Бэл

— Ты ничего не говорил о том, что уезжаешь… Ледяной голос принца раздался за спиной, и Антон с Гленом оборвали свою беседу на полуслове, обернувшись в сторону Его Высочества, неслышно подошедшего к ним вплотную. На немой вопрос в глазах Глена, что происходит, Антон чуть приподнял плечо, пожимая им, как бы говоря «да откуда я знаю, в чём дело». Он не собирался посвящать Лоуренса в сложности его взаимоотношений с одним из нынешних своих бизнес-партнёров. — Я скоро, — одними губами показал Тони и последовал за приглашающим жестом принца. Немного отдалившись от остальных и рассеянно наблюдая за тем, как на месте работают специалисты конгломерата, Антон, не глядя на Бэла, произнёс: — Я слушаю вас, Ваше Высочество. Чего вы хотели? — «Ваше Высочество»… Пффф! — раздражённо передразнил его Бэл, упирая руки в бока и разворачиваясь в ту же сторону, что и Антон. Так, по крайней мере со стороны, казалось, что они заняты обсуждением деловых вопросов и, возможно, следят за обстановкой вокруг. На самом же деле, за пеленой раздражения и возмущения от утренней новости об отъезде Эдера, Бэл вокруг себя ничего не видел. Досада клокотала в груди, мешая сохранять хладнокровие. — С каких это пор ты стал таким вежливым? — Ты несдержан даже на людях, — устало вздохнул Антон, переводя взгляд на принца. — Это может стать проблемой. Я хотя бы пытаюсь вести дела так, чтобы их не возникло. Принц сейчас выглядел довольно внушительно в своём «деловом» костюме на аккадский лад. Ему шли и золото украшений, и вычурность многослойных одежд, и даже пресловутый меховой плащ, резко контрастирующий цветом белого лисьего воротника с медного цвета загаром, которого самому Антону было ни в жизнь не добиться, сколько бы он ни торчал под солнцем. Бэл повернул голову и впился в него своими тигриными глазами. Тот, кто его знал плохо, ничего бы не заметил: раздражение Его Высочество старательно маскировал. Он всегда так хорошо играл свою роль при посторонних, что даже его самого сбивало с толку — отчего при Тони ему так сложно давался контроль? — Ты́ мне говоришь о проблемах?! Бэл хохотнул, сверкнув острой злой улыбкой. Антон о многих вещах, через которые ему пришлось пройти, не имел ни малейшего понятия, как и о том, чем грозит в Аккаде настоящая несдержанность. — Мне просто странно оттого, что это я тебе напоминаю о ваших же правилах… — О да! Пожалуй, у тебя было полно времени, чтобы их выучить, — саркастично заметил Бэл-Энлиль, окатив его презрением. — Ведь нас наставлял один и тот же «учитель». Антон помрачнел, уловив намёк. Желание говорить мгновенно пропало, стоило принцу напомнить ему об «обучении аккадским манерам» в руках Заку-Умума. Тони развернулся, чтобы уйти, но был остановлен вопросом: — К нему собираешься ехать? Голос Бэла прозвучал как-то отчаянно и глухо. От надменности не осталось и следа. К кому «к нему» — пояснять не нужно было. Бэл не желал упоминать даже имени человека, который теперь по ошибке всеми считался супругом его ра-иму. К удивлению принца, Антон вдруг расслабил нахмуренные брови, бросил на него сочувствующий взгляд и приподнял краешек губ в лёгкой улыбке: — Не ревнуйте, Ваше Высочество. Это так по-детски! — и всё-таки отошёл, оставив Бэла одного наблюдать невидящими глазами за суетой вокруг. И впрямь по-детски… Зачем он вообще заговорил об этом? Спрашивают равного, а Антон ему не ровня — чужак, слабак и строптивец, запавший в душу. Всего-то! И именно поэтому ему столько позволено. Проще было позволять ра-иму всякие глупости, чем призывать к порядку и наказывать за провинности. Он ведь был таким хрупким и глупым, несмотря на всю свою кажущуюся силу. Ра-иму Антон не выдержал бы и половины того, что заслужил в наказание по