"Крыса немецкая..."
1 мая 2017 г., 21:07
Настя лежала, смотря в потолок. Эта комната отличалась от всех. Она была более свежей и уютной. Правда, эта железная сеть от кровати продавливала переводчице спину. Видимо, все матрацы в доме хозяйка отправила на кровать немца. Хм, хозяйка… Печальная и озлобленная на войну женщина, хотя пытается показаться весёлой и жизнерадостной. Настя всё прокручивала у себя в голове тот момент, когда женщина провожала её в эту комнату, на стене которой висели фотографии.
На одних была запечатлена девочка в сандалиях и платье в горошек; на других — молодая хозяйка дома, уже подросшая девочка, превратившаяся в девушку и держащая за руку маленького ангелочка с большим бантиком на голове — наверняка первоклассница; на третьих — уже зрелая женщина лет двадцати семи на вид, стоявшая рядом с мужчиной, очень похожим на неё; на четвертой — свадьба: та самая женщина в длинном платье с фатой, которая прикреплялась к ее тёмным волосам венком, светилась от счастья, стоя под ручку рядом с усатым мужчиной, одетым в дорогой костюм. Несколько фотографий, всего несколько, но какая это история. Можно рассказать о жизни этой незнакомки, всего лишь смотря на снимки, которые были прибиты на стену.
Когда хозяйка дома только зашла в комнату, то она первым делом помчалась к этим снимкам. Недолго она смотрела на них и вдруг сказала: «Дочь моя старшая. Ушла тоже на фронт. Медсестра. Дай Бог, вернётся.» Настя удивилась, что женщина с ней заговорила, и внимательно посмотрела на нее. Та лишь сняла снимки со стены и положила к себе в карман. Развернувшись, она заметила на себе недоуменный взгляд переводчицы.
— Что смотришь, крыса немецкая? Не понимаешь по-нашему-то, да? Вот и хлопай дальше глазами-то…
Расстелив ей кровать, хозяйка молча ушла, при этом прихрамывая. Настя заметила это только сейчас: то ли она такая невнимательная, то ли женщина пыталась скрыть это в течение вечера.
Настя рухнула на кровать, отчего та сильно заскрипела и затрещала, и уставилась в потолок. Так она лежала, и лежала, и лежала… Прокручивая у себя в голове этот диалог уже в сотый раз, она никак не могла избавиться от одной мысли. «Крыса немецкая»… Эта фраза, буквально, въелась ей в голову и прожгла весь разум, оставляя после себя следы. А если кто-нибудь, тот, с кем она будет жить по соседству после окончания войны или те, кому не лень посплетничать, будут избегать ее, вечно вспоминая об ее прошлом?
Допустим, выйдет она замуж, родит ребенка. Его спросят в школе: «Чем занималась твоя мать на войне?» — а он весь сморщится, покраснеет, голову вниз опустит и промямлит себе под нос: «Я не знаю.» И тут учитель посмотрит на него осуждающим хмурым взглядом и строгим, низким, словно бас, голосом скажет: «Эх, и не стыдно тебе?» А тут какой-нибудь двоечник и дворовая шпана, сын тех сплетников и ненавистных соседей, скажет: «Знаю я, кем его мамка была! На фашистов работала, крыса немецкая!» И тут, все засмеются, глаза учителя округлятся, и понесется слух, помчится, как болезнь по ветру. Будут его позорить, издеваться над ним… «Ну уж нет! — сказала шепотом сама себе девушка, — Не позволю я такого! Если не умру, то и рожать не стану!» Хотя казалось, что война вообще никогда не закончится.
