"Кто я?"

      Первый раз, второй раз, третий… Настя всю ночь открывала глаза, ей очень плохо спалось. Каждый раз она просыпалась с чувством волнения, которое почему-то вселяло в девушку долю страха. Так, с этим чередованием сна и бодроствования, прошла ночь. Казалось, что она специально медлила и туго растягивалась, при этом оставляя непонятное чувство тоски и назойливый осадок в душе.       Погода, конечно, тоже не радовала: всю ночь лил дождь, как из ведра, а под утро тучи еще не успели разбежаться. Все дороги, узкие улочки города и садовые участки превратились в грязное мессиво из комьев сырой и скользкой земли.       Настя встала с кровати и начала ходить из стороны в сторону прогулочным шагом. Что ей ещё остаётся? Вдруг та несчастная рукописная книжка, лежавшая на столе, бросилась ей в глаза. Девушка невольно прислонила руку к щеке, которая вчера пострадала от порыва гнева Кёлера. Немного помедлив, переводчица взяла эту толстую тетрадь в руки и решила повторить то, что выучила, сейчас. На закладках были написаны какие-то, видимо, отличительные признаки всего этого словарного запаса: Северный Рейн-Вестфалия, Передняя Померания и подобные сложные названия. Настя подумала, что это какие-то географические объекты, и даже сделала предположения: либо это разделение Германии, которое осуществлялось с помощью расположения рек, либо какие-то отдельные города. В прочем, на остальные закладки она не хотела тратить времени, так как это все равно было не важно, раз Кёлер не спрашивал про них. Повторив все слова и удостоверившись в том, что они не просто выучены, а вызубрены, Настя успокоилась и положила тетрадку на прежнее место.       «И что дальше?» — пронеслось у нее в голове. Девушка опять вернулась в прежнее положение, которое овеяло ее скукой. Вдруг она вспомнила, что с одной стороны дома есть небольшой сад, который переводчица увидела еще вчера, но не обратила особого внимания на это из-за спешки к Кёлеру.       Тихо выйдя из комнаты, а потом из дома, она всеми усилиями старалась сильно не скрипеть дверями и деревянным полом. Настя повернула направо и оказалась там, куда и направлялась.       Прохладный воздух был свеж и чист. Девушка закрыла глаза и медленно втянула в себя запах этого утра. Так она простояла несколько секунд, а затем открыла глаза, и ее взгляд упал на сырую грязную землю. Настя подумала, что ничего страшного не случится, если ей придется походить босиком некоторое время, дабы уберечь свою обувь от полного развала: она и так ходила в этих ботинках почти год и понимала, что им осталось еще недолго. Девушка тихо проскользнула в дом, оставила обувь в своей комнате​ и так же аккуратно вернулась на улицу. Немного помедлив и постояв на крыльце, она осторожно вытянула ногу вперед и медленно опустила на землю. Сразу же девушка отдернула ее и шумно выдохнула: повеяло приятным холодком, но все это произошло как-то быстро и неожиданно. Тут она, как обезумевшая, резко прыгнула вперед и побежала по земле в сторону нужного ей места, кружась и тихо смеясь. Добравшись до середины сада, она подняла голову и руки вверх, еще раз глубоко вздохнула и закрыла глаза. По телу побежали приятные мурашки, ведь сейчас переводчица была в своем легком платье.       Настя опустила руки, открыла глаза и осмотрела сад. Небольшие деревья, вдали от которых стояла ветхая и высокая береза, края листиков которой покрылись белым инеем, рассеивались не по всей площади сада, а с левой строны; с правой были маленькие кустики и цветы. Позже стало понятно, что все небольшие деревца — это недавно посаженные слива, вишня, яблоня, терновник, а маленькие кустики с правой стороны — это крыжовник, смородина и малина. Между этими двумя «поселениями» ничего не было посажено, а просто проходила вдоль широкая грязная полоса.       Настя повернулась назад и увидела маленькую, немного кривоватую, самодельную скамеечку. Над ней располагалось небольшое окошко: оно было помещено в прихожей дома. Вон там, справа, виднелась лестница, слева была открыта дверь в комнату переводчицы, а между ними кухня, входная дверь которой была открыта нараспашку.       