Пепел на твоих ключицах

Первое что я увидела, когда открыла глаза – лицо Вильгельма. Мужчина спал, красивый и умиротворенный. Несколько минут я любовалась им: темно-каштановые волосы разметались по подушке, длинные ресницы подрагивают, на голых плечах видны царапины от моих ногтей. Счастье переполняло, словно внутри мчался ввысь воздушный шарик. Улыбнувшись, я осторожно, стараясь не разбудить, вела пальцами по лицу Вильгельма, трогала выученные наизусть черты и не верила в происходящее. Я с ним. Он сказал мне остаться. – Проснулась, спящая красавица. Но ничего не бывает безупречным. Воздушный шарик внутри меня лопнул с неприятным хлопком. Одернув руку, я резко обернулась. Сердце замерло, а губы задрожали. В кресле, там вчера сидел Вильгельм, вальяжно развалился Томас Штольц. Его добродушие испарились. Он не говорил, а выплевывал слова и смотрел с неприязнью: – Что. Ты. Здесь. Делаешь? – Я, – слова застряли в горле, холодный взгляд Штольца-старшего заставил кожу покрыться неприятными мурашками, как зимний ветер. – Он позволил мне остаться, и я... Простите, я уже ухожу. – А ты молодец, – Томас не слушал, дергая свою густую бороду. Темно-карие глаза задумчиво изучали мое обнаженное тело, прикрытое простыней. – Дорвалась-таки. На панель пошла ради него? Какие жертвы. – Я не понимаю, – легкие словно тоже замерзли, мешая ровно дышать. Томас не ответил. Вскочив, он грубо схватил меня за руку и сдернул с постели. Я ойкнула, но Вильгельм спал крепко и не услышал. От Томаса разило перегаром, взгляд бешеный. У меня были сумасшедшие клиенты, и когда их поведение переходило все границы, я нажимала на маленькую кнопку, встроенную в сережку-гвоздик, которую носила, не снимая: в офис Матильды тут же поступал сигнал и за мной приезжали. Обычно в течение десяти минут, благодаря встроенному GPRS-навигатору в той же сережке. Но сейчас не хотелось нажимать на кнопку. Инстинкт самосохранения дрогнул перед мыслью – Вильгельм проснется и запомнит меня такой. К счастью, Томас не собирался ни бить, ни насиловать глупую проститутку. Вероятно, ему было слишком противно. Он отвел меня подальше от кровати, к входной двери. Я обнимала грудь руками, пытаясь прикрыться, и глотала слезы. Не узнавала себя – в любой другой день, попади я в такую ситуацию, давно бы врезала ублюдку между ног и убежала бы прочь. А что делала я? Стояла, не в силах даже что-нибудь сказать. Томас немного успокоился и сквозь зубы пояснил, зажав меня между своим телом и стеной: – Твоя татуировка, куколка, – он фыркнул, – на ребрах. Из тысячи надписей я узнаю песню своего брата. – Томас замолчал, а потом вытянул руку и уперся ладонью о стену, чтобы я не сбежала. Будто я, парализованная страхом, могла сдвинуться с места! Штольц-старший добавил: – Ты ведь знаешь, фанатка, он – не я. Он бы не трахнул поклонницу, пусть даже она обычная проститутка. Жаль, вчера он был слишком пьян и занят, чтобы вчитываться в надпись на твоем красивом теле. Томас Штольц кинул мне одежду. В повисшей тишине я слышала свое тяжелое дыхание и, стиснув зубы, глотала соленые слезы. – Он никогда себе не простит, что воспользовался той, кому он, – последнее слово Томасу далось тяжело, и он перешла на шепот: – небезразличен. – Свою заминку мужчина объяснил речью, полной презрения: – Хотя кто вообще верит в это дерьмо? Любить по-настоящему, любить звезду. Одно дело желать, другое – любить. Чушь, – пара глубоких вздохов и голос Томаса стал вполне обычным. – Одевайся. – Достал из кармана бумажник. – Сколько? – Том, я, правда, хотела уйти, – быстро надевая белье, чулки, застегивая молнию на шортах, сдавленно