Только сейчас Настя заметила, что в руках она держала ту самую книжку, которую ей дал Кёлер. Продолжая смотреть в потолок и не моргая, она отбросила эту книгу, куда решила рука. Ей было противно ее держать. Да что там книга? Ей было противно в собственном теле находиться. Она вспомнила о ребятах и об Антонине Степановной. Господи… Как в ней совесть заныла, заплакала, как позже зарычала на нее и стала резать воспоминаниями. Несколько секунд, и люди, которые спали с тобой под одной крышей и ели с тобой из одной тарелки, уже мертвы. Лежат, никому не нужные. Просто оболочки, которые сгорели вместе с теми домами села Исаево. Теперь это даже не село, а огромное кладбище. Ужасное, уродливое, мрачное…
Всю ночь была слышна музыка, восторженные отклики немцев, смех… Полное веселье… Позже они прекратились, и все затихло. Стало так спокойно, мирно и безмятежно. Вдруг начало светать, а Насте все не спалось. И тут она шепотом, почти не открывая рта и все так же смотря в потолок, произнесла: «Сама виновата. Теперь мучайся.» Она выдохнула и закрыла лицо ладонями. Надо было поспать… Спина как будто вздохнула с облегчением, когда Настя перевернулась на бок. Еще бы, несколько часов пролежать на этой решетке, не двигаясь.
***
Жара. Невозможно дышать из-за этой духоты. Настя проснулась где-то ближе к обеду. Город, видимо, рано оживился. За окном мелькали чьи-то силуэты, которые сразу же исчезали. В доме было подозрительно тихо. Девушка вышла из своей комнаты и взглянула в сторону кухни. Что-то усердно готовилось хозяйкой, но саму ее не было видно. Настя прислушалась: ей показалось, что она слышала голоса людей. А действительно ли только показалось? Она постаралась не дышать, чтобы еще раз прислушаться. Да, там определенно кто-то был. Переводчица медленно зашагала в сторону кухни. До нее доносились слова, но она никак не могла их разобрать. Видимо, люди говорили слишком тихо, опасаясь кого-то. Дверь на кухню была открыта, и Настя быстро перебежала за неё. Хозяйка складывала еду в какой-то маленький потрепанный мешочек грязно-желтого цвета. Рядом с ней стоял мальчик — уже не ребенок, но еще и не подросток — который помогал женщине. Оба стояли спиной к двери, поэтому и не заметили Настю. А она смотрела в щелку и прислушивалась к полушепоту. — Ну хотя бы не пять немцев, как у Люськи. Те все подчистую сжирают, скоты. Мои еще ладно… Тихие, вроде, и не слишком жадные… Вот еще, держи, — сказала женщина, протягивая четвертинку буханки. — Странные они, если честно. Девка-то вон, отдельно легла. То ли сестра она ему, то ли тоже медик. — Да все они одинаковы, –возмутился мальчишка. –Что бабы, что мужики — одна фашистская рожа. Я бы на твоем месте придушил их во сне, тёть Свет. — Еще чего! Удумал-то! Вот черт малолетний! Смотри, не ляпни больше такого, особенно при них. И сам до такого не додумайся. Потом они и тебя, и меня на веревке-то сами придушат… Глупый ты, Никитк… Как там мать-то? Хорошо все? — Да все от немца бегает. Ух, и наглая же рожа! — А Костя? Пишет вам? — Пишет-пишет, куда он денется! Написал: «Без победы не вернусь домой.» Я уж боюсь, как письмо от него задерживается. Мысли страшные в голову лезут. — Ну ничего, переживем, — сказала старушка, вздохнув. — Так… Вроде все я тебе положила, что могла. — Спасибо, тёть Свет! Мы бы без вас и вообще бы с голоду померли. — Ну! Чей я не единственный человек-то в городе-то. Помог бы кто-нибудь. Давай, иди. Только смотри, никому на глаза не попадись! — Да не попадусь, не попадусь. Мальчишка закинул рюкзак на одно плечо и направился к выходу. Настя прижалась спиной к стене, но Никита резко повернул и хотел закрыть дверь на кухню. Он вытаращил глаза, уставившись на девушку. С кухни донеслось ворчание: «Что встал-то?» Настя вышла из-за двери и прошла за стол. Хозяйка быстро начала накрывать на стол, бормоча себе под