Ноги отвлекли от просмотра и без того уже знакомого дома: они были просто ледяными и ужасно грязными, но девушке на это было, откровенно говоря, плевать. Она села на скамейку и прислонилась спиной к стене и головой к окну. Забрав ноги на скамейку и обхватив их подолом своего платья до окончания икр, Настя опять закрыла глаза и начала думать.       Интересно, как бы сложилась ее жизнь, если бы не война? Быть может, она бы закончила школу с отличием и поступила в какой-нибудь институт? И вся семья бы гордилась девушкой. И папа, и мама, и младший брат, и бабушки с дедушками… Всех, всех их украла и надежно спрятала война. И найти их Настя сможет, только попав в ловушку этого всемирного кровопролития — умереть. Да, у них была счастливая семья, которая несомненно всегда оставалась бы такой же. И все ее родственники могли бы гордиться ей, но сейчас, как казалось самой девушке, всем было стыдно за нее. Возможно, сейчас, высматривая ее из тумана и облаков, самые близкие люди испытывают презрение и ждут, когда же в ее голову попадет пуля, чтобы отдать предательницу на Суд Божий и навсегда изгнать ее в Ад. Ведь дело даже не в предательстве Родины, а в предательстве своих близких — самого святого, что есть у каждого человека в этом мире. Нет большего преступления, чем измена. Даже убийство человека, такого же, как и ты, подобного, своего земного брата, по сравнению с предательством, находится на не таком высоком круге Ада. Конечно, Настя никого никогда не убивала, но после смерти, как она думала сама, ее ждут более тяжкие испытания, чем всех фрицев, вместе взятых.       Девушка вдруг встала и пошла. На улице было темно, как ночью. Она стояла в самом центре сада и была окружена кольцом тумана. Оглянувшись, она не совсем поняла, что происходит. «Не видно дальше собственного носа!» — недовольно пробурчала она. Тут переводчица сильно выдохнула, и из ее рта вырвалась струя белого пара, хотя холод она не ощущала. Справа от нее треснула ветка. Настя сильно испугалась и повернулась в ту сторону, откуда раздался треск. Из-за спины девушки послышалось резкое своеобразное ритмичное пение. «Ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку…» Настя опять повернулась, и увидела на соседней ветке кукушку. Вдруг переводчица улыбнулась и медленными шагами подошла к ней.       — Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось? — спросила она, протягивая руку, чтобы погладить птицу.       Девушка еще не успела дотянуться до нее, как кукушка рассыпалась пеплом, который, достигнув земли, превратился в черную сажу. Настя упала на колени и прижалась головой к земле, пытаясь вдохнуть и удержать запах того, что осталось от единственного живого существа, находящегося в этом саду. Именно единственного: девушка чувствовала себя уже мертвой изнутри. Она открыла глаза и, подняв голову, увидела маленького мальчика. По его щекам текли слезы, а сам он, смотря на нее в упор и еле размыкая губы, тихо промолвил:«Зачем?» Настя бросилась к нему в ноги, обнимая за колени и прижимаясь к ним лицом. Очень быстро, через поток несдерживаемых слез, она прокричала:«Димочка, братик! Прости меня, родной! Прости! Прости, Христа ради! Братик, любимый! Родненький! Не уходи от меня, не уходи, умоляю!» Тут она почувствовала, как кто-то сильно сжал ее запястье и мигом поставил на ноги. Удар по лицу, и обжигающая боль. Это был Кёлер, а сзади него стояла целая толпа немцев с автоматами, которые улыбались и посмеивались, глядя на переводчицу. Тут офицер сказал на русском языке страшным, слишком низким, даже для него, голосом:«Ты не должна оскорблять честь фюрера, валясь и целуя землю, грязная шлюха!» Он еще раз ударил Настю, и она, не выдержав такого, вновь оказалась на земле. Димы уже не было рядом с ней. Кёлер резко развернулся и ушел своим широким и быстрым шагом, а все солдаты, что стояли позади него, подбежали к Насте и накинулись на нее, как дикие звери. Они начали срывать с нее одежду, громко смеясь и сопровождая это какими-то восторженными криками. Поднялся шум: девушка кричала до боли в горле, плакала, пыталась вырваться, извивалась, но их было слишком много — одни держали ей руки и ноги, а другие и вовсе пытались заткнуть рот, чтобы громко не кричала.       