"Кто я?"

      Резкая и неожиданная боль вдруг обожгла лицо девушки. Она открыла глаза и напугалась, когда увидела нависающего над собой Кёлера. «Быстро он меня разбудил, влепив по щеке еще раз, » — подумала про себя переводчица. Она увидела в руках офицера длинный нож и тут же начала опять вырываться и кричать. В комнате раздались какие-то звериные приглушенные стоны, больше напоминавшие мычание. Немец лишь глубоко вздохнул, закрыв глаза. Настя почувствовала, что одну из ее ног больше ничего не стягивало. Она, немного успокоившись, подняла голову и посмотрела на Кёлера. Немец ножом разрезал ткань, которая была привязана к железным выступам кровати. Вздохнув с облегчением, Настя опустила голову на кровать, а в это время фриц освободил и руки девушки. Он не проронил ни единого слова за все это время и так же тихо удалился.       Переводчица сразу вытащила все то, что было у нее во рту. Продолжая выплевывать нитки, она крутила руками и ногами, которые ужасно затекли и даже немного посинели. Ноющая боль распространялась по всему телу. У Насти появилось такое чувство, словно ее голова раздробилась на несколько частей. Нос очень сильно заложило, а в горле как будто что-то сидело изнутри и растирало его наждачной бумагой. Переводчица обулась и направилась в сторону ванны, где она побыстрее хотела избавиться от засохшей крови и следа на щеке, который был вчера оставлен ее ботинком. Каждый шаг давался с трудом, а мучительная боль охватила не только ноги, но и поясницу с позвоночником. Настя ощущала себя какой-то столетней старухой, тело которой на старости лет поразило множество болезней.       Войдя в ванную комнату, она взяла у ее входа привычный алюминиевый тазик, который выручал переводчицу вечерами, помогая содержать свое тело хотя бы в частичном порядке. Настя открыла бедную раковинку, из которой тонкой струей, стуча по дну, полилась вода в таз. Девушка поставила его на небольшую полочку, которая доставала ей до пояса, наклонилась и полностью погрузила лицо в воду. Так она проделала еще несколько раз, но взбодриться Настя никак не могла: боль валила ее с ног. Бедное зеркальце (если этот маленький прямоугольник можно было так назвать), в правом нижнем углу которого виднелась трещина, и в которое переводчица так старалась не смотреть, все-таки заставило ее подойти ближе. Ни грязь, ни кровь — ничего не смылось, а лишь развезлось по лицу. Настя взяла таз, поставила на пол рядом с собой и изо всей силы оттирала кровь с грязью. Чем сильнее она нажимала на лицо, тем больнее ей становилось. Особенно страдала челюсть, на которую вчера пришелся первый и, похоже, коронный удар.       Кое-как умыв лицо и еле-еле дойдя до двери, Настя начала направляться в сторону кухни, как вдруг мимо нее суетливо прошла Светлана, на лице которой девушка, кажется, увидела какое-то пятно. Она хромала еще сильнее, чем обычно и тише, но еще тяжелее «охала». Женщина быстро повернула в сторону прихожей и куда-то ушла, полностью исчезнув из поля зрения. Настя, терпя мучительную боль в ногах, села за стол, где уже трапезничал Кёлер. Она всегда располагалась как-то наискось от него: ни напротив, ни рядом переводчица не смела садиться. Насте очень сильно хотела есть, а боль полностью отвлекала от всех проблем и забот, поэтому сегодня она впервые позавтракала, вообще не реагируя на присутствие немца, но ему, похоже, было все равно. Быстро же, однако, он наелся и резко произнёс: «Merkst du für Aufgaben. (Помни об обязанностях.)» Кёлер, немного отодвинув стол от себя, достал откуда-то уже пожелтевшую небольшую пачку, в которой находились сигареты​. Настя посмотрела на немца и впервые заметила в его глазах какую-то непонятную печаль, которую он так надежно скрывал за маской злости и жестокости. Это послужило поводом ее размышлений, когда переводчица уже устремила глаза в свою тарелку. Возможно, именно этот гнев, который так замечательно замаскировывал что-то тайное и сокровенное, привел Кёлера к частному курению. Чтобы от чего-то избавиться, нужно это «что-то» чем-то заменить, восполнить. И офицер нашел выход. Но по собственной невнимательности он опустил маску тирана и дал немного познать себя Насте. Она понимала, что теперь знает о слабом месте немца, но не понимала, где оно и как его отыскать, а первой заговорить с ним у нее просто не хватит смелости.       