оправдывалась. Лицо пылало. – Он мне не позволил. Вернее... попросил остаться. Как я могла ему отказать? Томас поменялся на глазах – теперь улыбался. Чертята плесали в карих глазах. – Вильгельм не принимает отказов, как я мог забыть. Так сколько? Я назвала цену. Томас выписал чек и вышел из номера. Перед тем как последовать за ним, я последний раз взглянула на спящего Вильгельма. Томас прав, и я не злилась на него. Они братья, они заботятся друг о друге. Именно поэтому, когда я пришла, он был с Вильгельмом – хотел удостовериться: «товар» подходит, – а сладкое оставил младшему брату. Я и так хотела уйти, не дождавшись пробуждения Вильгельма, чтобы не оставить себе еще больше воспоминаний, которые обязательно будут приятно сводить с ума, сниться ночью. Если мне, конечно, удастся теперь нормально поспать. Прощай, Вильгельм Штольц. *** Из отеля я вышла в растерянных чувствах. Осознала, что всё: нелепым надеждам положен конец – как теперь мечтать о встрече с ним? Истрачен шанс, и есть реальность. Глупо теперь утешать себя, что пройдет, наладится, когда-нибудь смогу быть с кем-то другим в отношениях. Я поняла, почему так не хотела на концерт: боялась пустоты, засеивающей туманом мое будущее. Я шла будто пьяная, спотыкаясь и вздрагивая. Мое сердце и раньше не екало на других мужчин, а теперь тошнило даже от картинок в голове, как я обнимаюсь с другими, целуюсь с ними, занимаюсь сексом. После Вильгельма всё будет казаться неестественным, блеклым, искусственным. Вечный сахарозаменитель после вкуснейшего торта. В плеере играла музыка без слов, в моем плеере была только она, исключение – его группа, его хриплый немецкий. Смычок скрипки скользил, будто по сердцу, нежно царапая, а грустная мелодия тянулась и тянулась. Необходимо взять себя в руки. Я знала на что шла и знала, что будет утром. Спасибо ему за чудесную ночь, за ожившую мечту. Наконец-то я смогла выплеснуть всю свою любовь, поблагодарить его, пусть и грязным способом. Томас прав – Вильгельм заслуживает лучшего. А у меня банальный отходняк и простая психология: вы осуществили то, о чем грезили, конечно, будет скверно, конечно, ориентир потеряется. В полупустом вагоне метро я поежилась от холода. Домой, в привычную жизнь, забыться, прикасаясь к губам незнакомцев, заснуть на чужих руках. Я шла и чуть не падала, ноги заплетались, веки тяжелые. Состояние, как от наркотиков: ломит душу, слабеет тело. Двери вагона закрылись. Прислонившись к металлическому поручню, я закрыла глаза. Хотелось смеяться в голос, истерически, до слез. Помню, твердила себе, умру без него. Если увижу – тоже умру. Не умерла. И даже смогла проронить слезу, подавая деньги слепому скрипачу на своей станции метро. Живое исполнение не сравниться с записью в моих наушниках, так и он настоящий не идет ни в какое сравнение с фото. Верно, от фотографий никогда не было тепла, я всё придумала. Вышла на улицу. Холодный ветер поздней осени сбил дыхание. Я закурила, наблюдая за прохожими. Наверное, выглядела ужасно – бледная, размазанный макияж, плечи трясутся, глаза ничего не выражают, куртка нараспашку и порванные чулки – слишком спешила, пока одевалась. А сейчас ругаю себя – зачем спешила, ради чего. Задержалась бы еще на секунду, всего одну, или две. Первое утро всегда самое тяжелое. Обреченность. В институт я не пошла, направилась сразу домой. Хотелось заснуть, желательно на год, месяц, неделю или хотя бы до завтрашнего вечера – когда он уедет из России. Теперь «близость» лишь раздражает. Тонкая стена мешает коснуться. Знала же, что всё так будет. Тогда почему надеялась? – Привет, милый, – я включила свет в коридоре и