Скитальцы

      Эльза чувствовала легкое головокружение, и на этот раз причиной тому послужил выпитый почти до дна стаут, а не разговор с Джераром, во время которого она честно пыталась бороться со своим желанием съесть все, что ей дали.       Да, незнакомца, обладавшего потрясающим даром убеждения и яркими волосами цвета неба, звали Джераром и никак иначе.       Поначалу, в тот момент, когда Эльза спросила его имя, он мялся и вел себя так, словно не знал, куда деться и что вообще можно ответить. Представился он не слишком охотно и с таким видом, будто страшно хотел опрокинуть стол с едой, и пока Эльза занята шокированием и приходом в себя после погрома, убежать. По крайней мере, так почудилось самой Эльзе.       Короче, странный он был тип.       Джерар, придя в себя поразительно быстро после того, как его заставили назвать себя, тоже не побрезговал возможностью спросить имя своего компаньона по ужину.       — Ну а ты кто такая? — оперевшись локтями о стол и скрепив руки в замок, поинтересовался он.       Прядь синих волос упала на глаз и прикрыла татуировку. Эльза разочарованно вздохнула, успев подумать, что стаут не так уж и плох, но решив, что все-таки его почти идеально черный цвет пугает. (Наконец-то она узнала цвет эля и сняла пышную белую пенку.) Рука непроизвольно сжала кружку, когда Эльза заметила, что глаза Джерара прямо-таки приклеились к ней и цепляются за каждый ее вдох и выдох.       Что-то уж слишком скоро он начал наглеть, судя по тому, что он, кажется, даже не подумал, что столь пристальное внимание может кого-то смутить. Лучший выход из этой ситуации — обескуражить. Сказать прямо, не таить. Он-то наверняка ждал, что она будет пытаться увильнуть.       Уголки губ Эльзы дернулись, когда она попыталась подавить улыбку.       — Меня зовут Эльза.       Джерар не выглядел удивленным, и это даже как-то расстроило. Не слишком сильно, но вполне ощутимо, чтобы почувствовать укол разочарования. Он откинулся назад, на спинку стула, и как бы говоря: «Я вижу и слышу ход твоих мыслей, так что ожидал, что ты именно так и поступишь», расслабленно протянул:       — Очень приятно, Эльза. Вести с тобой разговор одно удовольствие, однако, думается мне, уже слишком поздно и пора спать. Мне проводить тебя до комнаты?       Он поднялся и взглянул на нее, явно ожидая ответа.       — Нет, я сама. Можешь идти... — Эльза слегка нахмурила брови, пытаясь вспомнить, что обычно говорят в таких случаях, и еще сильнее стиснула деревянную ручку кружки. — И... спасибо.       Тот кивнул ей и, не забыв устало, в своем стиле, улыбнуться на прощание, медленно удалился, как будто специально. Как будто хотел, чтобы Эльза провожала его взглядом до того самого момента, пока его спина не скроется из виду.       Эльза расслабленно утонула в стуле, в полной мере осознав, что все то время, что они просидели за одним столом, она была как на иголках. Ей бы очень хотелось выкинуть Джерара из головы вместе с его внимательностью и вялым подобием улыбки, но почему-то это не особенно получалось.       Возможно, дело было в том, что он не казался обычным человеком, и любопытство Эльзы попросту не могло отпустить его.       А возможно, во всем был виноват стаут и это несносное, дурацкое головокружение, из-за которого сильно тянуло в сон.       Опустошив все емкости, в которых ей подали еду, Эльза тоже встала из-за стола и уже было повернулась к лестнице, но вовремя заметила, что больше половины ужина Джерара не было съедено. Это заставило ее остановиться и поразмыслить.       Его плащ был невероятно пыльным и потрепанным, а сам он не съел почти ничего. Только выпивку, считай, и немного горячего.       Определенно с этим парнем было что-то не так.