Пока девушка находилась своих мыслях, Кёлер уже ушел с сигаретой в зубах. Вдруг Насте послышалось какое-то пищание, которое постепенно становилось громче и понятнее. Она прислушалась: это был не писк. Это были стоны — стоны страдания, боли и горечи, которые отрывками доносились до переводчицы из ее комнаты. Через несколько секунд Настя уже осторожно достигала своей комнаты. Дойдя до входа в нее, девушка встала и взглянула на хозяйку, которая сидела на кровати. Светлана лишь подняла голову и посмотрела на переводчицу. Стало ясно: вчера вечером на кухне плакала она. Это Настя поняла по синяку под глазом и разбитой нижней губе. Кёлер изрядно постарался. Хотя что тут мелочиться? Он понимает, что сильнее всех, кто находится в этом чертовом доме, и офицер умело пользуется этим. Обижать слабых и беззащитных женщин… Да, именно за это его уважают и почитают. За то, что он издевается над невинными людьми, которые и потягаться с ним не могут. Настоящий немецкий солдат, отстоявший свою святую честь! Настя подошла к хозяйке и хотела как-то ее пожалеть и успокоить, но женщина, пристально смотря на нее, опередила девушку, тихо произнеся с сожалением: «И приятно тебе, аль нет? На этих извергов пахать?» Переводчица не знала, что ответить. На ее глаза тут же накатили слезы, а в больном горле появился ком. Настя села рядом на кровать, как вдруг дрожащие губы разомкнулись, и из них вырвался громкий рёв. Руки метнулись к лицу, чтобы закрыть эти горячие слезы. Тут девушка почувствовала​, что Светлана ее прижала к себе, всхлипывая и гладя Настю по голове.       — Ну-ну-ну… Полно. Полно рыдать. Надо выстоять. Смотри, как интересно. Я ведь как живу? День прошел, и ладно. И легче на душе, что не прибили. И надежда появляется. Да так она тебя греет, так к сердцу приживается, что потом без нее и белый свет видеть тошно. А ведь когда-то она уйдет, и в один из этих дней угробят. Да боюсь я, боюсь. Не смерти ведь боюсь, все равно в гроб пора… Боюсь, что дочь с войны не встречу и внуков даже не понянчу. Ребенка своего на произвол судьбы оставлю, одна страдать будет. Ой, как мне жалко-то, как жалко! Никого у меня сейчас нет, Настасья, никого. И у тебя тоже. Но вот к кому ты сейчас прижимаешься? К кому? То-то! Тебя никто тут и не поймет, кроме меня.       Грудь Светланы перестала дрожать, а ее тихие всхлипывания прекратились. Настя, немного успокоившись, усмирила свое нервное дыхание и вытерла слезы. И тут ей стало так хорошо, так спокойно на душе. Никогда такого за всю войну не было. Никогда. Девушка прижалась головой к груди Светланы, сцепив свои руки у нее за спиной. Так они просидели еще несколько минут, пока полностью не умиротворились. Настя печально сказала немного хрипловатым голосом:       — Мне… Мне надо на… На работу.       — Это где ты эти мерзости вычитываешь? Скажи-ка, в каком доме, — поинтересовалась хозяйка.       — Да вот, который недалеко. Кирпичный. Квадратный какой-то, где еще две квартиры с одной стороны, а другие две по разным сторонам расставлены. Там еще номерочки повешены: один, два, три и четыре, — произнесла Настя, садясь в прежнее положение, которое у нее было до этого.       — Аааа… — протянула хозяйка, смотря куда-то в пол. — Ну иди, коли надо… Расчеши космы, а то как Баба Яга.       Настя немного засмеялась, а справа от нее послышалось тихое кряхтение Светланы, которая впервые за эти дни улыбнулась во весь рот. Девушка нехотя поднялась и пошла к выходу, как вдруг встала в дверном проеме и, повернувшись к женщине спросила: «А… Он Вас… Ну… За что?»       — Да все со своей солью привязался, чёрт. Вечно он злой и хмурый, фриц этот, — ответила хозяйка, мотая головой.       Настя кивнула ей в ответ и пошла в сторону ванной, где, если ей не изменяла память, лежала расческа.

