливые взгляды. Давление то усиливается, то ослабевает… Иной раз кажется, что вот теперь Антон точно залезет своим затылком Крису в кишки, когда он начинает ржать и от этого откидываться больше назад. Глаза у любовника сейчас синие и счастливые. Волосы растрепаны. Крис с удовольствием ведет пальцами по контурам татуировки на плече — какая-то аккадская ерунда. Символ что-то там обозначающий — Фэррер так и не понял, к чему он, но выглядит красиво. Тони очень идет. Он хоть и небольшого роста в сравнении с главой «Кей-Эф-Групп», выглядит как легкоатлет. Всего этого великолепия под костюмами, в которых скарец таскается на деловые встречи, не видно, но оно угадывается, и чёртовы приталенные пиджаки ему идут. Последний раз Крис вообще плохо понимал, что они обсуждали с адвокатами, когда Тони посреди беседы потянулся поправить галстук и повел подбородком из стороны в сторону, ослабляя узел. Чем больше они трахались, тем больше Кристиану хотелось, и это уже выходило за рамки «пару раз перепихнулись, потому что так случайно получилось». «Случайно получалось» снова и снова с тех пор, как Крис в бреду нашептал Эдеру, чтобы тот выходил за него на полном серьезе, а Тони выдохнул своё «да», отвечая, впрочем, совершенно на другой вопрос. Кто его тогда тянул за язык — непонятно, но он верно совсем ума лишился, особенно когда приревновал любовника к его секретарю, вот только, похоже, это был единственный способ заполучить чудаковатого главу «Эдер-Индастриз» к себе в постель. Крису сложно было признаться самому себе, что он совершенно по-дурацки и неуместно влюблен. С Антоном Фэрреру было слишком хорошо. И это немного пугало. — Лицемер, — беззлобно боднул его ладонь, сползшую с волос на лоб и на мгновение прикрывшую глаза, Антон. — Вся эта ваша реклама — про надежность, а теперь что ты будешь лепетать в своих роликах? — Не знаю. — Крис пожал широкими плечами. — Отдел рекламы выдаст мне текст на десяти листах, который растрогает всех — от полицейских до старушек, так что можешь не волноваться. — Ты ужасен! — хохотнул Антон. — Я прекрасен, — низким голосом промурлыкал Крис, осторожно вытягивая синтетический лист из его рук. — Поэтому ты в моей постели читаешь этот чёртов документ. Антон приподнял край губы в широкой развязной улыбке, которая заводила Фэррера с пол-оборота. — Ещё скажи, что бесплатно… — И бесплатно, — кивнул Крис, в предвкушении облизнув губу. — Иди сюда, эй… — Он потянул его на себя, чтобы Эдер оказался сверху. — Хватит читать всякую ерунду. Как насчет того, чтобы… Антон застыл над ним на вытянутых руках. Он больше не улыбался, а всё что-то высматривал в его лице. Под таким взглядом делалось неуютно. — Ты красивый, — наконец выдал он, возвращая на лицо яркую улыбку. — Нос. Рот. Губы. Виски. Даже это, — Антон большим пальцем разгладил его лоб и провел линию до уголка смеющегося глаза, очерчивая мимические морщинки. — Красивый, но, правда, совсем идиот. Он притворно цыкнул и покачал головой. — Что? — Крис от возмущения пихнул его в бок, и Антон засмеялся, уворачиваясь. — Идиот, говорю… — отбился он от настырных рук. — Ирландская дубина! Я прямо слышу, как ты всё думаешь про эту чушь с брачным договором. А-ха-ха! Прекрати! Чёрт! — Вовсе нет! — не очень убедительно возразил Фэррер, продолжая совсем по-детски тыкать его под локоть, пытаясь попасть в рёбра. — Щекотно! Да блин, Крис! Ладно-ладно, сдаюсь! — он поднял руки на секунду, но мгновенно прижал их обратно, потому что Фэррер воспользовался его «сдачей». — Всё! Расслабь свой девственный зад. Мы и так неплохо проводим время. А жениться можешь на своём вэйском дружке. Ну или я его себе приберу, ай! Т-т-такая выгодная партия… — продолжал он глумиться. — Кучу установок подгонит к свадьбе! Чем не приданое? А я — нищий… Ох! Фэррер мстительно прервал поток