* * *

      Нацу шел очень долго. Настолько долго, что и представить себе было сложно, где и когда он начал свое путешествие. Он начал порядком уставать, но продолжал заставлять себя идти и идти.       Он должен был найти его. Обязан.       Невозможно было объяснить, почему белый чешуйчатый шарф был ему дорог, ведь Нацу мало что помнил из своей прошлой — человеческой — жизни, но он всегда хотел знать, почему он стал духом и кто сотворил его; кто воскресил его. И ему казалось, что шарф — это та самая ниточка, та единственная связь между его прошлым и настоящим, между его настоящим и будущим. Он всегда хотел знать, за что его так наградили, если вечное одиночество и скитания можно было назвать наградой за хорошие дела. Он начинал сомневаться в том, что сделал когда-то нечто выдающееся и несомненно полезное, и это стало пугать его.       Он должен был знать. Обязан.       Да, шарф почти не помогал ему вспоминать предыдущие несколько столетий, но Нацу преданно ждал того момента, когда память вернется к нему, и он наконец поймет, кто он и зачем он здесь, на земле, нужен.       Многие люди и духи, которых он встречал на пути, считали, что шарф он носит лишь для прикрытия старой раны — длинного рваного шрама на шее. И только ему одному была известна правда — он носил его, чтобы вспоминать и не забывать того, что ему удалось открыть о своей старой жизни. Он собирал знания по крупицам, и совсем не хотел, чтобы вся сложная система, весь пазл, собранный по песчинкам, однажды так нелепо рухнули.       А потому он не мог так просто взять и расстаться с ним. Нацу потерял шарф, но он в любом случае его найдет. Впереди его ждала целая вечность, и он имел все шансы отыскать потерянное сокровище. Он был бессмертен, вот почему время его не волновало. Не была важна погода, ведь он никогда бы не смог заболеть. Он был сильным, и ничто на свете его не страшило. Не страшило ничто, кроме полного забвения.       Именно так он и думал.       Нацу давно понял, что сделает все что угодно ради того, чтобы вернуть связующее звено. Он перевернет Землю вверх ногами, обкрадет каждого существующего бога, уничтожит целую страну, создаст губительный для мира кавардак ради какого-то, как все думали, куска тряпки.       Он был готов служить кому угодно и выполнять какие угодно приказы. И все это ради то, чтобы понять, что он такое.       Он действительно был готов абсолютно на все.

* * *

      Преследовать неизвестного вора в неизвестном направлении оказалось гораздо труднее, чем Нацу мог себе вообразить. А в том, что шарф украли или подобрали и унесли с собой, после того, как он его потерял, Нацу не сомневался.       В конце концов, кто он? Один из духов огня. Тот, кто способен создавать огонь буквально из ничего. Один из сильнейших в своем деле. Почти всемогущий!..       ...но по каким-то причинам все его навыки сейчас были бесполезны.       Нацу вдруг подумал, что дело пошло бы намного быстрее, будь у него нюх существа наподобие крота или собаки со сверхъестественными способностями.       Однако ничего выдающегося в области поисков он из себя не представлял.       Нацу, взлохматив свои малиновые вихры и невольно задев один из крупных рогов, с недовольным видом приземлился на большой серый камень и уставился на водопад.       Почему ничего не выходит? Почему, сколько ни старайся, его снова и снова встречает провал?       Все это так странно и непривычно пахло неудачей.       Громкое журчание воды, звук столкновения двух толстых водных масс оглушали. Нацу нравилось находится в лесу, утопать в деревьях и таких вот редких водопадиках. Здесь он находил спокойствие, которого ему так недоставало в мире людей. В мире смертных, где духов держали за палочки-выручалочки и простые инструменты для выполнения желаний, не могло быть таких тихих мест. Их просто не существовало.       Посидев не меняя положения некоторое время, Нацу не выдержал и, вскочив на ноги, бросился бродить вдоль берега.       Кажется, пока что с него хватит покоя.       В какой-то момент он, будучи не то чтобы очень внимательным, споткнулся о вылезший на поверхность корень дерева, и именно тогда его посетила мысль, что он чувствует себя неуютно без шарфа. Может быть, он был помешан на своем неизменном предмете гардероба, но не мог и не желал как-то это исправлять. Шарф был по-настоящему дорог ему. Вот что он понял.       