Местное население обязано вести себя в соответствии с немецкими законами и с приказами, изданными для него немецкими властями. Поскольку местные жители не являются немецкими подданными или лицами немецкой национальности, они подлежат следующему особому положению о наказаниях:       1. Все лица, которые намеренно отказываются соблюдать просьбы немецких солдат, а также нижеперечисленные законы, подлежат смертной казни путём повешения или расстрела, а в менее тяжелых случаях — физическому наказанию;       2. Вводится комендантский час: с 22:00 до 06:00. За неповиновение — расстрел…

***

      Погода на улице была хорошая: и не жарко, и не холодно, а прохладный ветерок лишь изредка мог потревожить находящихся на улице людей. Лица, походка и поведение немцев стали более уверенными, расслабленными и развязными. А что им еще надо? Гитлеровцы обрели власть в этом городке, теперь можно смело ходить по улице с гордо поднятой головой и делать все, что только вздумается. Вдруг Настя кое-что заметила: неподалеку от того места, где свободно развевался флаг Третьего (точнее, Великогерманского, как его называли немцы) рейха, людей заталкивали в грузовики или прицепы. Настя внимательно присмотрелась: один фриц, тыча автоматом в спину кудрявого черноволосого мужчины, направлял его в сторону машины и громко хохотал. Другие солдаты стояли в сторонке, что-то выкрикивали друг другу и посмеивались, жмурясь от яркого солнца. На шее каждого висел автомат. Настя неподалеку увидела то самое здание со свастикой, где кое-как была повешена табличка «Комендатура».

3. Все лица, принадлежащие к еврейской национальности или имеющие родственные связи с таковыми, в течение двух дней должны будут ожидать указания немецкого руководства, находясь около здания комендатуры. За невыполнение — расстрел. Каждый вечер в домах местных жителей будет проводиться обыск;       4. Все лица, намеренно разрушающие учреждения, принадлежащие немецким властям, объекты, служащие деятельности немецких властей, или сооружения, служащие общественным интересам; все лица, намеренно совершающие поджоги и тем самым разрушающие общенемецкое имущество или же имущество немецких граждан, либо лиц немецкой национальности, подлежат смертной казни путём повешения.

***

      Голос переводчицы уже не дрожал. Отныне он был твердым, потому что со всех сторон ее окутывала злость… На лице не было того страха — лишь хмурость и недовольство; тело не тряслось — у него не было сил на это.

5. Все лица, подозреваемые в шпионаже подвергаются расстрелу на месте;       6. Все лица женского пола, которые находятся на любом сроке беременности, будут подвергнуты искусственному прерыванию вынашивания ребенка путем инструментального удаления плода из полости матки. За неповиновение — смертная казнь через повешение.       7. Все лица обязаны выплачивать налоги немецким оккупационным властям в зависимости от возраста гражданина. За невыполнение — порка розгами в здании комендатуры; за повторное невыполнение — расстрел.