Настя вздрогнула последний раз и открыла глаза. Она продолжала сидеть на лавочке, а солнце уже принялось разогревать окрестности. Это был сон. Просто страшный сон. Девушка вытерла тыльной стороной руки холодный пот, который выступил на ее лбу. Позже она перевела взгляд на окно, которое позволяло увидеть внутреннее устройство дома. На кухне она увидела пожилую женщину, занятую делами и хлопотавшую по хозяйству. Поняв, что надо вернуться, она встала с лавки.       Ноги как будто не слушались ее. Более того, девушка не чувствовала их. «Добегалась,» — с досадой подумала она про себя. Как же ей пройти в дом? Она все испачкает. Но делать было нечего. Надо было подумать перед тем, как выбежать на улицу.       Настя старалась делать шаги как можно шире, чтобы оставить за собой меньше следов. Вдруг раздался мужской голос:       — Nastya! (Настя!)       Девушка сморщилась и зажмурила глаза, произнеся с неохотой:«Was?» («Что?»)       — «Was?» («Что?») Dies Ich möchte fragen dich. (Это я хочу спросить тебя.) Was ist das? (Что это такое?)       — Spazieren geht! (Гуляла!) — выкрикнула она, вытягивая шею в сторону кухни.       — Hör auf zu schreien und gehen hier, Dreck! (Прекрати кричать и подойди сюда, дрянь!) — резко воскликнул Кёлер на весь дом.       Хозяйка даже вздрогнула на месте, а по телу Насти пробежали мурашки, которые были вызваны боязнью. Переводчица поняла, что лучше не злить и без того сердитого Кёлера, поэтому поспешила на кухню. Хозяйка, повернувшись, состроив жалобную гримасу и несильно кивая головой, смотрела на грязные следы, оставленные ее гостьей. Кёлер с презрением поджал губы и шумно выдохнул. Тут он слегка наклонил голову вниз и пробормотал в пол голоса:       — Schweine-Land mit schmutzigen Menschen und barbarischen Gesetze… (Свинская страна с грязными людьми и варварскими законами…)       Немного помедлив, он резко встал, доставая сигареты из кармана своих штанов.       — Zum Teufel mit allen! (К черту всех!) — направляясь к двери и зажигая сигарету на ходу, сказал офицер.       Настя чувствовала себя так, как будто только что принесла двойку из школы, и ее начал ругать отец. Через несколько секунд ей стало совестно, что она сравнивает своего отца с фашистом. Девушка опустила голову вниз, как вдруг в ее мысли вторглась Светлана:«Помой ноги-то, Настась. Я подотру чей всё.»

***

      Уже через несколько минут Настя, обутая и умытая, сидела на кухне с Кёлером, а Светлана мыла полы в прихожей. Переводчица очень хотела есть, и сама она думала, что буквально набросится на еду, но озлобленный немец не давал покоя.       — Du denkst, dass dir alles können ist, wenn du jetzt ein übersetzer? (Ты думаешь, что тебе все можно, если ты теперь переводчик?) — спокойно сказал немец, положив к себе в тарелку очередную порцию картошки с квашенной капустой (Ну и много же жрёт, мразь!). — Nein… (Нет…)       — Ich ging spazieren. (Я гуляла.) Nicht geschlafen. (Не спалось.)       Немец усмехнулся и слегка помотал головой из стороны в сторону, поднимая брови вверх.       — Wenn dies noch einmal passieren, werde ich dich an den Haaren durch den Garten trage. (Если это случится еще раз, я пронесу тебя за волосы по саду.)       Настя шумно выдохнула и немного опустила голову. Через минуту офицер опять подал голос.       — Für dich einen Job gefunden. (Для тебя нашлась работа.) Nach dem Frühstück geht du auf deine kleinen Radiosender (После завтрака ты идешь на свою маленькую радиостанцию), — вновь усмехнулся немец, улыбка которого в следущее же мгновенье исчезла с лица. — Mein Soldat wird dir alles erzählt. (Мой солдат тебе все расскажет.) Ich habe ihm alles erklärte. (Я ему все объяснил.)       Тут лицо Кёлера стало хмурым, как будто он чего-то не понимает, потом серьезным, а затем снова хмурым.       — WO IST DAS SALZ?! (ГДЕ СОЛЬ?!) — со злостью крикнул он на весь дом. — Die Wirtin, wo das Salz? (Хозяйка, где соль?)       Настя быстро перевела, остерегаясь гнева Кёлера. Светлана из прихожей начала кричать в ответ:«Так это, милок… И милочка. Я принесу уже сегодня.»       — Sie heute bringt. (Она принесет сегодня.)