Нацу возобновил быструю прогулку, лихорадочно соображая, можно ли как-то ускорить поиски и сделать их более плодоносными. С каждым новым днем раздражение все нарастало и нарастало, словно горб на спине калеки. Временами Нацу чувствовал накатывающую нервозность.       Он думал о том, что если найдет свою вещь у того, кто будет звать себя ее хозяином, то будет просто обязан украсть, отобрать и, если потребуется, даже отвоевать ее обратно.       Неожиданно раздался негромкий булькающий звук, заставивший ходившего вдоль берега остановиться и настороженно глянуть на воду в озере.       В воде что-то снова булькнуло, на этот раз намного дальше береговой линии, и Нацу медленно приблизился к краю, не позволив прозрачной на вид воде коснуться босых ног.       Он как мог пристально всматривался в подрагивавшую из-за водопада гладь, однако ничего подозрительного не обнаружил.       «Возможно, рыба какая-нибудь, —  решил он, разжав кулаки. (И когда только успел так напрячься?). — Или кто там еще живет».       Но стоило ему обернуться, как сзади вода снова зашумела и кто-то будто бы даже хихикнул.       По позвоночнику пробежала дрожь. Хихикающая вода не сулила ничего, кроме неприятностей. Все-таки ему не показалось, и там действительно что-то было.       Он оттягивал момент встречи с неведомым существом с непривычной для себя медлительностью. Во всяком случае, мозг обозвал этот катастрофически медленный поворот «мерой предосторожности», чтобы ненароком не спугнуть «хихикальщика».       Большие, широко распахнутые глаза Нацу встретились с любопытным и насмешливым взглядом девы, голова которой единственная выглядывала из воды, но почему-то Нацу не сомневался, что вместо ног у нее рыбий хвост. Нет, это была не русалка, потому что те выглядели явно покрасивее. Надо же им было как-то завлекать незадачливых путников в свои водные владения, где они были всесильны. Эта же полурыбина — как назвал ее про себя Нацу — имела острые зубы, торчавшие иголками, когда она улыбалась, оголяя свое подобие улыбки, и почти детское — даже неестественно детское — лицо со старыми зажившими ожогами. На этом весь ужас, пожалуй, заканчивался.       Она подплыла чуть ближе и приподнялась из воды, показывая свою вполне человеческую верхнюю половину тела.       — Какие милые рожки, — кокетливо произнесла она.       Нацу неотрывно следил за ней, нахмурив брови. Он не мог отделаться от мысли, что она не могла заявиться сюда просто так. Казалось маловероятным, что она тут жила, в таком тихом и приятном местечке. Скорее уж в какой-нибудь темной и сырой пещере среди мелких острых скал, на которые обычно налетают корабли во время шторма и разбиваются вдребезги, забирая с собой на дно груз и всех, кто находился на борту.       — А какие красивые нательные рисунки, — мечтательно протянула она, окидывая взглядом черные завитки, будто бы застывшие на желтоватой коже живота, плеч, рук и шеи огненного духа. Губы Нацу сжались и побелели, но он ничего не ответил ей. — Как же они замечательно смотрятся!       Полурыбина поправила свои мокрые бесцветные волосы и послала в сторону Нацу очередной зазывающий взгляд, который он в очередной раз проигнорировал.       Нет, наверное, она все-таки была русалкой, хоть и невероятно уродливой для представительницы столь красивого и жестокого народа.       — Госпожа не упоминала, что ты можешь оказаться таким хорошеньким, Саламандр.       Его передернуло от этих слов.       — Госпожа? У тебя есть хозяин?       Русалка, обрадованная тем, что он наконец-то что-то сказал, поднялась чуть выше из воды и еще шире заулыбалась.       — Надо же, ты не немой!       — Отвечай, — жестко приказал он.       Девочка выглядела крайне довольной собой. Она подплыла настолько близко, насколько мог ей позволить уровень воды в озере, и подалась вперед, очевидно, чтобы быть как можно ближе к его лицу.       Водопад вдруг стал остро резать слух, и Нацу отошел назад на пару шагов. Он прекрасно знал о слухах, ходивших вокруг русалок и их потрясающем умении льстить. И ему совсем не улыбалось попасть ненароком в сети одной из них.       — Пока я не могу назвать тебе имя своей госпожи, но не сомневайся: она могущественное божество. — Глаза девочки лихорадочно и даже фанатично блеснули, что сильно насторожило Нацу, хотя казалось бы, куда уж больше. — У нее к тебе дело, Саламандр. Она велела мне разыскать тебя.       — Зачем?       Русалка с наигранным разочарованием вздохнула и отвела взгляд, но потом все же весело подмигнула ему.       Это ввело в некое замешательство.       — Госпожа хочет предложить тебе сделку. Я так думаю, что Божественную.       Нацу скорее почувствовал, нежели проконтролировал процесс, когда его брови взлетели вверх.       С чего бы незнакомому богу предлагать ему столь серьезный, столь суровый и жестокий договор? Все духи, боги и больше половины нечисти знали об условиях Божественной сделки. Редко кто заключал ее, потому что наказание за невыполнение хотя бы одного из пунктов страшнейше каралось, несмотря на то, что наказания и выбирались самими сторонами, которые заключали между собой договор. Божественные сделки редко заканчивались хорошо.       — Она подарит тебе то, что ты жаждешь больше всего, — продолжала вещать русалка, наматывая локон длинных волос на палец. — А взамен ты должен будешь сделать кое-что для нее.       Нацу фыркнул:       — Мне известно, что такое Божественная сделка. Не нужно учить меня.       Жуткие белые зубы показались в оскале, когда она ощерились.       — Могла бы сказать что-то, что действительно могло бы оказаться полезным.       — Знаешь, тебе больше идет молчание, огненный дух.       Глаза Нацу слегка сощурились, и твердая линия губ тоже немного смягчилась. Он даже улыбнулся ей в ответ — легко и непринужденно.       «Вот ты и показала свое истинное лицо».       — Не расскажешь мне больше, и я не пойду к твоей госпоже.       Детское лицо возмущенно просверлило его взглядом. Русалка отплыла подальше, недовольно скривившись.       — Я не могу больше ничего сказать.       — Тогда прости. Не вижу причины продолжать этот бессмысленный разговор.       Нацу быстро развернулся и зашагал прочь, ожидая, что его окликнут, но этого не произошло.       И поэтому он просто ушел.

* * *

      Гомон слышался со всех сторон. То тут, то там раздавались удивленные возгласы — его замечали. Даже не приходилось глазеть по сторонам, чтобы понимать: пялились все, кому не лень.       Ну конечно. Рога-то не скроешь.       Вообще-то в мире существовали смешанные расы — разные полукоты, полусобаки, полурыбы и прочие. Может, они и встречались довольно редко, но Нацу чувствовал, что в него тыкали пальцами не по этой причине.       Просто они знали, что он — знаменитый Саламандр. Тот, кто обладает разрушительной силой. Тот, чей огонь может обжечь.       Было немного не по себе, потому что раньше никто так сразу не узнавал его.       Какой-то ребеночек пропищал что-то про рогатое чудище, и Нацу встал посреди улицы, как вкопанный. (Его обходили десятой дорогой, а потому никого поблизости не было. Все стояли, прижавшись в зданиям и стараясь слиться со стенами, но он как-то до этого не замечал их странного поведения).       На улице наступила неожиданная тишина. Шум и гул будто растворились в воздухе за какие-то считанные секунды.       Женщина — по-видимому, мать дитятки — испуганно вскрикнула и крепко прижала малыша к своим ногам, когда Нацу посмотрел на них.       — Тише, глупый! — зашипела она, изо всех сил сдавливая в объятиях ребенка, в ее голосе послышалась неподдельная паника. — Тише!       Она надвинула капюшон максимально низко, чтобы скрыть лицо, и осталась стоять неподвижно, словно статуя.       Маленькие кулачки, сжимавшие ткань юбки женщины, задрожали. Послышались тихие всхлипывания.       Нацу не понимал, что происходит, и ему ничуть не понравилась та реакция, которую вызвало его появление у людей. На этот раз он огляделся вокруг и все понял.       Все шептались не потому, что благоговели перед ним. А потому, что боялись до чертиков.       Каким-то неведомым образом отношение смертных к нему поменялось.       И у Нацу появились свои догадки на этот счет. Он поднял голову, чтобы взглянуть на храм главного божества, покровительствующего селению, обычно располагавшийся на холме или любом другом возвышении, и помрачнел, когда заметил тонкие высокие резные столбы с железными шпилями в форме наконечников копий, по высоте намного превосходящие храм.       Он узнал пилястры, вспомнив, чьи храмы строят с такими, и в ту же секунду понял, кто именно был хозяином русалки-страхолюдины в лесу, у водопада.       Как же это в ее стиле. В самом деле: теперь даже не нужно было удивляться предложению Божественной сделки. Несгибаемая богиня войны, которая в минуты отчаяния не гнушается использовать любые средства, чтобы достичь своей цели. Ха-ха!       Похоже, ему все-таки придется идти к ней. Пропускать мимо ушей просьбы — скорее даже приказы — такого бога будет неразумно. Тем более что она уже начала действовать, и дальше будет только хуже.