аккадским законам. Бэл с детства привык, что ничего ему не доставалось просто так, от одного лишь факта его существования. Родиться от Владыки не означало стать счастливым. Он не имел той безусловной любви собственного отца, братьев и всех тех, кто его окружал, как обычные дети. Бэл-Энлиль-Уцур всегда должен был доказывать, что он достоин доверия и внимания своего отца — Великого Лугаля Нового Аккада. Что у него достаточно ума, жестокости, хитрости и власти, чтобы присвоить нужное себе, чтобы вести дела так, как он считает нужным, и что Бэл никогда не обманет отцовских ожиданий. «Мало иметь власть! Нужно уметь её удерживать», — наставлял его покойный Набу в минуты отцовского просветления, приглашая мальчика к себе и, походя, давая ему советы, которые пригодились бы в будущем истинному властителю. Бэл внимал чужим словам, покорно склоняя голову и не смея забываться в присутствии Великого Лугаля. Он даже испытывал благодарность за то, что Набу-Куддури-Уцур, имея столько забот с управлением государством, находил время для того, чтобы делиться своей мудростью с ним, недостойным. Владыка же со своей стороны знал, что прав на трон у Божьего ребёнка меньше, чем у вола в стойле, но будто бы хотел, чтобы самый любимый сын стал, если не преемником, то его надежной опорой в будущем. По крайней мере, так казалось Бэлу, никогда не видевшему, чтобы отец, хоть когда-нибудь, звал к себе для праздных бесед Первого или Второго принцев. Третьего же принца тот и вовсе презирал, не считая за мужчину. Наследников основной линии Набу лишь проверял на предмет того, как далеко они продвинулись в военном деле и что говорят наставники об их общей успеваемости. А после, когда детство кончилось, оба старших принца и вовсе возглавили собственные армии, распространяя волю отца на весь Новый Аккад и сражаясь с его врагами далеко на юге. Липит же в этих делах не учувствовал, прослыв прожигателем жизни и поедателем опия. И всё же, пока все они были детьми, любовь к собственному сыну от жрицы Нингаль Набу-Куддури-Уцур понимал довольно превратно. Большую часть времени Владыка был холоден, строг и отстранен, а в тот самый раз, когда маленькому Бэл-Энлиль-Уцуру впервые крепко досталось от старших принцев — Зуэна и Никхора — и он имел неосторожность сказать об этом Владыке, Набу ударил его с такой силой, что у мальчика, едва обвыкшегося во Дворце, потемнело в глазах. Удар, которым Владыка отбросил его от себя, на мгновение погасил свет в его глазах. Потрясённый и дезориентированный, маленький руби Бэл позабыл вмиг и об издевательских побоях от братьев, и о ноющих ранах и рёбрах. Слизнув кровь с разбитой губы, он в неверии уставился на, казалось, безумного отца. — Это тебе за то, что позволил себя избить! — сощурив глаза, процедил Великий Лугаль. — А это, — едва поднявшийся на ноги дрожащий ребёнок снова упал в пыль у ног венценосного родителя, — за то, что не постеснялся перед Владыкой выставить напоказ свой позор! Уберите его отсюда… Вардумы, сопровождавшие Набу, поспешно подняли мальчика под руки и поскорее вывели из зала. Отец сжалился над руби Бэлом и не стал ударять сына в третий раз на потеху толпе, простив несмышлёному глупость и что он опозорил его перед свитой своей слабостью, прибежав жаловаться на чужие козни, точно женщина из гарема. Он должен был принять реальность. По аккадским традициям Божьего ребенка вообще не должно было быть в Главном Дворце! Судьба Бэл-Энлиль-Уцура, не забери его к себе Набу, — служить в храме матери, а затем, достигнув совершеннолетия, вступить во владение скудным наделом и до конца своих дней тихо сидеть в сторонке, восхваляя щедрость родителя и богов, даровавших ему жизнь, и надеясь на снисходительность братьев. Урок