***

      Настя, не желая злить Кёлера, отправилась, как он сказал, «на свою маленькую радиостанцию». К этому времени солнце уже ярко светило и приятно грело.       Девушка нашла этот дом, поднялась по лестнице и повернула направо, в ту самую небольшую комнату. Теперь здесь стояло два стола, один из которых находился в противоположной стороне от вчерашнего. По дому раздавались отрывистые звуки, которые, как догадалась переводчица, издавала печатная машинка. Настя встала в дверном проеме, когда увидела за ней высокого и долговязого немца в очках, на первый взгляд казавшимся хилым. Почему-то он ей очень напоминал выдру своими чертами лица. Вживую переводчица никогда не видела это животное, но имела примерное представление, вспомнив рисунки из учебника по биологии. Увидев Настю, он, улыбаясь, воскликнул:«О! Guten Morgen!» (О! Доброе утро!). Не стирая улыбку с лица, он продолжил работу и начал что-то напевать в пол голоса. Чувство страха у девушки пропало. «Он хилый очкарик. И без автомата. Кажется вроде не таким злобным. Но все равно надо быть поосторожнее,» — подумала она.       — Guten Morgen (Доброе утро), — негромко сказала Настя, но значительно повысив голос на один тон.       Она не знала, почему так получается, но ее голос всегда делался тоньше, когда она разговаривала с посторонними людьми или со старшими. Фриц тихо посмеялся, посмотрел на девушку с головы до ног и состроил счастливую гримасу, на которой улыбка продолжала расплываться все шире.       Еще несколько секунд этих звуков нажимающихся кнопок, и тут солдат втал с листком бумаги, сказав, что все готово.       — Keine Angst (Не бойся), — сказал он, подойдя к Насте и положив руку ей на спину, отчего она отошла от него на пару шагов, встав где-то по середине комнаты.       Фриц громко рассмеялся, и листок в его руках задрожал, подобно девушке. Она смотрела на солдата широко раскрытыми глазами, как вдруг серьезно и злобно добавила:«Ich habe keine Angst!» («Я не боюсь!») Брови и уголки губ фрица поднялись вверх, и он опять лишь тихо усмехнулся. Медленными, но уверенными шагами немец подошёл к ней и, демонстративно поклонившись, протянул листок в ее сторону, убрав вторую руку за спину. Для Насти все это казалось каким-то зловещим цирком: что-то или кто-то играет, но игра может дорогого стоить. Девушка неуверенно взяла этот пожелтевший лист бумаги, на котором было что-то напечатано на немецком языке. После этого солдат выпрямился и еще раз посмотрел на переводчицу. Его взгляд уже не был веселым, а стал холодным и даже злющим. Фриц замер так еще на несколько секунд, а потом произнес:«Das Letzte Dekret liest auf Deutsch. (Последний указ читаешь на немецком языке.) Der Rest — auf Russisch. (Остальные — на русском.) Zwischen allen Verordnungen muss eine Pause sein. (Между всеми правилами должна быть пауза.) Gelesen erste — warst noch fünf Sekunden, dann liest die zweite. (Прочитала первый — жди еще пять секунд, читаешь второй.) Du kündigst alles? (Ты объявила всё?) Gut gemacht. (Молодец.) Es dauerte eineinhalb Stunde — arbeiten. (Прошло полтора часа — работать.) In den Pausen du kannst alles tun, was willst. (Во время перерывов ты можешь делать то, что хочешь.)»       