* * *

      Снаружи храм был отделан покрашенным в яркий бордовый цвет деревом. Почти все ее храмы имели форму пагоды, и однозначно все они имели этот жуткий цвет запекшейся крови. Пару раз Нацу заходил на территории ее храмов, и всякий раз стоило ему ступить на ее земли, как воздух вокруг будто бы тяжелел, сгущался, нависал и надавливал, подминая под себя любое живое существо, которому не посчастливилось находиться рядом. Мощь бога войны ужасала.       Нацу не любил ни ее, ни ее храмы именно из-за этого. Богиня войны, одна из Богов-Мстителей, любила выставлять напоказ свою силу и могущество. Ее считали божеством, приносящим удачу и богатство, и поклонялись ей, когда уходили воевать.       Ящички с пожертвованиями никогда не пустовали, а от тех, кто хотел приглядывать за храмами и служить ей, отбою не было.       Это заставляло задуматься о многих вещах.       Нацу бросил беглый взгляд сначала на свои босые ступни, измазанные в грязи и пыли, и только потом — на чистые деревянные ступеньки. Он с горечью, почти с отвращением подумал о том, что здесь подметают чуть ли не каждый час.       В конце концов он опустил ногу на первую ступеньку, на вторую, на третью, и, оглянувшись, увидел, что оставляет за собой грязные следы. Неволей он улыбнулся, хотя не мог не заметить испепеляющий и боязливый взгляд следившего за ним служителя храма, который спрятался за одной из колонн, пронзавших небо.       О-о, в тот момент Нацу чувствовал себя прекрасно.       Но чувство триумфа прошло так же быстро, как и появилось, когда Нацу оказался перед закрытыми дверями. Тонкая и искусная резьба на них изображала самый что ни на есть эпический эпизод: сражение Крылатых. То самое, после которого в мире не осталось драконов. Ни одного. Богиня войны, согласно преданиям, закончила его и принесла мир во все земли смертных. Ну, относительный мир, ведь люди не могут не воевать. Им не сидится на месте, вот они и враждуют постоянно. Так считал сам Нацу.       — Как интересно получается! — громко захохотал он, смотря на храм, как на живое создание, как будто тот мог ему ответить. — Сама зовешь к себе, а даже двери открыть не хочешь!       Служитель за пилястрой нервно запыхтел, задергался, как заяц перед травлей. Высокая шапочка съехала набок.       Двери сами распахнулись перед Нацу, резьба с Крылатыми раздвоилась, разъехалась в стороны, и дух огня вошел в святая святых под колючим взором трясущегося старика.       Внутри все было таким же бордовым и таким же неприятным, как и снаружи. В центре зала, ближе к огромному окну в форме расползающихся рыб, на постаменте стояла каменная скульптура богини. Помещение казалось темным, несмотря на несколько больших окон. По периметру зала в золоченых стойках служитель расставил свечи. В глаза бросалась небольшая мозаика на потолке и столиках и резные стены, опять же, с изображениями битв и самого божества.       Убранство храма было удивительно грандиозным для столь заурядной деревушки.       Нацу бесцеремонно перекачивался с пятки на носок и свистел себе под нос незамысловатый мотивчик.       Кажется, самой богини здесь не было.       — Мне что же, говорить со статуей? — требовательно спросил он и подошел к ней. — Брезгуешь лично говорить с теми, кто сам по себе, у кого нет хозяев?       Статуя молчала и, что вполне ей свойственно, не двигалась. Нацу, старавшийся делать вид наглого и тупого сорванца, наклонился к постаменту и, не увидев подписи мастера, снова присвистнул:       — Ты весьма самолюбива, раз стираешь труды тех, кто старался ради тебя. Я бы добавил очень подходящее в твоем случае слово, — он сделал короткую, но ощутимую паузу. — эгоистичная.       