***

      Настя не понимала, зачем учить эти слова в тетрадке. Кёлер все равно их не проверял. Но девушка не могла так рисковать, так как даже боялась представить, на что он способен, когда его действительно разозлишь. Настя не хотела вновь тащить свое больное тело через эти улицы, на которых мелькали противные лица, а потом нагружать свой мозг еще больше. Однако пришлось, да и дом располагался совсем недалеко.       Кое-как дойдя до него тем путем, который девушка нашла вчера вечером, она вдруг заметила движение в саду. Переводчица немного понаблюдала: Светлана, забирая металлическую наполненную водой лейку из рук Никиты, еле-еле шла, прихрамывая, к центральному входу и поливала цветы. Насте вдруг показалось, что за время ее отсутствия хозяйка постарела еще на несколько лет. Никита забежал в дом с пустым ведром, а девушка осторожно подошла к центральному входу, где Светлану что-то очень заинтересовало. Оказалось, один из цветков сломался из-за сильного ветра во время грозы, но он все еще держался и мог выжить. Светлана аккуратно подняла его с земли, привычно «охая». Заметив переводчицу, она произнесла: «Вот, любимым делом решила заняться. Как немцы пришли, что-то забыла о моих цветочках. Единственная отрада… Ох, бедный ты мой! Ну ничего, сейчас Никитушку попросим ленту принести.» Тут Настя решила помочь:       — Давайте я принесу.       — Ой, дочь… Ну… Там лежит. На втором этаже, в коридоре. Я уж точно не помню, где. Найдешь сама, не глупая.       Настя быстро побежала в дом и чуть не врезалась в Никиту, который нес наполненное водой железное ведро, которое противно скрипело. Мальчишка смутился, даже немного напугался, и, опустив глаза, пошел дальше, к Светлане. Девушка, перепрыгивая через одну ступеньку на лестнице, быстро оказалась в коридоре второго этажа.       — Herr Köhler! (Господин Кёлер!) — эхом пронесся тонкий голос Насти.       Тишина… Офицера не было дома, и переводчице, конечно, несказанно повезло. Девушка обыскала весь второй этаж, но ничего не нашла. Вдруг ее что-то потянуло в комнату Кёлера. Настя хотела побывать там, будто что-то ее туда тянуло. Может, чутьё?      Она быстро нашла комнату, когда увидела свастику на стене, которую немец чем-то сумел прикрепить. Помещение оказалось почти в два раза больше, чем у Насти. Здесь находились и рабочий стол, и сервант, и часы, и двухспальная кровать, и большое окно, даже откуда-то появилась кресло-качалка, но свет во всем доме, точнее, во всем городе, был одинаковым — на помощь приходили керосиновые лампы, в которых очень экономили горючее, как предполагала Настя. Сервант был самым обычным: из темного дерева, с двумя выдвижными ящичками, полками и зеркалом. Переводчица выдвинула левый ящичек, и тот, с тяжелым скрипом, чуть не выпал из своей ячейки. Тут были нитки, большие ножницы, иголки, стекла от очков, пустые пузырьки от лекарств, маленькая икона Христа Спасителя и, наконец, небольшой рулон белой ткани. Настя помнила, что садовый бинт должен был быть плотнее и более прочным, а этот, скорее, являлся медицинским. Девушка подумала, что здесь что-то не так и выдвинула правый ящичек. В нем были только бумаги, складной нож, карандаш, которые лежали на какой-то схеме… Настя полюбопытствовала, отодвинула другие бумажки и пыталась что-то сообразить. Это оказалась карта местности, на которой что-то было помечено стрелками, расчерчено, а рядом с линиями кружились цифры и буквы, но не полноценные слова. Переводчица нахмурилась и пошарила рукой по всей полочке. В самом крайнем левом углу ее рука на что-то наткнулась и схватила эту вещь. Настя вспоминала… Точно такую же пачку сигарет она видела у Кёлера сегодня за завтраком. Значит, он тоже здесь что-то искал или хотел спрятать. Девушка поняла, что к чему.       