Я не забуду тебя

      Эмма Мориарти была одержима музыкой и трагически погибшим в автокатастрофе мужем-пианистом. Она без раздумий в тот же час, когда узнала о несчастье, последовала бы за ним под прекрасные звуки реквиема туда, за грань, где Джозеф Мориарти и она снова были бы вместе, навсегда. Но остановил ее лишь маленький Джим. Он невольно привязал ее ко вмиг опостылевшей без обожаемого человека жизни. Но если Эмма не смогла оказаться с мужем там, на небесах, она должна была сделать все возможное, чтобы поддержать память о нем здесь. Значит их сын, Мориарти-младший тоже должен был стать пианистом и выступать с сольными концертами на той же сцене, где раньше блистал его отец.       Оказаться в три года главной надеждой нервических ожиданий разочарованной в своей судьбе матери было трудно, порой даже непосильно, но у Джима не осталось выбора. Поэтому сколько он себя помнил, он тренировался и упражнялся. Еще раньше, чем он научился читать слова, он был усажен за фортепиано, и перед ним открылись леса и поля точечек и полосочек, которые должны были каким-то образом стать звуками. Сам Джим предпочел бы поиграть на улице с мальчишками, позапускать кораблики в ручье, да хоть погонять соседскую кошку – но нерушимый порядок занятий по пять часов в день был установлен один раз и навсегда. Он пытался рыдать, сбегать, болеть – но ничто не могло отвратить наступления времени урока. Гаммы и этюды повторялись десятки и сотни раз, пока пальцы либо не приобретали легкость, либо не сводило в болезненной судороге. Но тогда в ход шли растирания лимонным соком, и через несколько минут занятие можно было продолжать. Казалось, стук заведенного метронома преследовал его целыми днями, даже ночью пульсируя размеренной болью в висках.       Четыре года спустя школа не слишком изменила сложившийся режим. Просто теперь к домашним занятиям прибавилось ежедневное посещение профессора Бальфини. Обычные предметы, быстрый обед, урок у итальянца, а затем упражнения до глубокой ночи, пока задание не будет выполнено идеально. А миссис Мориарти обладала абсолютным слухом, и только она могла оценить качество исполнения сыном секвенции и арпеджио. Музыка была третьим и главным членом их маленькой семьи, вставая между и над ними требующим бесконечных жертв идолом. Джим боготворил и ненавидел эту неразрывную болезненную связь, этот нерушимый симбиоз, мечтая одновременно стать, наконец, свободным и не расставаться никогда. Иногда ему казалось, что мать видела в нем лишь шанс возродить отца посредством звучащей музыки, и он боялся, что просто потеряет себя, исчезнет в небытии, стоит затихнуть последнему аккорду в пустой комнате. И никто не спасет, и даже не заметит.       Через десять лет, к семнадцати годам Джим вырос из подающего надежды прилежного ученика в способного пианиста. Для него почти не было неисполняемых пьес, он с легкостью читал с листа и справлялся с самыми сложными пассажами. Его мать тихо скончалась, в последние свои часы она впервые за много лет счастливо улыбалась, предвкушая скорую возможность воссоединиться с незабвенным мужем. Однако ни во время, ни после похорон ни одна слезинка не скатилась из глаз Джеймса, он лишь с все возрастающим упорством продолжал в сотый раз беззвучно выстукивать пальцами по запястью особо трудное место в бравурном марше Фучика. Но одержимость музыкой не ушла вместе с миссис Мориарти. Слишком много сил было вложено, лишений перенесено, чтобы не передать её дальше по наследству. Теперь сам Джим, даже без деспотичного контроля со стороны, репетировал часами, ни с кем не общаясь, иногда даже не прерываясь на еду, и оставляя по минимуму времени на сон. Он должен был быть лучшим, недостижимым, боготворимым. Не вторым Джозефом Мориарти. А первым и единственным Джеймсом. Величайшим музыкантом современности.       