издёвок, потянувшись дальше и обхватив его за голую задницу, больно в неё впиваясь. Под гнусные смешки он дёрнул Антона вверх и с силой вдавил в себя. Эдер охнул, оценив через одеяло масштаб Крисовой заинтересованности, и щёки мгновенно заалели. Этот лихорадочный румянец появлялся всякий раз, как Антон из-за него возбуждался, и выглядело это чертовски мило и развратно. Фэррер резко перевернулся, меняясь с ним местами, и из его обычно идеально уложенных волос выбился короткий локон, украшая правую сторону лба кокетливым завитком. Теперь уже Антон оказался прижатым к кровати, в ловушке из чужих рук, и, закусив покрасневшую губу, совершенно бесстыже ему улыбался. — Его зовут… как же там? — делая вид, что вспоминает, хрипловато протянул Фэррер, наклоняясь всё ниже. — Точно, конгломерат «Хао-Глобал»! Хао Фэн! Как же я забыл. Славный парень. Хочешь, замутим тройничок с ним, раз такое дело? — М-м-м… — Антон сделал вид, что всерьез задумался над предложением, и Крис знал этот взгляд исподлобья — обычно после него Эдер говорил или творил всякую фигню. Тони поиграл бровями. — Не-е-ет, — неверяще покачал он головой, — да ладно! — Фэррер с восторгом смотрел, как тот открывает рот, чтобы согласиться и позлить его, и не дал издать ни звука, заткнув поцелуем. Вдоволь нацеловавшись, Эдер пихнул его и ответил: — Пожалуй, он слишком лощёный для меня. Мне больше нравятся потрёпанные годами великовозрастные засранцы. Рыжие… — Потрепанные годами? — хохотнул Фэррер. — Ага… — Рыжие? — Угу. — О боже, нет! Слышала бы тебя моя тётушка! — Крис, нет! С ней точно никакого тройничка! Она славная, но чёрт тебя дери… — Ты отвратителен!!! О боги! Отвратителен! Меня сейчас вытошнит! — восторженно воскликнул Кристиан, заходясь в смехе. На самом деле он получил по заслугам. Не надо было упоминать в постели младшего Фэна, но зато глава «Кей-Эф-Групп» вдруг ясно осознал, что ему самому не очень-то хотелось делиться Антоном и к другим совсем не тянуло. Он разглядывал в общем-то обычное лицо любовника и не понимал, что же его так привлекало. Красивых лиц кругом было много, подтянутых и следящих за собой молодых людей, готовых на него запрыгнуть, и того больше, но вот то, что сказал Тони про «лощеность». Пожалуй, ему тоже нравилось, что глава «Эдер-Индастриз» другой. В нём чувствовался стержень и, несмотря на то, что он не был особо крупным, выглядел мужественно и опасно, как те крепко сбитые худые парни из неблагополучных районов, с которыми Фэррер так любил драться в детстве, сбегая из пансиона для богатеньких детишек. То было славное время, когда он впервые понял, что заводится не только от голых девичьих коленок, но и от хорошей драки с местными «дикарями». Как они, обсуждая потенциальное сотрудничество, пришли к тому, что бракосочетанию быть в конце месяца, ни Антон, ни сам Фэррер так и не поняли. Возможно, виной тому была такая неподдельная и искренняя жажда, с которой скарец смотрел на него, когда оказывался рядом, которая не имела ничего общего ни с деньгами Фэррера, ни с его влиянием. Этот взгляд ничем не отличался от того, которым Тони смотрел на Криса-хастлера, когда понятия не имел, кто он. Скарец хотел его в самом что ни на есть приземленном первобытном смысле. Так что Кристиан решил не откладывать дело в долгий ящик, улегся на спину, закинув руки за голову и разведя колени в стороны, и сказал, что Тони может делать с ним всё, что пожелает. Оттого, как у его любовника загорелись глаза, Крис решил, что оно того совершенно точно стоило. Его внезапно с такой страстью и силой вдавили в кровать, что аж дыхание спёрло. Вот оно! То, что ему так нравилось — эта особенность, когда Тони запросто вёл, зная, чего хочет и как хочет, способный сполна брать и отдаваться, жить моментом, поглощать и дарить острое удовольствие, отнюдь