был усвоен. С тех пор руби Бэл больше никогда не жаловался, всё и всегда решая сам. Но в тот миг, запертый в наказание в своих покоях, он ещё не понимал мотивов жестокости венценосного отца и всю ночь, показавшуюся ему бесконечной, мучился от боли и загоняемой глубоко внутрь обиды. В храме учили, что кара богов всегда справедлива, а их замыслы непостижимы. И отец был воплощением одного из них, а посему держать злость на него невозможно, только на собственную наивность и глупость, и он плакал и злился — злился на себя за бессилие. Только наутро к принцу Бэлу допустили достопочтенного Ур-Лугаля-Эдиннэ — врачевателя, которого среди прочих выделял Владыка, хоть тот и не стремился снискать его расположения. В ту пору достопочтенный Эдиннэ ещё не был седобородым старцем, каким стал ко времени совершеннолетия Бэла, и серебро в его волосах проявлялось лишь отдельными нитями. Эдиннэ тяжело вздыхал и всё поджимал губы, осматривая в полумраке покоев избитого ребёнка. Он не смел ничего сказать вслух, но его красноречивый взгляд навсегда отпечатался в памяти Бэл-Энлиля. Это не было презрением или оскорбительной жалостью к слабому. Это было ровное, тёплое сострадание, быстро сменившееся беглой улыбкой, когда Эдиннэ принялся осторожно обрабатывать раны, уговаривая маленького принца ещё немного потерпеть. Доктор вёл сшивателем по страшным гематомам, по ранам, рассечённым бровям, вдоль треснутых ребер и тонких неправильно выгнутых пальцев — и дарил ему долгожданное облегчение. Бэл прекрасно помнил добро и верность, и знал, что такое благодарность, поэтому достопочтенный Ур-Лугаль-Эдиннэ, когда Божий ребёнок обрёл силу, сопровождал его везде, даже уже будучи настолько старым, что от его услуг другой бы давно отказался. И в Нью-Амстер старый доктор отправился с ним. Но всё это случилось уже после, много лет спустя, а тогда маленький принц из храма Иштар впервые нашёл в Главном Дворце кого-то, кто не смотрел на него, как на грязь под ногами, и ничего от него не ждал, просто тихо помогая. И пусть это был приказ отца, личного отношения доктора к мальчику это никак не касалось. Когда Бэл-Энлиль упал в пыль и свернулся в комок, как жалкая улитка, пытаясь уберечься от града сыпавшихся на него пинков и ударов, Их Высочества Первый и Второй принц попали ему не только по хрустнувшим бокам, но и сломали на руках, прикрывавших голову, бессильные пальцы. Последнее, что Бэл помнил, это как он лежит уже без сил на спине, открывшись, а шестнадцатилетний Зуэн наступает ему, обессиленному, на ладонь и шипит сквозь зубы, что он бастард и ублюдок, и его место в канаве. Он слышал, как трещали его хрупкие кости… Никхор не остался в стороне и, поддержав старшего брата, присел на корточки возле Бэла, подтянул к себе его окровавленную голову за волосы и плюнул в открывшееся лицо, наслаждаясь чужим унижением, слезами и слабостью, которые Бэл имел неосторожность после продемонстрировать ещё и отцу, еле доковыляв до Зала Приемов, как только смог подняться. У ненависти братьев была вполне приземлённая и понятная всем причина. Первый Принц каким-то невероятным образом прознал от слуг, что жрица Нингаль хочет устроить одиннадцатилетнему Бэлу, рождённому ею от их общего отца-Владыки, брак с маленькой Белет-Нинлиль — единственной Мар-Ат-Шари во всей Двадцатой династии. Таким жестом Владыка бы поставил Божьего ребёнка вровень с Маар-Шари Зуэном и Вторым Принцем Никхором. Положение Бэла и его матери значительно бы упрочилось. И хоть маленькая Белет ещё жила в наивном неведении о планах коварной Нингаль, её мать, царица Кех, уже вовсю била тревогу. Проплакав и провалявшись полночи у Владыки в ногах, царица умоляла его опомниться и отступиться, понимая, какой угрозой