После такого небольшого инструктажа немец еще раз внимательно осмотрел Настю, хитро улыбнулся, а потом резко подскочил к ней, быстро ухватив ее ладонью за левую ягодицу. Девушка вскрикнула и отбежала в угол комнаты, а фриц начал хохотать еще громче, чем в прошлый раз, при этом держась за живот. Он ушел, видимо, в хорошем расположении духа, что нельзя было сказать про Настю. Она чувствовала себя беспомощной, жалкой и ничтожной.       Глубоко вдохнув и сглотнув, переводчица нашла в себе силы. Она села на стул, придвинула к себе, как она поняла, микрофон и пробежалась глазами по всем указам, чтобы было легче перевести их на русский язык. Когда Настя все прочитала, то у нее, буквально, волосы встали дыбом. Она еще раз нервно сглотнула и дрожащими руками поднесла к себе подобие микрофона. Голос предательски дрожал, а после каждого указа Настя закрывала глаза и начинала глубоко дышать. Всего эта процедура заняла пять минут, но, как сама поняла девушка, она никогда этого не забудет и всю жизнь будет ругать себя за эти слова, которые насильно вырывались из ее рта. Дрожащими руками переводчица положила бумагу на стол и опустила голову вниз, схватившись за нее руками.       Пытаясь не думать о происходящем, девушка выбежала из дома. С каждым шагом на улице она становилась всё бледнее и бледнее. Настя почувствовала, что во рту все пересохло, а губы стали почти незаметны и слились в одну тонкую алую нить и не размыкались. Быстро пройдя сад, переводчица уже надеялась забежать в свою комнату и закрыться там, как услышала голос Кёлера, который звал ее с кухни. Она резко остановилась, а потом, пыхтя и дрожа, медленно подошла к нему.       — Wir brauchen mehr Härte und Emotionalität, wenn du das liest Dekrete. (Нужно больше строгости и эмоциональности, когда ты читаешь указы.) Geht für die Gastgeberin. (Сходи за хозяйкой.) Ich beobachtete sie wenig. (Я наблюдал за ней немного.) Es ist dort, wo Frauen Kleider waschen. (Там, где женщины стирают белье.)       В ответ немец услышал лишь тихое:«Угу.» В эту же секунду он повернул голову в сторону переводчицы, посмотрев на нее с презрением и сильно сжав челюсть.       — Du sollst sagen:«So genau, Herr Köhler!» (Ты должна сказать:«Так точно, господин Кёлер!») Rundherum! (Кругом!) — вскричал офицер своим грозным голосом.       Настя сначала не поняла, подумав про себя:«Чего кругом? Где он тут круги нашел?» Она еще не успела отойти от указов, поэтому не могла нормально соображать. Позже она догадалась и повернулась на сто восемьдесят градусов (видела, как это делали солдаты).       — Dies sollte über die linke Schulter. (Это должно делаться через левое плечо.) Und jetzt mit dem linken Fuß… Marsch! (А теперь с левой ноги… Марш!)       Настя окончательно перестала соображать и шагнула впопад, как пришлось. Она не успела даже понять, с какой ноги шагнула и пыталась изобразить подобие марша. Когда девушка вышла из дома, то услышала громкий смех Кёлера, который скорее был похож на раскаты грома.       Настя быстро побежала к тому месту, где между двумя домами были растянуты веревки, на которых была повешена чистая мокрая одежда. Тут девушка услышала голос самой Светланы и встала за кирпичный выступ, который являлся продолжением стены какого-то дома. Она понимала, что поступает очень подло, подслушивая, но не могла с собой ничего поделать. Переводчица пыталась утихомирить свое дыхание. После такого бега она сильно запыхалась.       –Ух! Ну и балуют! Да… Не думала я, что вот так жизнь повернется… Поменьше мылом-то три, а то на остальное не хватит. Быстро сотрется, — послышался голос Светланы.       –Да и не говори. Помню, раньше в Петербурге гуляла. На набережной было так красиво, — раздался поблизости голос другой старушки.       –Да сейчас уж Ленинград. Не хотелось бы туда поехать, мать. Голодуха, — отозвался женский голос с другой стороны, который перебивался бултыханием воды.       –Это откуда тебе знать? — раздался еще один незнакомый голос.       –Наташка же! Спрашиваешь ещё, — ответила та самая женщина, которая и вспомнила о Ленинграде.       –Мама, я есть хочу! — вскрикнул детский звонкий голос.       –И я тоже хочу. Но я же не ною. И ты не ной, милок.       Настя окончательно запуталась в том, кто и что говорит. Видимо, женщины тут всегда собирались — прятались. Тут послышался приглушенный звук чего-то падающего. Как догадалась переводчица, это упал деревянный стул. Тут же раздалось знакомое «ойканье» хозяйки дома.       –Девки, я же к вам за солью пришла! У меня немец бушует, соли требует. Заболталась с вами совсем. Поделитесь-ка, дорогуши, — суетливо произнесла Светлана.       –Так возьми вон там, я сюда припрятала в ящичек, — сказала другая старушка.       –Эх, Нюрка, догадливая ты баба!       Послышался негромкий смех со всех сторон, который постепенно, но быстро стих.       –Я вон половинку оставлю, — деловито говорила Светлана, — а вторую нашим ребяткам в лес отнесу. Ночью, значит, вчера к ним ходила, страшно-то было как! Думала, заметят, пулю в меня засадят. А нет вот, пронесло!       –Береженного Бог бережёт, — отдалось откуда-то из стороны.       –Да, это так… Представьте, до чего девка додумалась? Предательница-то которая, сейчас вот что-то мямлила на весь город.       –Чего?       –Да вон, дура, пошла с утра на улицу. Босиком по грязи по кой-то чёрт. Ее этот фриц как заругал, накинулся, как собака. Ну уж мне ее жаль стало.       –Жаль? Давайте еще, пожалейте ее! Вы слишком сердобольная, Светлана Васильевна, — раздался голосок какой-то молоденькой девушки.       Настя незаметно проскользила вдоль стены и быстрым шагом направлялась в сторону дома. На улице продолжали свободно хозяйничать немцы. Почему они все с автоматами? Вот он — страх перед советской женщиной. В одиночку и без ружья не справятся! А вообще, женщин и всех этих солдат кое-что объединяет: боязнь и чувство ненависти друг к другу.       Вдруг послышалось с одной стороны:«Mädchen!» («Девочка!») Настя с испугом повернулась, но, увидев очкастого тощего немца на лавочке, лишь ускорила шаг, продолжая направляться к дому.       С шумом открывая двери и топая, она прокричала Кёлеру, что хозяйка скоро придёт. Офицер бродил где-то на втором этаже, а девушка быстро вбежала в свою комнату, схватила тетрадь со словами и так же моментально побежала из дома. На обратном пути она столкнулась с Кёлером, который быстро спускался с лестницы в гимнастерке и каких-то чёрных брюках, что-то недовольно ворча себе под нос. К этому времени переводчица была уже в саду и бежала в квартиру, на двери которой была повешена табличка с цифрой три. Ей казалось, что там она будет одна, и ее никто не найдет.