И Джеймс добился своего. Он, определенно, стал одним из первых учеников в консерватории, выступая на всех показательных концертах. Но, к сожалению, все еще одним из… Это раздражало и вызывало приступы то бешеной ярости, то глубочайшего отчаяния. Он вновь и вновь вспоминал навязшие на зубах слова матери: «Ты должен быть достоин своего имени. Имени своего отца…». Но Джеймс не был гением. Не был Тем Мориарти, память о котором бережно хранилась на страницах семейного альбома с газетными рецензиями и афишами. Это прозрение пришло к нему с ужасающей по своей простоте откровенностью. Джеймс Мориарти был прекрасно выученным, трудолюбивым, высокотехничным пианистом – но не виртуозом от Бога, как говаривал его профессор. Джим исполнял пьесы, точно придерживаясь указаний на партитуре, его аппликатура была изящна, техника безукоризненна, но все равно чего-то не хватало. Мелодия не оживала под пальцами, не проникала в самые сокровенные тайники души слушателя. А практикуемые бесконечные упражнения и повторения одного и того же отрывка превращались в замкнутый круг, бермудский треугольник засасывающей заурядности, из которого невозможно было вырваться.       К тому же у Мориарти не было друзей, с которыми можно было бы поговорить и посоветоваться, к чьему мнению стоило бы прислушаться. Обычные люди, не музыканты, были ему скучны и неинтересны; пианисты же являлись, прежде всего, соперниками и конкурентами, которых необходимо было превзойти и обойти. ***       Джеймс увидел Его ранней весной, на репетиции концерта венских классиков. Вход в зал был свободным, но, несмотря на это, он не был заполнен и наполовину, лишь некоторые студенты забегали в перерывах погреться или просто провести время, болтая о чем-то на дальних рядах. Но Он решительно отличался от всех. Он сидел слева, у стены, частично скрытый от Джима откинутой крышкой рояля, и слушал звучавшую музыку. Именно СЛУШАЛ. Джим тогда случайно поднял взгляд, откинувшись на табуретке в паузе между частями моцартовской сонаты. И один раз увидев это вдохновенное лицо, уже не смог думать ни о чем другом. Парень дышал в такт с музыкальными фразами, улавливал малейшие нюансы смены темпа и регистра, полуприкрыв глаза, он не шел за музыкой, исполняемой Мориарти, он плыл и растворялся в ней.       Джим закончил играть, и раздались редкие аплодисменты. А затем и тот молодой человек, будто вынырнув из транса, открыл глаза и принялся хлопать. Его хлопки не были самыми громкими или несдержанными, но восторг, отражающийся на лице, наделял их оглушительным грохотом рукоплесканий целого зала. И когда Джим приступил к следующей пьесе, то он, казалось, впервые почувствовал власть над инструментом, полным мелодий, подчиняющихся только ему.       На следующий день Джим уже выяснил имя своей нежданной музы: Джон Уотсон. Студент-медик четвертого курса университета. Это оказалось не так уж трудно: Джона знали многие, он был приветлив и общителен, крепкое рукопожатие и сияющая улыбка прилагались к замечательному характеру. Музыкой Джон интересовался не как профессионал, но как самый искренний любитель, и он был неутомим в своем увлечении. Он говорил, что для того, чтобы стать музыкантом самому, ему не хватало способностей и слуха, но вот чтобы почувствовать талант других, их ему было достаточно. Подружиться с Уотсоном оказалось невероятно легко, тот был рад и горд личным знакомством с настоящим музыкантом. И уже через неделю Джеймс незаметно осознал, что один человек способен изменить очень многое, придать черным точкам и черточкам на разлинованном листе смысл и значение. Итальянские термины приобрели, наконец, заложенный в них авторами смысл внутреннего настроения, перестав быть банальными метками скорости. И ему впервые захотелось играть, чтобы создать идеальный звук, доставить кому-то удовольствие, а не просто победить в исполнительском соревновании.       С тех пор присутствие Джона в жизни Мориарти стало сначала полезным, а потом и необходимым. Джеймс приглашал Уотсона на все свои репетиции и концерты (тот никогда не отказывался), а выходя на сцену, Джим всегда находил сидевшего в зале Джона взглядом, что наполняло его удивительным чувством удовлетворения, придавая силу и мощь тонким пальцам. И все это время Уотсон оправдывал ожидания, появляясь всегда, когда нужно. Он умел быть внимательным другом и бесподобным слушателем. Он мог понять, когда нужно промолчать, а когда подробно обсудить, совмещая в себе яркость и незаметность, близость и ненавязчивость.       