Она взяла чистый лист бумаги, карандаш и размеченную карту. Под ней она увидела еще, более давние; в углу каждой стояла дата. Девушка взяла самую новую карту, прислонила ее к окну и наложила сверху чистый лист. Руки тряслись и от волнения, и от того, что все делается на весу, но все-таки Настя перерисовала карту полностью и положила ее на свое место. Нарисованную копию она сложила в несколько раз и сунула к себе в ботинки. Вспомнив, что она пришла за бинтом, переводчица взяла его в руки, закрыла все ящики и дверь комнаты за собой. Она вышла из дома с чувством страха, будто кто-то ее заметил, но старалась вести себя как обычно. Хозяйка уже стояла, выпрямившись во весь рост, если так можно было сказать. Ее сутуловатость постепенно начинала превращаться в горбатость, как подумала Настя. Никита же сидел на корточках около раненного цветка и поддерживал падающий стебель указательным пальцем правой руки.       — Что так долго, Настасья? — повернулась к ней хозяйка с этими словами.       — Да вот… Заблудилась немного, — произнесла переводчица, подходя к Светлане и мальчику. — Я… Помогу. Сама.       Настя почувствовала себя глупо, а потом поджала губы и опустилась рядом с Никитой, разматывая бинт. Мальчишка оказался знающий и ответственный: такая маленькая миссия — подержать цветок, но даже это он делал очень аккуратно, зная, куда повернуть, за что уцепиться и как не мешаться. Тут он сам робко произнес, показывая на кольцо, которое заметил на левой руке девушки: «Дорогое, наверное?» Настя сначала растерялась, но потом, собравшись с мыслями, ответила: «Не знаю. Это подарок.» Паренек оказался довольно любопытным:       — А от кого? — задал он вопрос тихо, но теперь уже уверенно.       — От папы, — печально сказала девушка и вздохнула.       — Он на фронте?       — Погиб…       — Жалко бойца… А мама?       — Бомбы. Проклятые бомбы. Нет никого у меня. А были все: и мама, и папа, и брат младший, и бабушки с тетками, и деды с дядьками.       — А что с дядьками и тетками?       — Да всех убили. Всех.       — А ты как тут оказалась? И почему они все умерли, а ты жива?       Тут Настя немного разозлилась и резко произнесла: «В жизни всякое бывает.» До чего приставучий, оборванец!       — Настюх, найди-ка палочку для него, пожалуйста, — деловито распорядился Никита.       Этот важный вид развеселил переводчицу. Она улыбнулась, но пошла вдоль забора и, найдя подходящую по прочности ветку, взяла ее и побрела обратно. Светлана все это время наблюдала за ребятами с улыбкой.       — От тебя больше пользы, когда ты выбираешь нужные палочки, а не читаешь эти мерзости, — грубо отозвался Никита.       Тут брови девушки поднялись вверх. Еще бы, так напрямую говорить с малознакомым человеком! А если бы немцы ее любили, и она бы могла за считанные секунды сбегать к ним и пожаловаться? Мальчишку бы давно перестреляли.       — Доделай сам, пожалуйста, — сухо отозвалась переводчица. — Мне кое-что нужно взять из дома.       Никита продолжал копошиться в земле, а недовольная Настя побрела за тетрадкой-словарем Кёлера. «Вот нахал! Вот нахал!» — шептала она себе под нос. Девушку явно задели эти слова. А что она еще ожидала? Легла под немцев — так лежи и носа не высовывай.       Уже через минуту Настя опять стояла на улице. Солнце хорошо разгулялось, но лишь приятно грело, а не безжалостно палило. Никита, закончив работу, встал, вытер щеку и по-ребячьему вскрикнул: «Готово, тёть Свет! Теперь-то Ваш цветочек поправится!» И тут он улыбнулся такой ясной и ослепительной улыбкой, что нельзя было и самой не радоваться, смотря на это счастливое лицо. Да, именно счастливое. Это было счастье, но перемешанное с горем, поэтому хотелось и смеяться, и плакать; и улыбаться, и печально вздыхать.       — Спасибо, хорошие мои, — тоже с улыбкой сказала хозяйка.       