в будущем подобный союз станет для всех её сыновей — Зуэна, Никхора и Липита. Но Владыка остался непреклонен, отрицая саму возможность подобного союза и заявляя, что всё это лишь грязные слухи, а она слишком завидует Нингаль и преувеличивает значение людской болтовни. Увы, Набу-Куддури-Уцур слишком любил проклятую Нингаль, даже не скрывая этого, и слишком не любил Кех за то, что его когда-то вынудили на ней жениться. Дед Бэла, предыдущий Великий Лугаль Нового Аккада, Набу-Куддури Девятый, не позволил единственному наследнику слишком увлечься рабыней, но позволил дать вольную их общей дочери — Нингаль. Теперь они все пожинали плоды того решения… Безымянная амтум, безумная любовь молодого Набу, на которую так походила Нингаль и чьего имени отец никогда не упоминал, была уничтожена, а прах её развеян. А вот её дочь, возведённая усилиями молодого наследного принца до статуса Главной Жрицы храма Иштар, оставалась под покровительством отца и в безопасности ещё долгие годы. Что говорить о том времени, когда Набу наконец взошёл на престол! Как царица Кех ни пыталась тайно наградить Нингаль бесплодием, та всё же умудрилась произвести на свет сына от её супруга. А ещё на стороне Нингаль были молодость и вся любовь Баала. Дошло до того, что Набу начал проводить с этой нахальной девкой время не только в период храмовых божественных соитий на праздниках Урожая, Начала и Конца года, но и после месяцами не возвращался в Главный Дворец. Набу жил так со своей драгоценной Нингаль около трёх лет, наслаждаясь тихим семейным счастьем самых обычных, простых супругов, будто и вовсе не обременён долгом перед всем Новым Аккадом. Смотреть, как прилюдно сплетались в страсти тела юной Нингаль и венценосного мужа, для царицы Кех всегда было пыткой, но она хорошо играла свою роль, не позволяя никому усомниться в своей праведности и непогрешимости. Эту привычку потом переняла у неё её дочь Белет-Нинлиль, являя собой образец добродетели. Несмотря на молодость Нингаль, всё же у Кех был статус царицы Нового Аккада и основной жены, чьи сыновья имели право наследовать престол. Царицу Кех защищали аккадский закон и высокое положение. Но видеть, как ею пренебрегают, было смерти подобно. Отсутствие в Гареме Главного Дворца его непосредственного хозяина и господина — Набу-Куддури-Уцура — бросало тень не только на неё саму, но и на всех, кто стоял за её спиной. Невыносимый стыд, вот что она всё время испытывала, отвечая на вопросы вельмож о том, когда вернётся к делам её царственный супруг. На сердце было неспокойно. Кех жизненно необходимо было вернуть своё положение и на будущее подстраховаться, обезопасив себя и детей. Нужно было избавиться от проклятой куклы Нингаль и её Нергалова отродья. Нужно было извести проклятое семя! Но вдруг оказалось, что Божьего ребенка, рождённого при храме, Набу охранял столь ревностно, что в конце концов не пожалел царственной супруги, когда та обратила на мальчика свой мстительный взгляд. Кажется, именно тогда царица Нового Аккада начала постоянно болеть и угасать на глазах, и Первый Принц Зуэн, уже достаточно взрослый для того, чтобы замечать, что за дела творятся в Главном Дворце, знал, что виной всему родившийся у отцовской любовницы ублюдок. Несправедливое отношение Владыки Набу к собственной семье выводило Зуэна из себя, но отцу он не смел и слова сказать. Сомневаться в действиях Владыки то же самое, что грести против бурного течения, — это расценивалось, как предательство, а предательство государя в Новом Аккаде каралось смертью. Исключений не было. Это в полной мере ощутил на своей шее бывший друг и соратник Набу-Куддури-Уцура, генерал Ур-Лугаль-Эметуар. Посмев сомневаться в некоторых из политических решений