не ванильное и чертовски естественное. И тогда Крис готов был обещать и предлагать, что угодно, лишь бы его и дальше валяли по всему номеру, пока ноги не начнут дрожать. Теперь-то глава «Кей-Эф-Групп» знал наверняка, что Тони не вынашивал хитрых планов по привлечению его внимания и, по сути, плевать хотел на официальное заключение брака, но пытался таким образом ради собственного самолюбия узнать, готов ли любовник в ответ точно так же принимать его, наплевав на все правила. Оказалось, для скарца это очень важно, если Крис хоть что-то понимал в людях — что-то из разряда «хочешь трахаться со мной на постоянной основе, докажи, что тебе это действительно нужно», не произносимого вслух. Конец месяца приближался довольно быстро, и за это время Фэррер много чего нового узнал о своем избраннике. Во-первых, Тони внезапно согласился официально взять фамилию Фэррер, хотя никакой необходимости в том не было, учитывая, что за ним оставалась его компания «Эдер-Индастриз». «Так будет проще для прессы», — шутил он, хотя правда была в том, что у него не было ровным счетом никаких записей в реестре Содружества о том, что он имеет отношение к этому самому Содружеству. Так что, в каком-то смысле, Кристиан способствовал тому, чтобы он заполучил себе новую личность. «Хочу навестить отца» — а так Фэррер узнал, что у Тони где-то был ещё и отец, о котором любовник никогда прежде не упоминал. Оказалось также, что когда-то он учился в Нью-Амстере, немало времени провел в Новом Аккаде. Тони бегло говорил на их гортанном языке и разбирался в обычаях, чем немало удивил Кристиана, но в подробности своих похождений предпочитал не вдаваться. Его нервная болезнь на фоне новых отношений проявляла себя всё реже, но Эдер все-таки предупредил Криса, что за ним водятся некоторые странности и обязан ими он несчастному случаю, после которого застрял в Сером Мире. Кристиан предпочитал верить всему, что говорил Антон, а лишнего не выяснять и не спрашивать, хотя порой очень хотелось. И если Фэррер возил Антона знакомиться со своей небезызвестной тётушкой, то Антон возил его знакомиться со своим умным домом по имени Эрика, названным так в честь техника, который спас его из Серого Мира во время калибровки и тестирования нового оборудования «Кей-Эф-Групп». Эту историю Фэррер смутно вспомнил. Нечто подобное ему докладывали, но конечно, он никак не мог предположить, что человек, которого вытащил их сотрудник, был его Тони, после не вылезавший из больниц и стащивший во временное пользование один из их тестовых ангаров, который, впрочем, позже вернул и честно выкупил. Понятно, почему, при известии о решении заключить брак со столь «неблагонадежным типом», брови его начальника СБ сложились в хмурую ломаную линию, а имиджмейкеры разве что не рыдали, пока он не напомнил им о том, что вообще-то за их работу и создание соответствующего образа в глазах общественности Крис им деньги платит, и это не его забота преподносить любую новость в положительном ключе и делать из дерьма конфету. Прямо так и сказал. Ему предрекали падение курса акций из-за недоверия, но очень быстро замолчали, стоило уволить пару человек. На таком фоне с главным «имиджмейкером» и «названной мамашей» Эдера всё обстояло гораздо проще: Эрика пообещала обрушить кибер-безопасность «Кей-Эф-Групп», устроив восстание интеллектуальных финансовых систем конгломерата, если Фэррер его обидит, а секретарь Глен Лоуренс усмехнулся, пожевав зубочистку, и пообещал позвать старшего брата, чтобы тот Эрике помог. В общем, всё сложилось в итоге не так уж и плохо… — Скажи своим не таскаться за мной, — как-то раз заявил Кристиану Эдер, устав делать вид, что не замечает приставленных к нему людей. — Я тут недавно понял, Тони, — замялся Фэррер, обезоруживающе улыбаясь, на его разозленный вид, — что