нос. До Насти доносилось только: «Господи, Господи… Глупый-то, глупый парень.» Никиты уже не было, быстро убежал. Настя поела совсем немного, оставляя хозяйке и семье того мальчика. Главное, чтобы Кёлер все не съел. Женщина засуетилась, убирая все со стола. Настя тоненьким голоском протянула: «Спасибо.» Звук бьющейся посуды, хозяйкино «ой-ой» и лай собаки за окном. Хозяйка развернулась, держась руками за голову, и начала быстро говорить: «Так ты что? Ты это? Того самого… Ой-ой! Прости, дочка, меня за вчерашнее, Господи! Я же глупая совсем, вот дура-то! Ты это… Не злись уж на меня, на старуху-то! Оооой…» — Я не немка, Светлана… Как Вас по отчеству? — Васильевна, Васильевна я. — Я не немка, Светлана Васильевна. — Взаправду что ль? А кто ж ты? — Да вы что? Из Белоруссии я! Не немка. — А что ты делаешь-то тут с ним? За немцев что ли? — Нет. Я… Я переводчик. — Ах! Ну, ясно все с тобой. Старуха ушла немного подальше, чем-то занимаясь и продолжая говорить под нос: «Не немка она. Не работает на немцев она. Вот уродина-то, жить с такой тошно.» Вновь вернувшись на кухню уже с веником, она стала убирать осколки разбитой тарелки. Не закончив это дело до конца, она резко встала и произнесла: «Так я это… Ванную наделала. Иди искупайся. Не каждый день-то… Там одежда еще чистенькая, я тебе приготовила. Дочка моя носила в твоем возрасте. Ты свою-то одежду там оставь, я стирну.» — Большое спасибо. — Сейчас я провожу тебя, это на втором этаже, дочк. Ванная, первый раз за всю войну! Накормили, напоили, ночлег с чистой одеждой дали, ванную налили… Было хорошо. После ванной Настя сама постирала свою одежду, ей было слишком совестно перед хозяйкой. Девушка оделась в то, что лежало рядом с ванной: юбка со встречными крупными складками, сшитая из холста и чуть достающая до щиколотки, темно-розовая просторная рубашка из ситца, а так же туфли на невысоком каблуке, которые не подошли переводчице. В этой одежде она выглядела старше своих лет, что ей не понравилось. «Когда ее дочка была в моем возрасте? — подумала Настя. — Судя по всему, начало тридцатых годов. Ну ничего, моя одежда высохнет, и переоденусь.» Она вышла со своим платьем в руках и, подойдя к хозяйке, спросила, куда бы его повесить. Женщина лишь начала возмущаться, мол, зачем она постирала сама, ей же говорили, чтобы оставила. Но девушка настояла на своем. Она предлагала еще помочь, но Светлана Васильевна лишь отнекивалась.***
Настя всё-таки переубедила женщину, и теперь переводчица протирала с ней пыль в одной из комнат. Всего их было три, не считая кухни, кладовки, чулана, ванной и коридоров. С этого и начался их разговор. Как-то постепенно, как ливень, он начинал расти и перешел на личные темы. Женщина поведала Насте о своей жизни: вышла замуж очень рано, муж у нее умер во время Гражданской войны, сражаясь за Белых; первый сын утонул, когда был еще совсем маленьким, второй ребенок так и не родился, потому что «подняла, дура, тяжесть и перла ее, как лошадь; заболел живот потом, в туалет помчалась, а там из меня –хлюп! — и вывалился ребенок-то»; ну, а дочь, единственный живой ее ребенок, ушла на фронт медсестрой, как она вчера и говорила. Позже и сама Настя поведала ей о своей жизни. Ничего от нее не скрывала, выговорилась — и как-то легче стало. Эта беседа, несомненно, сблизила Светлану и Настю. Точнее, сближала… До одного момента. Когда девушка дошла до вчерашнего дня, то хозяйка, нахмурившись, посмотрела на нее и сказала: «Ах, бедные люди! Бедные детишки! Ты сейчас мучаешься, бедная, что так произошло. И на немцев-то работать паршиво! Ну ладно… Жить будем.» Но Настя ничего не чувствовала на данный момент. Она не понимала, что с ней творится: то ее грызет совесть, то она равнодушна ко всему и ко всем. И тут она решилась — рассказала все Светлане.