Владыки, он закончил тем, что был растерзан прилюдно на площади, а его сын, Светлейший Заку-Умум-Руби, наследник нома Урука, в одночасье превратился из блестящего молодого воина в бесправного вардума. И ничто не мешало Набу-Куддури-Уцуру поступить с официальной женой и собственными сыновьями точно так же, посмей они хотя бы подумать о том, чтобы пойти против него. К сожалению, царица Кех, подстёгиваемая уязвлённой гордостью и страхом потерять всё, посмела об этом подумать, посчитав, что может влиять на того, в чьих руках находятся жизни всех, живущих под небом Нового Аккада. Сложив два плюс два, принц Зуэн понял, что мать болеет не просто так, а потому что пыталась не допустить катастрофы. И, ради их безопасности, нарушила запрет Владыки вмешиваться в его личные дела и привязанности, намекая на незаконность того, что её супруг вытворяет, слишком сблизившись в Главной Жрицей храма Иштар. Она бы так не беспокоилась, если б не видела всех тех усилий, которые прикладывал обезумевший от любви Набу для того, чтобы упрочить положение возлюбленной. Кех была уверена, что без нашёптываний Нингаль здесь не обошлось — молодая и дерзкая, она, как казалось Кех, смотрела на царицу Нового Аккада свысока, позабыв своё место и бросая ей вызов. Ритуал ритуалом, но божественное соитие допустимо было лишь в праздники, когда оно необходимо богам. Кругом все понимали, что Владыка позорил царицу, пропадая в храме Иштар дни напролёт, будто ни она, ни весь его многочисленный гарем не были способны хорошо позаботиться о монарших потребностях. И даже когда генерал Сиш-Ур-Адаб кое-как уговорил Набу-Куддури вернуться, дабы не вызывать лишних волнений при дворе и в народе, он всё ещё на каждое богослужение, пусть и ненадолго, приходил к Нингаль, увеличивая пропасть между собой и супругой. Даже после возвращения Владыки в Главный Дворец Кех так и не удалось воззвать ни к его разуму, ни к его чувствам. Поняв, что всё бесполезно, царица Аккада попыталась тогда разделаться с ненавистной соперницей на расстоянии, прибегнув к невероятным ухищрениям. Но несмотря на то, что у Нингаль после Бэла больше не родилось ни одного мальчика, а вскоре она и вовсе потеряла способность рожать стараниями основной супруги, царицу Кех и тут ждал провал. Уж слишком далеко был Главный Храм от Главного Дворца, и слишком бдительной стала там охрана. Вконец отчаявшись, Кех взялась было за её выродка, только Владыка Набу, прежде закрывавший глаза на деяния разгневанной женщины, на сей раз такой настойчивости своей супруге уже не простил. Чаша терпения переполнилась, и Великий Лугаль решил вопрос по-своему. Он не стал учинять скандал и выносить сор на люди, но тайно велел добавлять царице Кех в еду модификанты, чтобы она «ушла достойно». Болезнь, спавшую в её теле, активировали запретные вещества, и уже ничто не могло повернуть процесса вспять. Мать Зуэна умирала, увядая на глазах… Маленькая Белет-Нинлиль, с детства таскавшаяся за старшим братом, смотрела на него с обожанием и говорила, что они станут править Аккадом, когда вырастут, всё ещё лелея в детской душе надежду на то, что их царственная семья следует правилам и всё в ней безоблачно, как в детских мечтах. А Зуэн уже знал, что её однажды отдадут бастарду, потому что Нингаль своего не упустит. Впрочем, что и случилось довольно быстро после всех этих событий. В будущем привязанность Зуэна к расцвётшей сестре переросла в страсть и стала взаимной, и в итоге дорого обошлась и ему, и его другу, генералу Гунгу-Нуму, и брату Никхору. Все они в разное время погибнут от руки Баал-Уцура, очень быстро повзрослевшего в стенах Главного Дворца и ставшего жестоким и непредсказуемым. А пока в воспоминаниях Бэла маленький божий ребёнок