слегка переживаю. — И? — на лице любовника читалось раздражение. Даже малейшего намёка на контроль со стороны Кристиана хватало для того, чтобы у Эдера в мгновение ока портилось настроение и разве что пар из ушей не валил. — Вэйцы… — оправдывался Крис. — Не нравится мне их активность. Хао бесится, знаешь? Не хочу, чтобы это стало проблемой. До свадьбы не так далеко. Пожалуйста, Тони, потерпи парней, ладно? Тони? Ты видишь меня? Эй! — Он помахал рукой перед экраном. — Ясно, — раздраженно цыкнул Антон, в корне не согласный с его методами. — Но сперва, вообще-то, мог бы меня спросить, засранец! — Про… — и Антон сорвал с головы интерактивную панель, не желая слушать окончания извинений, хотя где-то в глубине души понимал, что Фэррер прав. Лучше было перестраховаться. Он изменился с той поры, как был студентом. Теперь многие вещи не казались ему такими безобидными, как в прошлом. Например, когда его ставили перед фактом уже чего-то свершившегося и делали вид, что от его мнения что-то зависит, прикрываясь заботой. Возможно, стоило менее остро реагировать и проработать этот момент с психотехником. Возможно, Кристиан не вынашивал никаких коварных планов и не собирался сажать его на цепь ни в прямом, ни в переносном смысле, но, однажды влетев на полном ходу в Бэла, невозможно было остаться прежним. Эдер не очень интересовался бывшими Криса. Он предпочитал делать вид, что их никогда не существовало. Но про «Хао-Глобал» не знал разве что только ленивый. Так что волей-неволей приходилось быть в курсе неудавшегося союза двух конгломератов, учитывая, что завал из роз, организованный Фэном, Кристиан нахально приписал Антону. Конгломераты не всегда были чисты на руку, когда дело касалось общественного мнения, но за тот раз Фэррер уже сто раз извинился и теперь даже жалел, что невольно заострил внимание Фэна на Антоне. Пока что с вэйцем Эдер пересекался всего пару раз на мероприятиях, которые посещал на пару с Фэррером, и тот вёл себя довольно тактично, но кто знает, что там у этих вэйских конкурентов за вежливым кивком кроется.

* * *

— Ты ведь мамин брат, да? Мальчик выглядел забавно, одетый в великоватую ему канди с толстым поясом в драгоценных камнях и весь увешанный украшениями, смотревшимися излишне вычурно на незрелом теле. Создавалось впечатление, что ему тяжело поднимать руки, от запястья до локтя покрытые золотыми браслетами. Он с любопытством разглядывал принца, сидевшего на краю потрескавшегося фонтана в глубине сада, подальше от основных аллей. Бэл наклонил голову и кинул на «племянника» нечитаемый взгляд. Под ритуальным слоем краски так сразу и не поймешь, сколько в нём было от матери, а сколько от того, кто был отцом. — И кого же это интересует? — негромко поинтересовался Бэл, впуская на губы свою привычную недоулыбку. — Я нынешний Маар-Шари, — надменно, но пока всё ещё как-то неловко сообщил мальчик, — Руби Эмет-Эль-Нанна. — Эль-Нанна? — приподняв бровь, покатал на языке его имя Бэл. Мальчик, конечно же, не уловил сарказма в его голосе. — Я — Первый Принц основной линии! — гордо и нелепо ткнул себя в грудь он. — Ваше Высочество, — насмешливо склонился Бэл, слегка прижимая руку к груди, как благородный вассал перед сюзереном. Рабских поклонов он не отвешивал даже в шутку. Ребёнок заметно порозовел щеками. Такое обращение ему польстило, но, видимо, дело было всё же в том, что его так назвали не амтум или вардум, а Бэл-Энлиль. — Нинмах говорит, ты болеешь. Говорит не подходить к тебе, — делая шажок вперед, поделился юный принц. — Мама говорит, я должен тебя бояться. — Какие умные твои Нинмах и мама. И где же только они ходят, пока ты нарушаешь их запреты? Почему не следят за Первым Принцем основной линии? — А-ээй… — презрительно махнув рукой, уселся рядом с ним мальчик на бортик фонтана. — Я