За пару недель Джеймс узнал о Джоне множество любопытных вещей. Джон обожал классическую музыку, особенно композиторов-романтиков. Собирал старые виниловые пластинки, наслаждаясь исполнениями Горовица или Кемпффа. Сам в детстве учился играть на кларнете. В-общем, прекрасно вписывался во вращающийся вокруг единственного центра – музыки – мир Мориарти. И на какое-то мгновение ему показалось, что он наконец-то смог найти свою родственную душу, понимающую и ценящую именно его, Джима.       Три летних месяца пролетели как три дня, но они были, несомненно, самыми полными и насыщенными в жизни Мориарти. Но чем сильнее он проникался Уотсоном, узнавал ближе, тем большее разочарование начинало его разъедать. Джон оказывался не таким, каким должен был быть, не идеальным. Его дружба была не штучным, а массовым товаром. Приятели из команды по регби, однокурсники по университету, соседи по улице – все они крутились вокруг, отвлекая, воруя время и внимание. А Джон беспечно распылялся на другие увлечения, не имея в себе сил выбрать одну единственную цель. А когда Джеймс заводил разговор о недопустимости такого поведения, лишь улыбался и предлагал им обоим отдохнуть от репетиций и просто прогуляться. Джеймс, естественно никогда не соглашался, но даже оставаясь и продолжая неистово упражняться, он ощущал в сердце свербящую рану отступничества.       И вновь, как и в детстве, музыка, разделенная на двоих, не только радовала, но и причиняла боль.       Ведь Джон из-за подготовки к какому-то своему экзамену мог пропустить концерт, на который был заранее приглашен. И тогда анданте Чайковского под пальцами Джима звучало особенно doloroso.       Или предпочесть пятничный вечер в баре с друзьями по регбийной команде обсуждению нового фортепианного альбома, делая скерцо вместо nobile невероятно lamentoso.       Или прийти на концерт с очередной знакомой девушкой, больше глядящей на него, Джона, чем слушающей музыку. И Венгерская рапсодия Брамса гремела все более feroce и infurianto, заставляя белоснежные клавиши трепетать под неистовой силой ударов.       И с каждым разом эти отвратительные житейские проблемы уничтожали только начавшую расцветать музыку. Джеймс ненавидел чужое влияние и зависимость, но уже не мог отказаться от случайно найденного наркотика по имени Джон: он питался его восторгами, заряжался энтузиазмом, черпал вдохновение в бездонных глазах. В нем он видел и шанс, и средство добиться желаемой цели, ту путеводную нить, которая могла бы привести его к победе. Уотсон стал необходим, нужно было только исключить элемент непостоянства, подчинить все своему контролю. Иначе непослушные пальцы дрожали то от радости, то от злости, в зависимости лишь от нахождения или отсутствия всего одного человека в зале, выбивая стаккато в незапланированных местах. И это было недопустимо. Слишком многого Джим лишал себя в жизни, пытаясь обрести ускользающий дар, чтобы лишиться его сейчас по чьей бы то ни было вине. Он никогда не отдаст своего. Он был и будет единственным.       Через пять месяцев студент-медик Джон Уотсон неожиданно исчез… Не пришел на лекции несмотря на то, что всегда отличался пунктуальностью и ответственностью. Потом в его комнате, среди все так же аккуратно разложенных по своим местам вещей, нашлось письмо, в котором он сообщал о том, что, повинуясь патриотическому порыву, отправляется добровольцем в Афганистан, служить во благо Родины, а чтобы его не пытались отговорить – на первое время полностью прекращает общение с друзьями и знакомыми. Все были изумлены экстравагантностью подобного порыва. Сначала было много разговоров на эту тему, но, вскоре, под ворохом более актуальных новостей и сплетен, они постепенно затихли. Лишь немногие близкие ждали каких-то вестей или сообщений, но, зная решительный и бескомпромиссный характер Джона, это было скорее надеждой, чем уверенностью.       А Джеймс Мориарти не был удивлен. Он впервые выступал с концертом на сцене Королевской ирландской академии музыки. Как никогда из-под его пальцев лилась гениальная мелодия вальса Шопена, tranquillo и pensieroso. Теперь ему не было нужды волноваться и оглядываться по сторонам, ища источник своего вдохновения. Он всегда был с ним. На груди напротив сердца висел хрустальный пузырек, полный рубиновой жидкости. Всегда рядом, всегда на положенном месте…