прошла внутрь. Скинув верхнюю одежду и, опустившись на колени, поцеловала Эвана в нос. Когда я говорила, что Вильгельм единственный мужчина, которого люблю, я лгала. Знаю, я лгу часто и вы, наверное, уже не можете быть полностью уверены – действительно ли мне так тяжело сейчас, в это первое утро? Мне хочется верить: я вру, сама себя накрутила еще вчера вечером, когда убедила, что с утра мне будет плохо как от дешевого вина. Так вот, второй мужчина в моей жизни – немецкая овчарка Эван. Мне навязывали щенка, а я, увидев в питомнике взрослого, двухгодовалого кобеля с умными карими глазами (не трудно угадать, чьи глаза они мне напомнили), сильного и смелого, забрала пса домой. Он единственный (вот тут-то точно единственный) постоянный мужчина в моей постели. С ним спокойно и я точно знаю, Эван никогда меня не бросит. Я разделась и легла в кровать. Эван лег рядом, положив голову поперек моей груди. Я старалась дышать ровнее, но мои руки всё еще горели, а лоб оставался холодным, кусок льда. От воспоминаний губ и рук Вильгельма, нежности и страсти, приятно сводило низ живота. Я медленно гладила собаку по жесткой шкуре и вскоре заснула. Всё будет хорошо. Его голос из наушников со мной. Он точно меня никогда не покинет. *** Звонок в дверь. Настойчивый, раздражающий. Я подскочила, распахнув глаза. А может, Вильгельм, да и всё, что было, просто сон? Но надежды разбились вдребезги, когда я, направляясь к входной двери, увидела в зеркале засосы на ключицах и шее. – Нудистский пляж открыла? – на меня смотрела Яна – моя лучшая подруга, единственный человек, которого я подпустила к себе, который знает о моей работе, о моих чувствах к Вильгельму и даже об отце. – Угу, – я отошла от прохода, позволяя ей войти. Мне плевать, что я стояла перед подругой голая – дома я всегда так ходила. Яна странно покосилась на меня, проходя в квартиру. Девушкой она красивая: рыженькая, с голубыми глазами, безумно худенькая, со скульптурными чертами лица. Будущий менеджер по туризму, любитель тусовок и чокнутая извращенка – почти каждый день Яна устраивала мне расспрос: с кем я спала и что именно мы делали. Пойти на панель ей, видите ли, не позволяли принципы. – Ты похожа на зомби, – заметила Яна и, скрестив руки на груди, возмущенно добавила: – Оденься! – Сожру твои мозги! – подыграла я, накидывая на плечи шелковый халат. Главный плюс Яны – ее жизнерадостность, рядом с подругой все проблемы забываются. – Что, хочешь новых горячих подробностей? – Еще бы! – Яна повесила на вешалку пальто и помахала перед моим носом бутылкой водки. – Напьемся? – У тебя какой-то повод? – Никакого. А у тебя? – Вильгельм, – не думая, сообщила я и убежала на кухню – сказать это я могла, лишь не смотря ей в глаза. – Мы вчера переспали. Повисла тишина, в которой я быстро зазвенела бокалами и тарелками с канапе: последние всегда лежали в моем холодильнике и исполняли роль закуски к посиделкам. Когда я повернулась к столу, Яна уже сидела за ним, скрестив ноги и поджав их под себя. Ее пальцы застыли на бутылке, а глаза неотрывно смотрели в мои. – Ты серьезно? Я погладила подбежавшего пса и вздернула плечами. Теперь уж явно не получится убедить себя в том, что ничего с Вильгельмом не было. – Но зачем? Как? – Яна опешила. – Он же... вы же... – Он меня заказал. Он и его брат. Не знаю, зачем им это, но это так. – Я говорила четко и быстро, показывая – не собираюсь обсуждать тему, не вижу смысла обсуждать. Да и Яне, думаю, не так уж интересно – она всегда относилась к группе, мягко говоря, нейтрально. А Вильгельма считала смазливым нытиком: уж слишком часто он поет и говорит о любви с первого