смотрит во все глаза на доктора Ур-Лугаля-Эдиннэ, как по волшебству забирающего всю его ночную боль за какую-то жалкую четверть часа, ещё не зная, что ему предстоит. В это время их отец, Великий Лугаль и Владыка Нового Аккада, ещё жив. Он подписывает дарственную, согласно которой в распоряжение принца переходит помилованный им бывший Светлейший руби Заку-Умум. Под новым рабским именем «Кинум-Вардум» опальный принц Урука станет наставником не умевшего защищать себя руби Бэла, искупив таким образом перед правящей династией грех отца, генерала-предателя Эметуара. Это был способ Владыки позаботиться о сыне. Всего через неделю после того указа Бэл светло улыбался красивому рослому молодому воину в рабской канди, державшему на вытянутых руках резной продолговатый ящик, инкрустированный драгоценными камнями и золотом, в котором на красном шёлке лежала белая царская плеть: символ власти Двадцатой Династии, что носили при себе только Владыки и принцы основной линии. А уже через год заплаканная четырнадцатилетняя девчонка, вечно смотревшая на Бэла свысока и имевшая то же лицо, что и надменный Третий Принц, официально стала его супругой, несмотря на все усилия царицы Кех предотвратить этот брак. Мысль о том, что отдать свою единственную законную дочь любимому сыну — хорошая идея, зародилась вовсе не в голове Набу-Куддури-Уцура, и даже не стала следствием разговоров Нингаль. Божий ребёнок сам убедил отца в необходимости такого шага всего лишь через год после того, как за его воспитание взялся обращённый в невольника Заку-Умум… Бэл усмехнулся. Столько интриг и лишений, столько борьбы и крови! А теперь престол был даже не у наследников Набу… Так глупо! Но кажется, именно Кинум-Вардум учил его брать своё, несмотря ни на что, и конечный успех вардума, чьим двуличием и вероломством он даже восхищался, говорил руби Бэлу о том, что образ мышления и манера вести дела бывшего наставника более чем успешны, ибо он-то как раз обыграл всех. Почти всех… Зачем выбирать, если можно взять всё и сразу? Бэлу надоело оглядываться на тени. Реальны лишь его устремления и желания. Когда принц вернулся к остальным, главный инженер вышагивал рядом с ишшиакумом Энби и Антоном, оживлённо поясняя то один момент, то другой. Антон в какой-то момент чуть отстал, бесцельно скользя взглядом по долине, в которой лежали гигантскими змеями серпантины старых шахт. Земля вокруг, казалось, была засыпана чёрно-рыжей пылью пополам с белой крошкой не то снега, не то дождя. Ветер дул ледяной, колкими порывами принося холод, и Антон видел, как аккадцы кутают руки в своих многослойных одеждах, чтобы не мёрзнуть. Сам же он был без перчаток и головного убора, так как ему после Скара был привычен сильный холод. Увидев, что Тони заскучал, ишшиакум Энби решил перевести на себя его внимание. — Как вам наши зимы? — громко обратился к нему Энби-Астар, чтобы сменить тему, видимо, также притомившись от объяснений главного инженера. — Похожа на лето в моём мире, — на автомате ответил правду Антон. У него всё не шёл из головы короткий разговор с принцем Бэлом, поэтому он был слегка рассеян. Это был даже не разговор, так, глупая перепалка, которая произвела на него отчего-то гнетущее впечатление. Антон ответил Бэлу всё правильно. Ничего страшного не произошло. И тем не менее… — Кто бы мог подумать! Вы всё-таки уникальный человек, господин Фэррер, — настаивал на общении Энби. — М? — Антон вежливо и непонимающе улыбнулся, отвлекаясь от мутных мыслей, царящих в голове, и наконец замечая, что и подошедший принц, и Энби, и даже инженер «Эдер-Индастриз» на него внимательно смотрят. — Однако, кровь у вас ледяная. Выходит, прежде вы, дорогой Авиил-Тони, старались скрывать, насколько