Война грянула на нашу Родину неожиданно. И уже в первые часы она дала о себе знать. Уже с первых дней вся страна была взбудоражена. У кого-то ушли почти все родственники на фронт, а рядом — лишь старики да дети. Одни умирают от взрывов гранат, полученной пули, тифа, заражения крови и смертельных травм. Вторые — это люди, которых нельзя сломать, нельзя убить. Нельзя даже подумать о том, чтобы их уничтожить. Это просто невозможно. Фашисты во всю радуются, думают, что уже победили… Нет. Победители — это не те, кто убил всех врагов. Победители — это люди несгибаемой воли, люди широкой души — русской души — сильной и притягательной. Посмотрите на этих людей. Посмотрите же! Война: Смерть тычит каждому между лопаток тяжелыми ружьями, грозясь выстрелить; Смерть лишает их пищи, обрекая на медленную мучительную гибель; Смерть играет марионетками, такими, как Кёлер, и она грозно улыбается, понимая, что может поработить каждого. Нет! Не каждого! Смерть лишь думает так, а думать она совсем перестала — это же больная старуха, еле держащая ржавую косу над своей головой. Она уже сбредила на старости лет и не понимает, что, отняв тело, она не отнимет душу у этих людей. Они смеются: впопад и невпопад, при случае или просто так. И Смерть, видя их счастливые лица, которые по ее плану должны быть стерты с лица земли, усмиряет свою грозную улыбку, рвет на своей голове волосы клочьями, кусает себе руки до посинения. Ей овладевает и огненная ярость, и черная ненависть, и холодное равнодушие. В Смерти есть все, кроме души. А смерть есть фашизм. Фашизм — немцы, немцы — враги. И скоро Смерть обманет саму себя. Что ж, вы говорите, что Смерть не может умереть, но также вы говорите, что ничего не вечно. Значит, когда-то увянет и сама Смерть. И увянет она не под пулями, не под танками, не под взрывами мин, бомб и гранат, а жалко подохнет, скуля и сжимаясь, под счастливыми взглядами советских детей и стариков, на которых вся Русь держится!       Перед забором промелькнула чья-то фигура: очень высокая и крепкая. Кёлер быстрым шагом направлялся в дом. Он резко открыл калитку, и деревяшка, стоящая рядом, вдруг упала и накрыла собой цветок, отчего он полностью пригнулся к земле, а видной осталась только часть стебля. Офицер, не обращая ни на что внимания, прошел по этой доске и наступил прямо на то место, где лежал прижатый цветок. Кёлер был хмур, как всегда, а его карие глаза злобно поблескивали. Он посмотрел на Никиту и вскрикнул: «Partisan! (Партизан!)» В следующую секунду немец ударил мальчика по затылку, отчего голова Никиты подалась немного вперед. Кёлер уставил руки в бока и, выпрямившись, начал громко смеяться. В это мгновенье он показался еще выше, чем обычно, хотя и так достигал почти двух метров в росте. У Насти потихоньку начинало просыпаться чувство страха. Сложилось такое впечатление, будто фриц сейчас дорастет до облаков, а потом, шагнув, наступит и на девушку, и на Светлану, и на Никиту, как на тот беззащитный цветок. Кёлер уже начал стирать слезы, которые накатили на его глаза из-за смеха. Остальные молчали: не понимали, над чем тут можно было смеяться. Взгляд офицера переметнулся к Насте, и немец быстро стал серьезным. Он увидел в ее руке бинт, подошел и резко выхватил его. Крутя бинт в правой руке, сжимая его между указательным и большим пальцами, как обычно он держал сигарету в руках, Кёлер странно прищуривался. Он презрительно ухмыльнулся и разжал пальцы рук, уронив бинт на землю. Дальше все происходило очень быстро: немец схватил Настю за запястье левой руки и повел в дом. Руки, еще не отошедшие от ночного потрясения, заболели сильнее. Девушка жмурилась и шла с неохотой, но фриц ее сильно тащил за собой. «Вот и все. Вот и мой конец. Вот и сходила за бинтом, » — пронеслось в голове переводчицы.

