Параллели

Йен не отвечает на звонки. Он уже второй день не поднимает телефон. И я переживаю. Сижу дома и переживаю. Почему он просто так пропал? Не пришел на концерт, не объяснился, не позвонил, даже не написал. Так разве поступают с… А с кем? Кто я для него? Он же ни разу не  заикался о наших отношениях, ни разу не сказал «Я люблю тебя». Это же просто. Так мне кажется. Для себя я уже понял, что люблю его. Не знаю, что из этого выйдет, не знаю, как сложатся наши отношения, но я очень хочу… попробовать. Решено. Я пойду к нему домой и скажу. Все ему выскажу. Кивнув самому себе, я поднялся со смятой кровати и отправился одеваться. Белые футболка и рубашка, черные джинсы и любимые кеды. Расческа проходит по волосам пару раз, не меняя общей картины художественного беспорядка, на правой руке тонкий металлический ободок часов. Да, я ношу часы на правой руке. Так удобнее. Подхватив ключи, я покинул пустую квартиру. Почему пустую? Родители уехали в Америку, у папы гастроли, а у отца незапланированный отпуск. Миль, когда услышал, что летят они через Францию, сорвался с места и напросился с ними. Не знаю, зачем. Он был какой-то нервный в последние дни.   Наверное так и не поговорил с Райаном. Или поговорил, но это для него плохо кончилось.  Не хочу сейчас о нем говорить. Я иду к Йену. Уже у входа в его дом я немного замешкался. У него же должны были быть причины не приходить на концерт. Может не стоит мне ходить? Может он после каникул появится в школе и тогда мне все расскажет?.. Нет. Я омега, а еще я любопытный, а еще я его лю… люблю. Да. Я толкнул дверь, поднялся на нужный этаж на лифте и остановился у двери с табличкой «№63». Занеся руку над звонком, я собрался с силами и нажал. По ту сторону двери раздался звон, дальше шаги. Неровные такие шаги. Мигнул слабый свет в стекле глазка, а после звук, режущий слух. Разбитое вдребезги стекло, тихий низкий вскрик. И слова. — Уходи. — Йен? — я оперся на дверь руками и прислушался. — Ты в порядке? Я слышал шум. — Все нормально, просто уйди. Уходи, Элиот, — мне было слышно, как он тяжело дышал, я чувствовал, как его ладони уперлись в дверь. -Ты не отвечал на звонки, я переживал. Вдруг дверь резко пропала, лишая меня опоры и заставляя упасть прямо в руки альфы. Лик чуть приподнял меня, заставляя встать совсем рядом, и уткнулся носом мне в макушку, судорожно вдыхая. Сильные руки сомкнулись на пояснице. Подняв на него взгляд, я увидел расплавленное золото горящих в полумраке глаз. От Йена пахло морским ветром и дорогим спиртным. Во рту в один миг появился противный приторный вкус алкоголя. Всегда мягкие губы резали как наждак. Душно. — Я же просил уйти… Больно стукнув по зубам, его губы впечатываются в мои с незнакомой мне яростью. Сильно. Какой же он сильный. — Почему? — говорить становилось сложно. От его тела шел такой сумасшедший жар, что воздух вокруг просто выгорал, не успевая попасть ко мне в легкие. — Прости меня… Лик с силой толкает меня к стене, я больно ударяюсь головой, перед глазами у меня все плывет. А меня только сильнее вжимают в стену, накрывая губы, больно кусая их и шаря по телу руками. — Йен. Футболка расходится по швам под сильными пальцами, рубашка уже давно где-то далеко. Я не вижу. Ничего не понимаю. Ничего не… Рваный громкий крик отражается от стен и затихает, отдаваясь снова и снова у меня в голове. Острые зубы вошли под кожу у изгиба шеи. Я уперся руками в его плечи, я хотел его оттолкнуть, стал вырываться, но держал он крепко. Укус на шее становился все более неаккуратным с каждым моим