прямолинейны, чтобы лишний раз не ранить моих чувств. — Отчего же. Всё обстоит несколько иначе, — отрицательно покачал головой Тони на шутливое замечание. На взгляд Энби-Астара, скарец последнее время был сам не свой, особенно когда тому приходилось волей-неволей взаимодействовать с Его Высочеством. Когда Тони гостил у него на вилле, такого мрачного настроения за ним замечено не было. — Вот… Можете проверить, — внезапно предложил Антон, дерзко протянув ладонь ишшиакуму Энби. Ему не нравилось, что его тормошили по пустякам. Тони улыбнулся краешком рта, нарочно смутив этим полезшего не в свое дело аккадца. Ишшиакум на мгновение застыл, но затем, покачав головой на такую провокацию, решительно обернул руку полой плаща и направил её вперёд, намереваясь и впрямь удостовериться, когда его вдруг опередили. Антон вздрогнул от прикосновения ледяных крепких пальцев. — Действительно, — произнес почти над ухом до ужаса спокойный голос Бэла, таящий в своём спокойствии опасность. Неожиданно для всех он положил свою ладонь поверх Антонова запястья. — Кровь у вас, достопочтенный Авиил-Тони, всё такая же горячая… Образовалась неловкая пауза, в которую ко многим из присутствующих аккадцев пришло понимание того, что, наверное, подобным образом Его Высочество и прежде касался этого чужака, иначе откуда ему знать, была ли кровь его горяча и раньше? Растерявшись, Энби-Астар деликатно кашлянул, пытаясь разрядить мгновенно накалившуюся обстановку: — Думаю, наши зимние ветра для вас вовсе не помеха. Вы ведь привыкли к более суровым условиям. Кажется, вы, господин Фэррер, со Скара? — Когда-то был, — ответил спокойно Антон, пытаясь избежать контакта и вытянуть ладонь, на что Бэл лишь усмехнулся и крепче сжал пальцы. — О? — притворно удивился Бэл, не выпуская добычу. — Он уже и это вам рассказал, достопочтенный Энби? Выходит, мне везёт гораздо меньше во всём, что касается откровенности нашего драгоценного господина Фэррера! — Прекрати, — уже не таясь прошипел Антон, окатывая его взглядом светлых глаз, полных ярости. Многие из наблюдавших эту сцену почувствовали себя неловко, а бедный Энби и вовсе мысленно хватался за голову и переводил напряжённый взгляд с одного своего делового партнёра на другого. Принц неподобающе долго прилюдно удерживал свободного человека за запястье! Добром всё это не могло кончиться, особенно когда слухи дойдут до Главного Дворца. Что за ненависть с первого взгляда вспыхнула между этими двумя? Энби никак не мог взять в толк. Да и странной какой-то она была, эта ненависть — так ненавидят друг друга только бывшие супруги. При этом ни господин Фэррер, ни Его Высочество руби Бэл ни разу не заводили разговора о нежелании участвовать в сделке из-за наличия непримиримых разногласий между сторонами. Впрочем, и про какие-либо разногласия принца и Энтони Фэррера сам Энби-Астар тоже никогда и ни от кого не слышал. По всему было видно, что люди из конгломерата «Кей-Эф-Групп», как и аккадцы, недоумевали, обозревая развернувшуюся сцену. Даже для них, относящихся к прилюдным прикосновениям как к пустяку, ситуация не казалась обыденной. Создавалось впечатление, будто все здесь присутствующие подглядывали за чужой крайне непристойной драмой, свидетелями которой невольно стали. — Тони, всё в порядке? — обеспокоенно спросил на всеобщем Глен, коснувшись его плеча, но в тот же момент был оттеснён другом в сторону. Не хватало ещё, чтобы Бэл вспомнил о существовании секретаря. — И что же вас так смутило в том ледяном мире? — не обращая внимания на испепеляющий его взгляд, поинтересовался Бэл. — Отчего вы больше не живёте на Скаре, господин Фэррер? Насколько я понимаю, это довольно тихое место. Там, как в могиле, — ощерился он, — но, полагаю, вы были