После разговора женщина постояла молча несколько секунд, не моргая и не двигаясь, но потом всё-таки сказала: «Ничего, бывали и хуже. Что поделать?» Переводчица недопоняла хозяйку и спросила ее, кто же это такие, которые «бывали и хуже»? — Да никто. Предатели. Ну, война. Ты либо не жилец, либо предатель. — То есть, я предатель? — переспросила ее девушка. — Все мы не без греха. А вообще, Бог не закроет на это глаза. Будут всех этих предателей черти варить. Плохое это дело, Настён. — Вы так и не ответили на мой вопрос, — сказала девушка достаточно строгим тоном. — Да что за вопрос-то? Ты мне говорила разве что-то? — Да, говорила, — резко отрезала Настя, уже закипая. — Не злись. Ну не помню я если, память-то у меня дырявая! Ишь ты, сравнила мою седую голову с молодецкой. Повтори-ка. — По-вашему мнению, я предатель. Верно? — А, так вот оно что! — сказала, повышая голос, хозяйка. — А кто же ты, по-твоему? Верно-верно, предатель. Ну я так думаю. — Так что же это вы предательнице дали чистую одежду, которую носила ваша единственная дочь, накрыли стол и приготовили ванну? — с возмущением произнесла Настя. — Да потому что я за жизнь цепляюсь, дурочка! Цепляюсь, как могу! Думаешь, я бы сейчас разговаривала, будь ты немкой? Нет! Ты-то вон как за жизнь вцепилась! Осуждать она меня еще будет, на себя-то взгляни со стороны! Ты даже не немка, а ты еще хуже и ниже этих мразей! Подстилка! Тьфу! Настя сама и не заметила, как ее кулаки и челюсть сжались, а сама она тряслась от злости. Она посмотрела на эту тряпку, которой вытирала пыль, и бросила ее под ноги старухе. Медленно шагая в свою комнату, она понимала, что сделала это зря. Очень зря.***
Она сидела по середине кровати, закинув на нее ноги и утыкаясь лицом в колени. Чтобы не слышать никого и ничего, включая собственные мысли, девушка закрыла уши руками. После такого разговора Настя пережила кратковременную истерику. Продолжая качаться из стороны в сторону — то вперёд, то назад — как какая-то сумасшедшая, она говорила сама себе в пол голоса: «Хватит! Хватит! Хватит! Хватит!» Так продолжалось около сорока минут, пока переводчица не успокоилась. Тучи лениво и нехотя налезли на ясное небо — собиралась гроза. На улице было пасмурно и лишь изредка гремел гром, предвещая сильный дождь. Настя медленно выдохнула и распласталась на кровати. Она попыталась расслабиться и вскоре начала погружаться в сон. В ее сознании уже начинали мелькать чьи-то лица, раздаваться чьи-то голоса… Тут послышался стук. Настя подумала, что прогонит его, если перевернется на бок. Поменяв положение, она снова начала засыпать. Стук повторился, но на этот раз он был громче, дольше и сердитей. Девушка нехотя открыла глаза и вдруг поняла, что стук был не частью ее сна. За окном она увидела хмурого Кёлера. Настя резко встала, отчего ее голова закружилась, и вопросительно посмотрела на немца. Он жестом показал, чтобы переводчица немедленно отправлялась к нему. Она быстро надела свои ботинки и поспешила к офицеру. Обойдя дом, она оказалась на том самом месте. На улице было прохладно, и кое-где мелькала молния. Кёлер сделал вид, что не заметил ее, стоя с сигаретой в руках. Он резко повернул голову влево, взглянул на девушку и ухмыльнулся. — Schnurrig. (Причудливо.) Уголки его губ слегка поднялись, а Настя, чтобы хоть как-то разбавить происходящее, выдавила из себя тихое подобие смешка. Немец тут же посмотрел на нее, как на ненормальную, моментально став серьезным. Переводчица опустила голову вниз, а фриц продолжил докуривать какое-то жалкое подобие сигареты, смотря куда-то вперед. Немцы уже успели обустроить город. Теперь эти улочки не были такими милыми из-за виселиц, «Гитлера-освободителя» и фашистов, важно прохаживающихся по улицам, словно герои. Один из них стоял около афиши, жуя хлеб, и крича по-немецки на детей, которые что-то клеили по его указанию. Те лишь глотали и исподлобья поглядывали