убежал. Сегодня занятия по этикету. Скучно! Нинмах старая — уснула, а я в окно. Стража даже не заметила! Край губы принца дрогнул. Он находил ситуацию забавной. Эмет поднял ноги, поболтал ими в воздухе, звеня браслетами на щиколотках, поёрзал, подвинулся подальше, потом поближе, задел Бэл-Энлиля плечом, затем случайно зацепил сандалией. Видимо, оставаться совсем без движения не мог. — Не боишься гулять тут один? — Почему один? Ты же тут тоже сидишь! — непонимающе хлопнул на него черными глазами мальчик. — И то верно, — уже совсем расплылся в акульей улыбке Бэл. — А ты что, тоже тут прячешься? — Святая непосредственность ляпал все, что приходило ему в голову, а о том, что беседовать с малознакомыми руби опасно, похоже, и вовсе не подозревал. — Прячусь? — Ну да. Ты же обычно гуляешь там. — Он указал рукой в сторону, где располагалась центральная аллея. Правда была в том, что этот потрескавшийся фонтан в дальней части сада напоминал ему об Антоне, и здесь, как правило, никто не ходил и не таращился на него, как на неведомое пугало. Последнее время принца не запирали. Он жил в верхних покоях, раза два в день получал свой укол от Авиила-Даму, превращавший его каждый раз в овощ, и ждал, когда Заку-Умум найдет ему «достойных нашего руби авиилов», которые бы вместе с доктором могли составить его свиту и сопроводить на якобы лечение в Аттарию. После последней стычки с Заку-Умом он надолго выпал из реальности и подозревал, что всё то время, что его тут не было, вместо него присутствовал Липит-Энлиль, потому что некоторые вещи и события казались Бэлу смутно знакомыми. Например, сейчас он вспомнил смутно, будто это было во сне, как и правда сидел на центральной аллее в беседке и говорил с Нинлиль, пока она держала его за руку. Нинлиль, держащая его за руку? Нет. Не его. Липита. — А я тебя видел раньше, — вырвал его из размышлений Эмет. — На аллее? — немного рассеянно переспросил Бэл. — Нет. — Он покачал головой. — Там ты заикался. А я видел, когда не заикался. На церемонии, помнишь? Мама ещё меня отругала. Бэл окинул его задумчивым взглядом, медленно поднял руку и, не веря, что делает это, осторожно взъерошил волосы, уложенные в косицы, зазвеневшие драгоценными бусинами. Мальчик доверчиво расплылся в улыбке. — Матери часто переживают за своих сыновей. Это такое их женское свойство, — пояснил он, — но не дай себя превратить в пугливого зайца. От тигра убежать это не поможет. Мальчик презрительно хмыкнул. — Зачем мне убегать? Я убью тигра! И Бэл тонко улыбнулся. — Смеешься надо мной? Не веришь? — завёлся юный принц, глядя на его выражение лица. — Гляди, вот! Он потянул за шнурок на шее, выуживая из-за пазухи поясной нож в простых ножнах. Такие размером были чуть меньше ладони взрослого мужчины, но в сравнении с его рукой клинок выглядел внушительно. Эмет вытащил нож и сунул его Бэлу. — Мне его Заку подарил, — похвастался он, не замечая, как дернулись желваки на скулах у взявшегося за рукоять Бэл-Энлиля. — Он настоящий. Как у взрослых мужчин. — Это очень интересно, — приобнимая мальчика свободной рукой и придвигая за плечи ближе к себе, кивнул Бэл, делая вид, что с интересом рассматривает короткое плотное лезвие. — Лугаль учит меня… Ну знаешь, всякому. Драться там, ездить верхом. Я умею! Честно! Я знаю, как стрелять. И из лука, и из деструктора! На охоте был с ним однажды. Он теперь мой наставник. Правда, маме не нравится, когда я катаюсь. Она злится всё время. Женщины! — он снисходительно фыркнул, демонстрируя свое превосходство над слабым полом. — А хочешь, в следующий раз с тобой покатаемся наперегонки? У меня лошадь своя есть! Прикажем оседлать. Мальчик не видел, как костяшки пальцев, зажавших его поясной ножик, побелели, и немного поводил плечом, потому что другой рукой его держали уже слишком сильно, становилось