***

      Через десять минут Настя приближалась к хозяйке и Никите. Они не заметили девушку, поэтому продолжали свой разговор:       — Да я не пойму просто. Откуда? Ну вот как? — перепуганно шептал мальчик.       — Да говорю же, что не знаю. Как-то девка рассказывает, может. Кто еще не только говорит, но и шпрехничает (нем. «sprechen» (шпрехен) — говорить)? А, может, и сам увидел. Беда… — отвечала Светлана, на лице которой не было ничего: ни печали, ни злости, ни страха.       Никита же, наоборот, начал поддаваться панике:       — Меня теперь убьют… И Вас. И всех… Всех из-за меня. Он меня видел. И я во всем виноват! — тут Никита заплакал. — Я… Я… Я не хотел. Я думал, будет лучше.       Мальчик сразу бросился в объятия Светланы, а она его утешала, что-то шепча на ухо Никите и похлопывая по спине. Удивительная женщина… И свой вклад вносит в эту войну. Не дает пасть духом, не дает наложить на себя руки, заставляет жить дальше, кто бы ты не был: или русский, или предатель, или немец. Она даже Кёлеру стала улыбаться и угождать, как собственному сыну, а он так подло поступил, избивая ее. Настя подошла к Светлане и Никите, и оба повернулись в ее сторону. Взгляд хозяйки больше не был таким светлым и теплым: чем-то она сейчас напоминала разъяренного Кёлера.       — Хорошо язык-то свой грязный распускать, погань? — свирепо спросила она.       — Да с немцами кувыркаться и докладывать при этом им обо всем? — послышался голос Никиты, который исподлобья поглядывал на Настю, держащую тетрадь Кёлера в руках, по которой он только что сейчас проверил, насколько все хорошо выучено.       Девушка не знала, что и ответить. Эти слова очень обидели ее.       — Я не понимаю о чем вы говорите, — сказала Настя с серьезным видом. — Я переводчик. Я учу то, что он мне говорит учить и оповещаю население.       — Давай, хлопай зенками-то (устар. «зенки» — глаза) как ты умеешь, — продолжала Светлана.       — Я правда даже не понимаю, о чем вы говорите. В чем я провинилась?       — В жизни своей, — стиснув зубы, произнес Никита.       Настя чувствовала, что сейчас расплачется. Ей было очень больно от таких слов, но еще больнее от того, что последняя фраза Никиты действительно казалась ей правдивой. Это было что-то вроде истины, до которой она так долго добиралась. Кружила, кружила рядом, как пчела около меда. А, как нашла, увязла, не могла выбраться и умерла там же на месте. Эта была сущая правда, которая являлась громом посреди ясного неба.       — Могу своей жизнью поклясться, что не знаю ничего, — тихо сказала переводчица, не сводя глаз с этой пары.       Настя спокойно прошла мимо них и, обогнув забор, побрела на «работу» своим запасным путем. Не любила она суету людей на улицах. Не любила, что кто-то пристанет, кто-то посмотрит не так, кто-то вообще будет находиться рядом. Не любила людей. Особенно когда их много. Когда в одиночку видела человека — тихо ненавидела его, а когда много людей — боялась их. Где много людей, там костры, бомбы, пулеметы и обязательно трупы. Трупы сейчас везде. Уйдешь на вечный покой — сама труп, будешь рядом с русскими — вокруг валяются мертвые кровавые тела, будешь с немцами — мертвые тела ходят, спят, едят — тут уже поинтереснее. И все-таки один человек, да попался ей на пути. Незнакомый мужчина средних лет сидел на ступеньках: его правая нога была вытянута во всю длину, а левой вообще не было. Сам он был смуглым, с густыми черными усами и бровями. Когда Настя приближалась к его дому, то он, отвлекшийся от какой-то штуки, которую держал в руках, грозно посмотрел на Настю. Она не сразу поняла, в чем причина этого сурового взгляда и пыталась пройти мимо, не обращая внимания. Тут слегка хрипловатый, но низкий и крепкий мужской голос произнес:

8. Все лица, распространяющие враждебные немцам слухи путём ведения ненавистнической или подстрекательской пропаганды; все лица, подстрекающие к неподчинению указам или постановлениям немецких властей подлежат смертной казни путём повешения.