движением. — Больно… — я уже плакал, я не понимал, за что он так… — Йен, перестань… Прекрати… Но он меня словно не слышал. Оторвавшись от шеи, альфа впился мне в губы поцелуем со вкусом крови. — Да что с тобой… — снова, снова и снова. Да сколько можно?! — такое? Он снова не слушал. Подхватив меня под бедра, несмотря на мои попытки вырваться, он сделал, как мне показалось, всего несколько шагов и опрокинул меня на кровать, тут же оказываясь рядом и припадая к шее. Плечо очень сильно ноет, руки уже не слушаются, устав упираться в его плечи. Улучив момент, я попытался вывернуться и ударил его ногой в живот, но за это получил лишь хлесткую пощечину на щеке. Звук был такой громкий, что мне на секунду показалось, что он сможет вернуть рассудок этого альфы на место. Но я ошибся. Покрывая укусами и багровыми пятнами грудь и живот, с бешеным огнем в глазах, с меня срывали остатки одежды. Мои запястья были зафиксированы над головой, сильная рука сжимала их до противного скрежета кожи. Я уже не мог сопротивляться, мне не хватало сил, чтобы дышать. Пытаясь вырваться из его стальной хватки, я получал новые и новые удары, вскоре все мое лицо ныло от пощечин, по виску бежала кровь из рассеченной брови, смешиваясь со слезами. Было больно моргать. Мое тело сковал липкий страх, прекращая мои попытки шевельнуться. С сильного тела надо мной исчезала одежда, быстро. Я собрал все силы и что есть мочи закричал, а он все не слышал, просто закрыл мне рукой рот. Одним легким движением меня, словно тряпичную куклу, перевернули на живот, заставляя прогнуться в спине. Я сгорал от стыда. Было так мерзко и противно… И мне хотелось это прекратить, но разве я мог? Я слишком слабый, я не смогу… Широко распахивая глаза, я кричал так, как еще никогда не кричал, изо рта на простыни капала слюна, с царапин и ссадин на лице и теле капала вязкая кровь, руки были заломаны за спину, и суставы хрустели от каждого движения. — Больно… Прошу… Умоляю… Йен! Прошу тебя, нет, не надо!.. — язык еле поворачивался. Я окончательно сорвал голос, теперь вместо криков был только хрип. В голове мутнело. Больно. Мне слишком больно, чтобы терпеть, слишком, чтобы быть в сознании… — Прошу тебя… отпусти… Не надо больше… Мои руки отпустили, но поднять их с простыней не было сил, суставы были словно вывернуты, мышцы не работали, как, собственно, и голова. Я почти не дышал. Да и чем? Если все вокруг пропахло кровью, потом и алкоголем… Он рычит. Как дикий зверь, терзающий добычу, снова и снова впиваясь зубами в мясо, так и сочащееся кровью. Я хочу умереть. Прошу, просто дай мне умереть! Мысли рушатся одна за одной в моей голове, и меня затягивает в вязкую теплую тьму. Я умер? Получилось? Неужели все так, как я хотел? Нет, так все было бы слишком просто. Я все еще жив. Только вот где я, понять я не могу. Я лежу на чем-то очень мягком, теплом. И в комнате так хорошо, так уютно, хоть я и не могу открыть глаза. Что это… за запах? Он мой? Нет, странно, какой-то знакомый… Йен. Я распахиваю глаза и резко принимаю сидячее положение, тут же заносясь немым долгим криком и падая обратно. На диван. Его нет. Его здесь нет. Я… у себя в квартире. Что я здесь? Я же только что был… Надо же, я думал, это все было просто сном. Просто кошмаром. Нет, все не так. Это было реально. Так мерзко мне еще никогда не было. Как можно было так поступить с человеком, который тебя чуть ли не боготворил? Лик… Я снова плачу. Отекшие глаза отзываются режущей болью. Он же говорил, что мы вместе. Я думал… Я думал, что он другой… Единственный, рядом