на своего «руководителя», когда тот отправлял новый кусок себе в рот. Между двумя домами была натянута веревка, на которой сохли постельное белье и одежда. Туда, с полным тазом грязных вещей, направлялась одна молоденькая девушка, которая быстро скрылась за развешенными вещами. Немец, уйдя из какой-то компании, которая громко разговаривала и смеялась, пошел вслед за ней. И тут его товарищи загоготали еще громче, на что он обернулся и заулыбался во весь рот. Какие-то другие оккупанты, которых Настя еле разглядела вдали, вешали на одно здание флаг со свастикой. — Schaust (Посмотри), — сказал Кёлер, кивая куда-то налево. Девушка развернулась и увидела, как один фриц, словно сова на верхушке дерева, обхватив столб ногами, прикручивал уличный громкоговоритель. Кёлер бросил сигарету, потушив ее ногой. — Folgen Sie mir. (Следуй за мной.) Он быстро зашагал, а Насте опять приходилось переходить на бег, чтобы его нагнать. «Да что ж ты длинный и резкий какой?» — думала она. Они прошли мимо нескольких домов, затем Кёлер резко остановился около одного из них, а переводчица чуть не врезалась ему в спину. Он немного помедлил, что-то считая в пол голоса. — Dritte (Третья), — сказал он и быстро шагал к двери, на которой была повешена исцарапанная небольшая табличка с цифрой три. Девушка заметила, что через четыре окна от нее располагалась такая же табличка, но с цифрой два. Сам по себе дом имел форму квадрата и был сделан из белого кирпича. Немец открыл дверь, и они очутились в небольшом помещении. Кёлер уверенно зашагал по лестнице, которая располагалась чуть дальше и вела наверх. Настя немедленно последовала за ним. Они повернули направо и оказались в квартире. Прихожая и одна комната, которая была смежна с лестницей. В комнате, ближе к окну, стоял стол, на котором находились какие-то странные приборы. Немец подошёл к столу, подозвав к себе девушку. Оказывается, они решили оповестить весь город не подходя каждому в дом, а через этот громкоговоритель. А поскольку Настя, как сказал Кёлер, «теперь на стороне фюрера» (как бы паршиво это не звучало), то она должна следовать его указаниям. — Du wirst lesen und sagen, was ich dich sage. (Ты будешь читать и говорить, что я тебе скажу.) Oder besser gesagt, was wird einen meiner Soldaten drucken. (Вернее то, что будет печатать один из моих солдат.) — Wenn starten? (Когда начинать?) — Ich werde dich sage alles am Morgen. (Я скажу тебе все утром.) Девушка кивнула головой, не смотря на немца. Все это время она разглядывала стол.***
Хозяйка быстро засуетилась, когда Кёлер и «немецкая крыса» пришли домой. Но гадкий фриц изъявил желание послушать, как Настя выучила первые две страницы той жалкой книжонки. Ей пришлось соврать, когда он спросил её об этом. Теперь переводчица должна была как-то выкручиваться: она не знала, что он захочет ее проверить. Настя зашла в свою комнату и попыталась незаметно поднять книгу с пола. Но Кёлер это, конечно, заметил и с презрением посмотрел на переводчицу. Он резко выхватил тетрадь из ее рук и подошел к окну, открывая её на первой странице. — Einschalten Sie das Licht und setzen Sie sich. (Включи свет и присядь). Настя сделала все, как сказал немец. Он с напряжением вздохнул, смотря в окно. На улице начинало моросить.***
Ужасно жгло левую щеку. Настя боялась выйти на кухню за чем-нибудь холодным, потому что там сидел он. После того, как девушка услышала какие-то незнакомые немецкие ей слова, которые Кёлер брал из этой книги, то она лишь мычала и пыталась состроить умную физиономию, при этом морщась, делая вид, что что-то вспоминает. В конце концов, немец понял, что его дурачат, и сильно разозлился. Теперь Настя сидела и учила эту злосчастную тетрадь, в которой были обычные слова. Она сильно проголодалась за день и поэтому решила, что прокрадется на кухню ночью, когда все будут спать.