***

      Весь день Настя просидела нетронутой рядом с микрофоном, читая указы, из-за которых продолжали бежать мурашки по коже. В перерывах между полными их объявлениями девушка учила и новые слова. Вспоминая, что она оповещала все население и о комендантском часе, переводчица с наступлением темноты пошла обратно, в дом. Стараясь быть незаметной и постоянно озираясь, она шла за домами, а не по самой улице. Большинство фрицев уже засели в домах, пожирая последнюю еду у жителей и готовясь ко сну. К счастью, до дома Настя добралась без приключений.       Проскользя вдоль забора ко входу, она, вдыхая вечерний воздух и слушая скрипение насекомых, направилась к крыльцу. «Ну хотя бы вечер лучше, чем этот ужасный день. Светлана говорила про партизан, надо будет обязательно направиться к ним и узнать, чем бы я смогла помочь своими связями,» — промелькнуло у Насти в голове. Она зашла в прихожую и услышала тихий плач, который эхом отражался от стен кухни. Переводчица немного помедлила, слегка нахмурилась и неуверенно поглядывала в ту сторону. Над своей головой она тут же услышала грохот, который быстро перемещался из одной стороны в другую. Затем этот звук переместился на лестницу. Даже топот у Кёлера был гневным!       Настя, ничего не понимая, лишь водила вытаращенными глазами в разные стороны. Она еще не успела и рта раскрыть, как получила удар, который пришелся на нижнюю челюсть. От такого девушка свалилась с ног и, держа правой рукой больное место, хлопала глазами, из которых текли слёзы. Тут немец схватил ее за волосы, немного поднял и отшвырнул в сторону так, что Настя ударилась о стену головой и громко крикнула.       — Ich habe gesagt dir, dass nicht alles erlaubt ist, schmutzige Fehlgeburt! (Я говорил тебе, что не все позволено, грязный выкидыш!)       Он еще раз повторил этот, видимо, понравившийся ему трюк с волосами, и больно ударил ее головой о деревянный пол. Слёзы хлынули из ее глаз ручьем, Настя уже плакала навзрыд.       — UND FÜR DICH ICH BIN HERR KÖHLER! (И ДЛЯ ТЕБЯ Я ГОСПОДИН КЁЛЕР!) — громко крикнул он, приблизившись к ее уху и надавливая рукой на голову переводчицы.       Намотав волосы на свою здоровенную руку и сжав ее в кулак, Кёлер выпрямился и потащил девушку в сторону ее комнаты. Настя начала истерически кричать и вырываться, как вдруг фриц больно пнул ее по спине своими жесткими сапогами. Кёлер, не закрывая за собой двери, кинул переводчицу на кровать, откуда-то достал белую наволочку и тут же порвал ее на полоски. Между тем, немец не забывал давать пощечины Насте, а, попав по носу, так ударил, что у нее пошла кровь.       Он положил ее спиной на кровать, схватил за руку, сильно ее сжав, и начал привязывать к кровати. Девушка начала вырывать свою руку, пытаясь второй бить Кёлера по локтю, но безуспешно. Она спустила ноги с кровати, чтобы получить хоть какой-то шанс побега, но лишь упала на пол, а тугая и жесткая ткань больно сдавлилавала ее запястье. Кёлер ударил Настю затылком о железные оборки кровати и, подняв за ноги, вернул ее в прежнее положение. Фриц быстро привязал вторую руку, а девушка продолжала рыдать навзрыд. Кровь, текущая из носа, стекала ей в рот и струями лилась по щекам, направляясь шее. Кёлер подошел к ногам, снял обувь с переводчицы и, раздвинув ноги, туго затянул их, привязав к железным выступам кровати. Настя продолжала кричать и плакать. Тогда офицер взял еще одну тряпицу, как следует ее намотал и положил в левую руку. Правой он вцепился в лицо девушки, сильно надавив на щеки. Девушка, не выдержав такой боли, открыла рот, из которого вырвался душераздирающий крик. В ход пошел самодельный кляп, который он поместил ей под язык. Теперь плач был не таким громким, а раздавался приглушенно, как будто из-за соседней стены. Настя не успела опомниться, как получила еще один удар, который был нанесен ей по щеке подошвой ее же обуви. Она начала рыдать еще громче, на что Кёлер, идущий уже из прихожей с тетрадкой-словарем, которую он затем положил на стол, грозно крикнул:«SCHWEIG!» («ЗАМОЛЧИ!»)

***

      Она хотела спать из-за всего пережитого стресса. Насте хотелось забыться во сне или никогда не проснуться, но боль в запястьях и щиколотках не давала ей этого сделать. Она дергалась, извивалась, тянула к себе руки и ноги, но безрезультатно. В комнате раздавались только приглушенные крики ярости и скрип кровати. Конечности как будто были парализованы, переводчица не чувствовала их. Горло ужасно болело, а во рту все пересохло. Плакать уже не хотелось. Казалось, в первую половину ночи девушка выплакала все, что было в ней. Адски ныли тело и голова, боль которой охватывала затылок с висками и продолжала противно пульсировать, а кровь, которая текла из носа, уже запеклась и не давала возможности нормально дышать. Эта ночь прошла в страданиях, боли и мучениях.