Сзади раздался тяжелый хлопок, и Нацу обернулся, что посмотреть, что его вызвало. Двери закрылись, и внутри стало еще темнее. Он почувствовал себя неуютно. Так, как чувствует себя мышь, когда щелкает затвор мышеловки.       Все же Ангел тебя нашла, — раздался приятный, но необычайно твердый женский голос вроде бы от статуи, но вроде бы и отовсюду: от стен, от свеч, от потолка и даже от столиков.       — Твои выкрутасы раздражают, — признался Нацу и огляделся вокруг. Огонь на свечах предостерегающе взмыл вверх, чтобы донести до Нацу: сбежать не удастся. — Хочешь сказать, Ангел — имя той рыбки-очаровашки, что ты послала за мной? Слишком ужасное имя для такой красавицы.       Вздумал дерзить одному из самых могущественных богов?       — Ну что ты, — пожал он плечами. — Всего лишь делаю комплимент твоей рыбке.       В следующий раз голос прозвучал почти угрожающе:       Смотри не лишись своих рогов, пока делаешь комплименты, Саламандр.       — Тоже считаешь их милыми? — улыбнулся Нацу и внезапно нахмурился: — Твоя рыбина пыталась мне голову запудрить, говоря, какой я лапочка.       Богиня рассмеялась, и ее смех рокотом прокатился по одному-единственному залу:       Такова уж природа русалок, Нацу, ничего не поделаешь.       Тот медленно прошествовал в мозаичному столику и начал пальцем отколупывать камешки, пытаясь заверить себя, что обращение по имени это добрый знак.       — Даже не возмутишься,что я порчу красоту твоего храма? — произнес он с ухмылкой. — Зачем хотела видеть, о, одна из самых могущественных богов?       Но она будто бы не заметила его издевки и вполне серьезно заговорила:       Хочу заключить с тобой Божественную сделку, огненный Нацу.       — Для чего? — наивным голосом пропел тот, не отрываясь от своего занятия. — Не расскажешь? А то твоя милашка словно набрала в рот воды, когда мы болтали.       Богиня либо не поняла иронии про русалку, набравшую в рот воды, либо снова предпочла не заметить дерзость Нацу и лаконично ответила:       Нужно разобраться кое с кем.       — И что, без меня никак? — посетовав, что ничего больше, очевидно, не узнает, спросил он.       Это я и собираюсь выяснить.       Нацу хохотнул, обернувшись к статуе:       — Интересный ты бог, однако. Чем ты можешь убедить меня согласиться? Сама знаешь, сделка, если ты насильно заставишь меня, не будет действительна. Неужто у тебя есть козырь?       С этими словами он отошел от столика, где ему не удалось ничего испортить, и встал подле одной из множества свечек, чтобы проглотить огонь.       Снаружи он оставался потрясающе спокойным, однако под личиной обмана пожар беспокойства разгорался все сильнее и быстрее.       Черт, конечно, у нее был козырь. Наверняка был, иначе она бы не позвала его сюда. Стало не по себе от мысли, что она припасла что-то серьезное, что-то, чем она сможет припереть его к стенке.       Кого бы ты сейчас из себя не строил, ты хорошо знаешь, что есть. Ты не дурачок, Нацу, я это вижу.       — Если тебе думается, что пойди ты по стопам — или по плавникам? — своей полурыбины, то встретишь успех, то спешу заверить: ты ошибаешься. Упрекнула меня за подлизывание, когда сама так делаешь?       Молчать! — закричал голос, и внутри будто раздался шум землетрясения. — Выбирай слова тщательно, Саламандр.       Про себя Нацу вздохнул. Ну вот. Кажется, он потерял ее расположение. Говорить с ней не так-то легко.       — Постараюсь, — не слишком искренно пообещал он. — Так что же это за рычаг давления на меня?       