Мы выбираем, нас выбирают

- Мамочка, ты же отпустишь меня к тете Ане? – Соня Гроттер смотрит на меня глазами своего отца. И в этом взгляде – полная уверенность в том, что сегодня вечером она устроит «тараканьи бега» с Гуней и Пушком, вызывая стоны у соседей. Причина стонов проста: когда шкафчик Гломов и ручной волкодавчик Пушок бегали «тараканчиками» - во всей округе тряслась посуда и моральные устои. Моего ребенка прибили бы уже в первый вечер, но вспомнили покладистый характер Гробыни и махнули рукой. Так что маленькая егоза терроризировала воплями и визгом полквартала нечисти, совершенно не терзаясь муками совести. - Отпущу, но не к тете Ане. Тетя Аня мне самой нужна! Сдам тебя Гуне, - обращение «дядя» к нему не пристало, уж не знаю почему, - вечером заберу. Только завтра надо пораньше в садик, так что если мы опаздывать будем – уложи всех спать, ладно? - Ладно! А почему пораньше? Тебе в школу надо? Директор вызывает? – хитро прищурилась. Уж Сарданапала-то она в младенчестве за усы подергала! Да и сейчас я частенько оставляла её у Ягге, когда улетала надолго: бабушка самого непоседливого внука не чувствовала себя одиноко, а Соня осваивалась с Тибидохсом, в том числе и с преподавательским составом. - Нет, солнышко, по команде решить надо. Ты же знаешь, это дело долгое. – Ребенок понятливо кивнул и утопал собираться. - И в кого она у тебя такая? – наблюдая, как очаровательная непоседа виснет на Гуниной шее, в который раз пробормотала Аня. Вопрос, как говорится, риторический, отвечать не обязательно – встречая меня из роддома, Склепова заявила: «Ндаа, перебить гены Гроттерши, это уметь надо! Мужик!» Сонечка – с темной шевелюрой, темными глазами и совершенно не загорающей кожей даже чуточку не напоминает меня. Может, если красивая в папу, то умная будет в маму?

***

Москва кишит людьми, самыми разными. Гробыня, которая не растеряла ни капли своей экстравагантности, умудряется выделяться. Уверенно цокая каблучками, она ведет меня на экзекуцию. Я отдалась в ее руки, как только поняла, что мне нужна деловая одежда в многочисленных загранпоездках - встречают все еще по ней. Тратить на это деньги мне показалось целесообразным, а вот нервы - нет. И вот лет –дцать Склепова, с профессиональным (читай: отдающим мертвечинкой) юмором выбирает «цивильное для этой лишенки», подразумевая, что я лишена чувства прекрасного. Я похихикиваю, что она – чувства меры, так что мы квиты. И, кстати, обе довольны: она, перебирая горы модного шмотья, я - почитывая журнальчики в мягком кресле. А размер у нас уже не совпадает. После моей второй беременности, рассмотрев расплывшуюся талию и потяжелевшие бедра, она отвернулась к окну и задрожала плечами. Маленькая Сонечка только уснула в колыбельке, а Аня осталась помочь мне в квартире. Сидела и сдавленно рыдала, с вселенской болью в блестящем голубом глазе. Прижала ее фиолетовую голову к плечу, и укачивая, слушала то, о чем никогда не подумали бы фанаты яркой и безбашенной «мадемуазель Склепофф». «Ты пахнешь сейчас как мама, такая же мягкая и теплая. А я не могу! Ну почему? Почему я не могу! Таня, объясни мне! Объясни!!!» Захлебываясь слезами и судорожно вдыхая воздух, с каким-то хриплым клёкотом внутри. «Из меня поганая подруга. Я слишком стерва. Должна заботиться, а я – завидую.» Через месяц они с Гуней выяснили, что то, что не лечится магией, корректируется гормономи. Со временем. Со слов Ани: «Я бы Вам не советовала пытаться впервые рожать в таком возрасте, но у вас здоровье, как у двадцатилетней, так что давайте пробовать!» Они пробуют пятый год, за это время случилось два выкидыша, и в виски Гломова пробралась седина. Склепова пристегивается ремнем безопасности, пьет безалкогольные коктейли и сглаживает всех «на всякий случай». Чтобы не нервничать. Нежно любит Соню. И упорно пробует. Не так давно, задрав ноги на стену и свесив голову с дивана, она заявила: «Я только сейчас поняла, как же хорощо, что ты непробиваемая. Для нас, для общественного мнения. И как ты права, когда делаешь все, для того чтобы быть счастливой.» Как-то сложилось, что жизнь повела меня зигзагом, которого никто не ожидал. После Тибидохса не уехала к Ваньке в тайгу – Ягун долго не мог этого простить. Ему казалось, что на этом наша дружба закончится, но она перелилась, трансформировалась со временем, и осталась. Сейчас я не знаю, было ли это верным решением. Не знала и тогда. Сидя в просторной, натопленной комнате крепкого деревянного сруба, медленно цедя тягучий травяной чай, я догадывалась, что Ваня сейчас не поймет. Он был таким до боли родным, вихрастым и юным, что заходилось сердце. Я не была старше и уж точно не была мудрее. Но признавала одно: я не смогу жить, запертая в огромном лесу с ним. Это Ваньке, словно лешему, было раздолье и простор. В нем действительно ровно горело пламя, не затухая, не разгораясь – подчиняясь силе его созерцательной натуры, поэтому ему в отрыве от мира было хорошо. Я бы сгрызла нервы нам обоим в приступах невротической скуки. А уехать со мной он уже не хотел. И я, и Ягун много раз сидели в этой комнате, согретые отсветами деревенской печки. Пили чай с тающим во рту медом. И сознавали: это – счастье. Счастье, что наша дружба живет.