всегда в восторге от непроходящей стабильности того замечательного места? — Увы, Эл-Префер больше подходит для бизнеса, — ровно парировал Антон, призвав всю свою выдержку на помощь. Кожа на руке под чужой хваткой покрылась испариной. — Поня-я-ятно, — протянул лукаво Бэл. — Поближе к господину Кристиану, значит? Вы ведь простите мне эту маленькую фамильярность? Вы же оба — Фэрреры, так что я несколько путаюсь. — О, не только вы страдаете этим. Многие наши партнёры вообще плохо понимают, с кем именно имеют дело, пока не заглянут в документы. — Головной офис «Кей-Эф-Групп» ведь находится на Эл-Префере, верно? — Совершенно верно, — тонко улыбнулся Антон. Бэл едва сдержал смешок и неожиданно для Антона приподнял его запястье выше, встряхивая им и позволяя окружающим заметить сверкнувшую узкую полоску платины с чёрным матовым камнем в оправе, на котором красовалась его личная гербовая печать. — Красивый браслет, — театрально заметил принц, и Антон, наконец, со злостью вырвал руку, которую, впрочем, уже никто не держал. Он неосознанно потянул вниз манжету, запоздало пытаясь скрыть украшение. И если люди из конгломерата ничего не поняли, то все аккадцы, заметившие печать, остолбенели. Стоявших вблизи было немного — человека три-четыре, включая Энби-Астара, но этого было достаточно, чтобы назавтра весь Новый Аккад наполнился слухами о таком немыслимом скандале. Одни будут строить предположения, что же всё это могло значить, ужасаясь тому, что наследный принц Липит окончательно помешался. Другие же будут делать вид, что ничего необычного не случилось, так как проще на некоторые вещи закрывать глаза, чем связываться с Бэл-Энлиль-Уцуром, который вроде бы и не существовал официально. Так кто же ему этот господин — раб или тайный супруг? Как такое вообще могло произойти?! Последним штрихом в этом фарсе стал стремительный рывок, после которого принц столкнулся зубами с чужаком на глазах у изумлённой публики, впиваясь в рот Антона не то укусом, не то поцелуем. Это было сделано, чтобы ни у кого больше не возникало сомнений в характере их отношений. Вырвавшись, злой как тысяча чертей Антон отпихнул смеющегося Бэла. — Зачем?! — прорычал он. — Разве не об этом ты мечтал? — ухмыльнулся принц, коротко облизнув кровоточащую губу. Бросив взгляд на охреневшего Лоуренса и людей из конгломерата, которые до этого не подозревали, насколько всё далеко зашло, Антон яростно рявкнул: «Глен! Уходим!» — развернувшись на сто восемьдесят. Стремительным шагом скарец сорвался к стоящим поблизости яхтам. Бэл лишь проследил глазами за его бегством, сверкнув безумной улыбкой. Даже песчаные яхты, на которых они все сюда прибыли из резиденции, принадлежали Его Высочеству, так что побег драгоценного ра-иму был бессмысленным, и скорее продиктован шоком. Впрочем, в шоке пребывал не только Антон. Достопочтенный Энби, бледный как полотно, сделал несколько шагов назад, помотал головой, будто не верил собственным глазам, и, то ли хватаясь за сердце, то ли прижимая кулак к груди в знак приветствия, рассеянно пробормотал, ни к кому конкретно не обращаясь: — Прошу… меня… извинить… Я… Мне… Надо отойти… Тоже… Когда небо перед глазами начало заваливаться, кто-то ахнул и подхватил рухнувшего мужчину, не дав ему удариться о землю. Достопочтенному ишшиакуму нестерпимо хотелось вернуться к супруге в Киш и смертельно не хотелось терпеть убытки. Возможно, ему с семьёй уже сегодня, а лучше вчера, стоило бы бежать из Нового Аккада без оглядки, ведь не может быть, чтобы Владыка о таком скандале не прознал. А кто же привёл сюда этого возмутителя спокойствия, господина Энтони Фэррера, и познакомил с Его Высочеством? Конечно же, глупый он: ишшиакум Энби-Астар собственной персоной!