Некоторое время они молчали. Нацу даже успел подумать, что он ей наскучил, и она решила поискать кого-нибудь другого, кто окажется поинтереснее. Он оглянулся на двери и тоскливо прикрыл глаза: нет, она так просто его не оставит. Липучая, зараза.       Мне известно, что ты ищешь белый чешуйчатый шарф, — разорвал тишину голос бога.       Нацу в полной мере ощутил тряску, охватившую тело. Тряслись мелкой дрожью пальцы, плечи и даже волосы. Она знает. Откуда она знает? Откуда она может знать?       У него больше не получалось играть свою роль так же хорошо, как в начале их разговора.       Нацу сглотнул неприятный ком в горле, прежде чем неуверенно задал вопрос:       — О чем ты?       Голос звучал нежно, по-матерински понимающие:       Брось, Нацу, всем известно, что огненный Саламандр и его шарф — одно целое. Меня-то не обязательно разыгрывать.       — Что ты хочешь этим сказать? Что, черт подери?! — Нацу схватил одну из свеч и швырнул в статую. У каменного изваяния засветились глаза, когда в него полетело еще с десяток непотушенных свечей, шлепнувшихся на деревянный пол. Стены заходили ходуном.       Хватит раскидывать имущество моего храма! Прекрати, Саламандр!       — Пока не ответишь, не прекращу! — угрожал Нацу, посылая очередную свечу в полет. — Хочешь, чтобы храм сгорел? Нет? Тогда немедленно ответь!       Богиня была в ярости, Нацу видел это, он чувствовал это. И ему, несомненно, нравилось, что он мог вывести ее из себя.       В два прыжка он добрался до мозаичного столика, с которого минуту назад хотел оторвать один несчастный камушек, и, подняв его над головой, швырнул в стену. Стол выжил, и Нацу кинулся к нему, чтобы разломать окончательно.       — Ты что же, знаешь, где он? Где? Где мой шарф?! Где?!       Я не знаю! — закричали стены.       — Не лги! Ты знаешь! Ты все знаешь!       Одинокая толстая ножка столика отлетела от шляпки. Нацу взял одну из деталей стола и воспламенил ее. Ножка, раньше выглядевшая как аккуратный посох, теперь полыхала огнем.       — Я сожгу тут все, если ты не скажешь. Сама говорила, нет смысла притворяться: я на самом деле сожгу твой храм до тла! Я сделаю так, что мой огонь пожрет тут все!       Я не знаю! Правда, не знаю! Перестань!       — Ни за что! Явись сюда и докажи, что не врешь!       Боги не врут!       — И снова ложь! — залился злым, диким смехом Нацу. — Все врут, и боги — не исключение! Но ты лжешь больше всех!       Нацу кинул ножку стола в стену и просмотрел на вытянутую перед собой руку, на ладони танцевал огонь — яркий, всепожирающий, опасный.       Красивый.       Ты меня разозлил, Саламандр! — в последний раз закричала богиня войны, перед тем как появиться рядом со статуей в объятиях ветра.       Она была величественна, прекрасна и ужасна одновременно. Она сердилась, и сердилась по-настоящему. Ее длинные волосы колыхались на ветру, кружившего вокруг нее, как верный пес.       Ухмылка заиграла на губах Нацу, когда он увидел ее во плоти.       — Пришла-таки. Сама. И что, это не подделка?       Богиня в гнева была... немыслима. Казалось, ее глаза меняли цвет с темного на светлый и обратно при каждом шаге. От одного ее вида подкашивались ноги и кровь начинала громко бить в ушах, подражая барабанной дроби.       — Ты перешел черту, Саламандр, — выплюнула она, близко подойдя к нему. — Ты разозлил меня. Немедленно потуши все.       — Не потушу, пока не поклянешься, что не знаешь, где он.       Она сжала губы так крепко, что те сложились в едва заметную полосу. Указательным пальцем она нанесла крест на запястье, засветившийся, когда она произнесла клятву:       — Слово богини. Не знаю.       Глаза Нацу в замешательстве уставились на заостренные черты лица богини, уже успевшие смягчиться.       