взгляда. И еще лицемером: говорить то говорит, но с девушками на публике не появляется. Присев на табуретку, я налила первую рюмку. – Всё правильно, – отлично, я пока не напилась, а уже начинаю мыслить вслух. – Он заплатил – я сделала. – Выпив первую рюмку, я поморщилась и закусила оливкой. – Если честно, не представляю как это – встречаться. Ну, знаешь, обниматься, целоваться, ходить в кино, открывать душу. – Вторая рюмка. – И напиваюсь я вовсе не из-за него, нет. Я понять не могу – зачем? Он вел себя так нежно, словно мы встречаемся или типа того, – я замолчала. Встречаемся. – Все бабы – дуры, – заключила я. – И Томас прав, раз назвал меня фанаткой. Я жалкая. – Стеф, – я вздрогнула. Яна знала мое настоящее имя, но мы договорились – пока я работаю проституткой – я Стефани. – Стеф, ты не просто фанатка. – Она замолчала. – И я уверена, он понял это. Я улыбнулась. Как сентиментально. Влюбленность не идет мне на пользу. Да и просто не идет. Когда я поднялась, меня немного шатало. Улыбнувшись, я поцеловала Яну в щеку и пошла в коридор за сумкой. Голова гудела, крутилась лишь одна мысль – а если бы я не осталась на ночь? Если бы я отказала ему вчера в «сладком сне с объятьями» и ушла бы после того, как он кончил? Было бы мне сейчас легче? Если бы... если бы... Но я осталась. И позволила этому (чему?) зайти дальше. Всегда, черт возьми, всегда нужно уходить сразу после того, как дело сделано. Не оглядываться назад, потому что иначе остаются надежды, и именно от надежды на продолжение все проблемы. Хочется блевать от наивности. Может, его просьба всё-таки что-то значит? Убеждаю себя, если бы ушла ночью – смогла бы убедить себя в том, что Вильгельм очередной клиент. Но я не ушла. На кухню я вернулась с наличкой Томаса. Яна объедалась канапе, мучая недопитую рюмку. Достав из кармана халата серебряную зажигалку и полюбовавшись на пачку евро, я осторожно поднесла огонь к краю купюры. Бумажка вспыхнула и, пылая, начала превращаться в пепел. Глупо, конечно, но тратить эти деньги мне не хотелось. Мне ничего уже не хотелось. С Яной мы полтора часа говорили, допивая водку. Говорили о чем угодно, смеялись и представляли, что Вильгельм где-то там, недалеко, страдает по мне и молит организаторов оставить его в Москве. – Приятно было увидеться! – Яна крепко обняла меня. – Не вешай нос! Он просто мужик. Когда подруга ушла, я с трудом доползла до кровати и крепко заснула. Последнее, о чем я подумала – нет, Яна, ты не права, он не просто мужик. *** Опять звонок. Теперь мобильник. Проклятье. Я кое-как сползла с кровати. На удивление, голова почти не болела. На часах – пять вечера. Эван скулит, просится на улицу. – Сейчас, милый, – я почесала собаку за ухом, – извини свою хозяйку – депрессивную алкоголичку. Натягивая джинсы, я параллельно искала телефон. Даже не взглянув на экран, я рявкнула в трубку: – Да! – Stefani? It's Wilhelm. Я чудом не выронила мобильный. В висках стучало – Вильгельм, Вильгельм, Вильгельм. Что ответить я не знала. Сознание рвало на части: радость и страх. Разум твердил бросить трубку и выключить телефон – не стоит это продолжать, что бы это ни было, ничего хорошего не выйдет, он всё равно уедет, а если я сейчас отвечу – добавлю воспоминаний, добавлю боли. Но вторая часть меня (она делилась на счастье и любопытство) требовала дать ответ. Мои размышления, пусть они были такими обширными, заняли не более трех секунд. Я неуверенно выпалила на английском: – Да, это я. Сегодня не работаю. Извините. – Покажи мне Москву. Кажется, ему совершенно безразличен мой ответ. В трубке послышались гудки. Эгоистичный, но обаятельный засранец.