больно. — Маар-Шари! — От резкого окрика Эмет вздрогнул. Бэл поднял глаза и увидел стоявшего шагах в пятидесяти от них Заку-Умума с парой евнухов и охраной. На заднем фоне маячила перепуганная вусмерть пожилая синништу. Принц решил, что это и есть та бестолковая нянька Нинмах, которая проворонила наследника. Он склонил голову набок и насмешливо следил за тем, как лугаль поспешно приближается к ним. Не дойдя до фонтана пяти шагов, Заку-Умум остановился как вкопанный, и Бэл с удовольствием подметил лёгкую бледность. Лезвие дареного поясного ножа упиралось ребенку меж двух золотых пластин на толстом кожаном поясе, чего Эмет совершенно не замечал, зато Заку-Умум очень даже заметил. Он дернул краем рта, силясь найти выход из положения, но, видимо, всё это застало его врасплох. — Руби Эмет, — облизнув сухие губы начал он, в конце концов выбрав улыбку, — иди сюда. Верно, ты уже утомил дядю. — Мы ещё хотели на лошадях покататься, — наивно возразил мальчик. Бэл окончательно расплылся в ухмылке, от которой у других людей кровь в жилах стыла. — Данн-Ум-Руби… — чуть кивнув головой, осторожно начал Заку, будто говорит с диким зверем, — отпусти Светлейшего. Ему пора возвращаться. Думаю, он проголодался. — Что скажешь, Эмет, — не глядя на юного принца, спросил Бэл-Энлиль, обращаясь скорее к застывшему напротив лугалю, — пойдешь обратно к Нинмах? — Светлейший… — предупреждающе понизил голос Заку. Он этого не показывал, но Бэл видел, чего стоит Заку-Умуму сохранять спокойствие. Ещё бы! Случись что с юным кронпринцем, и сестрица быстро раздумает составлять в будущем его счастье. Бэл еще на бракоразводной церемонии заметил, как Нинлиль трясётся над сыном. А без этого брака лугаль быстро растеряет оставшееся влияние! На парня ему было плевать, а вот на власть — нет. Заку, конечно, псих, но не настолько, чтобы добровольно отказываться от того, что само идет в руки. Так зачем усложнять задачу? Бэл, не выпуская мальчика, склонился к самому его уху и что-то прошептал, отчего Заку-Умум нахмурился, а затем вернул нож хозяину. Эмет просиял, когда Бэл потрепал его по волосам, крикнул «договорились» и легко сорвался в сторону охраны. Нинмах поспешно обхватила его, запричитала что-то и повела быстрым шагом прочь в сопровождении евнухов и охраны. Всё это время Заку-Умум молча сверлил кривившегося в усмешке бастарда. Наконец, когда юный принц оказался достаточно далеко, Бэл произнес: — Я всё хотел спросить, «Эмет-Эль-Нанна»*? Вы вместе имя выбирали? Заку сузил глаза и промолчал. Он развернулся и зашагал было следом за удалявшейся процессией, но остановился, услышав окрик: — Эй, Кинум! — Бэл нарочно бросил ему в спину бывшее рабское имя, — на твоём месте я бы пустил на корм рыбам такую охрану, и эту дуру Нинмах поменяй на кого-то, кто не заснёт от старости посреди дня. — Обязательно прислушаюсь к твоему совету, Светлейший, — нейтрально кивнул лугаль, натянув на лицо привычную маску, — но... я не знаю никого по имени Кинум. Ты, похоже, запамятовал, кто я. Заку-Умум-Руби, Лугаль Великого Урука, к твоим услугам, — мужчина едва склонил голову, как делали это только авиилы с высоким положением. — В следующий раз веди себя более уважительно. Не забывай, что ты внук дворцовой амтум, и то, что твою мать и тебя самого зачал Владыка Набу, не делает эту поганую кровь чище. _________________________ Примечания автора: Эмет-Эль-Нанна — имя у сына Нинлиль в некотором роде говорящее, так как отца Заку-Умума звали Эметуар, и эта часть имени явно дана в честь опального генерала, за которого мстит его сын. А вот вторая часть Эль-Нанна, дана в честь бога Луны Нанны, который, согласно аккадско-шумерской мифологии, был сыном богини судьбы Нинлиль («Госпожи Ветер») и бога ветра, земли и бурь Бэл Энлиля («Владыки Ветра»), соответственно.