Она не знала. Она не врала. Она действительно не знала, где его шарф.       Огонь, охвативший всю южную стену и пол рядом со статуей, незамедлительно потух.       — Н-не может быть...       Она посмотрела на него и тряхнула головой. Волосы колыхнулись, а ветер испарился, будто его и не было. Будто она всегда здесь стояла.       Ее взгляд прошелся по обгоревшему дереву, видимо, оценивая ущерб.       — Все это придется восстанавливать, — будто бы даже сожалея, вынесла вердикт она.       Нацу не мог смотреть на нее. Он не мог. Почему? Ему было стыдно? Или... или он боялся, что она захочет ему отомстить? Мертвое сердце громко стучало в груди.       — Обычно я наказываю тех, кто навредил мне, — медленно начала богиня, наблюдавшая, как дух медленно осел на пол. — Но если я затаю́ на тебя злобу, а потом ты затаишь на меня, и так до бесконечности, то никто из нас не сможет выжать полезное из плодов нашего с тобой сотрудничества, Саламандр.       Тот пялился на почерневшие половые доски, не моргая и дыша через раз.       — О нашем договоре, условия которого ты никак не даешь мне огласить...       Богиня войны присела на корточки и положила руку на голову духа. Он не дернулся, даже не вздрогнул, как будто перестал что-либо ощущать.       — Ну, по́лно, по́лно. Не кори себя. Все ошибаются точно так же, как и все лгут. Ты ведь веришь в это? Я знаю, ты веришь. Я многое знаю.       Наконец Нацу разобрался, почему он так растерялся и даже присел, когда пару мгновений назад угрожал спалить все к чертовой матери.       Ее аура была велика. Те странные ощущения, возникавшие при нахождении на территории ее храмов, были лишь крохотной, ничтожной частичкой ее истинной силы.       Без сомнения, хоть она и утешала его, она давила всей своей мощью, усмиряя и показывая, кто здесь главный.       Та самая легендарная богиня войны, которая не любит проигрывать.       Нацу взглянул ей в глаза, холодные, расчетливые, но оттого не менее прекрасные.       — Как насчет этого: я подарю тебе кое-что, что поможет тебе отыскать пропажу, и даже не заберу обратно, а ты проведешь ко мне одного человечка?       — Че...человечка?       Длинные жесткие пальцы резко сжали малиновые пряди волос, и потом так же резко разжали. Богиня, опомнившись, даже погладила Нацу.       — Скажем так: это не совсем человек. Но он очень хитер, коварен и, что больше всего меня огорчает, неуловим. Я бы хотела сказать ему пару ласковых слов, дорогой Саламандр. Так что, ты поможешь мне?       Нацу в ужасе следил за метаморфозами, происходившими с ее выражением лица. Мягкость и плавность линий неожиданно неприятно превращались в отвратительные гримасы, все ее великолепие уплывало куда-то, и там, в самой глубине, перестраивалось в нечто такое, что пугало любую природу, несущую любовь.       «Неужели она так... сильно ненавидит? Как кто-то может быть способен на такую жуткую ненависть?»       — Ты найдешь драгоценный шарфик, а я получу шанс проучить негодяя, — спокойно продолжала богиня. — Ну что? Не боишься, Саламандр? На что ты готов ради правды?       — Я-я...       Она в нетерпении дернула его за волосы.       — Да или нет? Ответь сейчас же. На кону все: и прошлое, и настоящее, и будущее. Я ведь говорила, что знаю многое, и я не шутила. Я знаю, зачем тебе нужен шарф, Саламандр.       Он вздрогнул, и богиня без труда прочла в его больших удивленных глазах вопрос:       «Откуда?»       Она снова встряхнула волосами и, убрав руку с головы Нацу, потрепала его по щеке.       — Поверь мне, истина, что ты ищешь, стоит Божественной сделки, Нацу.