с кем я чувствовал себя прекраснее, чем с кем-либо еще. Я же убедил себя в том, что влюбился. Выходит, он просто нашел во мне увлечение. Временное, быстротечное и скоропортящиеся. Как же больно двигаться… Руки болят, поясницы словно и вовсе нет, не говоря уже обо всем, что ниже, включая ноги. Болело все. Даже кончики волос кричали это, так часто повторяемое мной не так давно, «Больно!..». Подняться на ноги я смог примерно через час страданий. Хотелось в ванную, хотелось смыть с себя всю эту грязь. Не могу поверить, что это случилось со мной. Не могу поверить, что это сделал со мной он. Я же верил. Я ему верил! Хочется кричать. Стоя под струями горячей воды, сдирая с себя кожу мочалкой, я хочу кричать. Обновляя ссадины, открывая раны… Уже все равно. В волосах остался его запах, вперемешку с кровью, и я готов рвать на себе волосы, лишь бы только избавиться от этого запаха. Завернувшись в теплое махровое полотенце, я подошел к запотевшему зеркалу, вытирая с него маленькие капельки воды. Я отступил на шаг и чуть не упал на скользком полу. Жутко. Кровоподтеки на лице и руках, багровые отметины на шее и плечах, которые еще никогда не казались мне такими худыми. Обкусанные губы были ярко-алыми, с кусочками оторванной кожи по краям. Глаза красные, опухшие… Полотенце как-то само упало на пол. Я никогда не казался себе таким худым. Я бы даже сказал, тощим. Болезненная бледность только добавляла мне черт, схожих с трупными. Бедра в синяках от его пальцев, спина и грудь в его засосах, по всей коже растекся его запах, тягучий и тяжелый, на изгибе шеи его метка. Теперь понимаю, почему этот запах не пропадает. Окончательно осознав, что это значит, я осел на пол, зажимая рукой рот. Я не смог бы закричать, даже если бы захотел. Голос сорван окончательно и бесповоротно. Как же так?.. Что мне делать с меткой? Что? Ее теперь не свести, не перекрыть, она на всю жизнь… Их ставят истинные, альфы и омеги, чья любовь по-настоящему вечная. И при чем здесь я? Я же предан. Не любим и не люблю. Зачем она мне? Почему это произошло именно со мной?! Сколько раз я задал этот вопрос? Не знаю, да и какая разница? Мне просто плохо. Я не хочу, чтобы все было так, но разве я могу что-то изменить?.. Я думал, обрабатывая ссадины и царапины, заклеивая пластырями самые глубокие. И что мне теперь делать? Я из квартиры боюсь выйти, не то, что с кем-то говорить. А Миль? А родители? Что они скажут? Нет, нет и еще раз нет. Я не хочу выслушивать от них все то, что они могут сказать. А Миль же говорил. Он же предупреждал, что я буду страдать. А я… Я только отвернулся от него и продолжал гнуть свое. Как он на меня посмотрит, когда приедет? Что скажет? Какой же я дурак. Все говорили мне, что добром это не кончится, а я что? Я столько наговорил Милю, Шону, еще паре ребят из класса… Как я теперь посмотрю им в глаза? Они просто скажут, что им нет дела до того, что со мной стряслось. Или скажут это извечное «Я же говорил». Не могу, нет, я не могу это просто так терпеть. Мне больно. Ненавижу. Ненавижу себя, ненавижу весь этот мир! Как же мне… — Что же мне теперь… делать? В горле до сих пор режет. Нужно что-то с этим сделать. Я сделал горячий чай с медом и пришел с ним в гостиную. Только сейчас замечаю лист на журнальном столике. На белой бумаге неровным почерком выведено «Прости». «Прости?» Прости?! Кружка, кажется, разбилась. Это последняя капля. Нет. Я так не могу. Быть здесь, да даже дышать этим воздухом невыносимо. Хватит! Я больше не могу. Я не такой сильный. Нужно закончить. Это надо прекратить.