      У Насти все сжалось внутри, во рту пересохло, а вся она стала бледной, как мел. Люди уже знают наизусть эти указы. Люди уже знают, кто их читает. Люди уже знают, что этот несчастный читатель является предателем. Девушка замедлила свой шаг, бредя в свою, как она думала, «каморку». Сравнить сейчас себя переводчица могла только с трусливой недалекой собакой. Пока Настя шла, она все же приметила одну деталь. Нужно остерегаться и своих, и немцев. Сейчас она везде будет чужой. Но выход есть: партизаны в лесу и карта в ботинках.

***

9. Все лица, осуществляющие акт насилия против немецкой империи или против органов власти, находящихся на оккупированной территории; все лица, совершающие акты насилия, направленные против немецких граждан или лиц немецкой национальности в связи с их принадлежностью к немецкому народу; все лица, совершающие акты насилия против военнослужащих немецкой армии, немецкой полиции, в том числе ее вспомогательных сил, представителей управления государственной трудовой повинности, работников немецких властей, служебных органов или партийных организаций НСДАП подлежат физическому наказанию, а затем смертной казни путём повешения.

***

      Обычно мы не так жестоки, когда осознаем, что скоро избавимся от своего раздражителя. Может, поэтому Кёлер стал немного посдержанней? Потому что скоро расстрел или сожжение? А если уже сегодня вечером? Или вообще в следующую минуту? Надо действовать сейчас. Надо решаться. Кто не рискует, тот не выигрывает… Есть, вроде, запасной путь. Выход должен быть всегда. Даже мимо шлагбаума, где стоят грозные фрицы с овчарками и автоматами. Немцы не могли за пару дней все обустроить и исследовать. Позади домов должен быть выход к лесу. И туда надо идти сейчас. Даже если сейчас день. Вечером уже может быть поздно. Тут дело ловкости.       Через несколько минут Настя опять пошла на свою «запасную дорогу». Позади домов должен быть лес, насколько помнила сама девушка, когда Кёлер вытаскивал ее из машины. На этой части города всегда было как-то спокойно, тихо и пустынно. Настя бежала, озираясь по сторонам, а сердце бешено стучало и готово было вырваться из груди. Чувство страха окутало девушку со всех сторон.

***

      Настя и обрадовалась и испугалась, когда услышала​ грозное:       — Кто идет? Стрелять буду!       Свои! Свои! Русские, родные! Любимые! Около часа она бегала по лесу, пытаясь найти их. Девушка очень боялась и быть замеченной, и заблудиться, и опоздать на новое оглашение указов. Если Кёлер на нее накинулся вчера просто так, то что же он мог сделать за эту оплошность? А если и узнает о партизанах, то даже представить страшно, что он натворит!       — Не стреляй! Свои! — крикнула Настя.       — Пароль!       — Говорю, свои же, балда! Я шпион. У немцев карту нашла, вам несу. Пусти, дурак!       Лицо молодого паренька сразу стало хмурым. Он стоял в метрах пяти от Насти, направив на нее ружье. Был одет в какие-то обноски, которые уродливо свисали с этого худощавого партизана. Непонятная кепка (или что это? Фуражка? Настя затруднялась ответить), и ее короткий полукруглый козырек наполовину закрывали глаза этого юного бойца.       — Сказали, чтобы без пароля не пускал. Я не пускаю и не пущу! Шагай отсюда, а то выстрелю!       — Ты совсем глупый? — разозлилась девушка. — Ты слова русские понимаешь?       — Ты больно много понимаешь! Шуруй-шуруй, откуда пришла. Без умников разберемся!       Так они стояли и в ярости выкрикивали это друг другу. Настя, махнув рукой, сняла ботинок, достала перерисованную карту и, обуваясь, начала ее поспешно разворачивать. Парень внимательно наблюдал за ее движениями. Девушка показала ему издалека листок:       — Дубина! Это видишь? Я у фашистов нашла!       — Связи с фашистами. Ага! Мало ли, что ты там наковырять на карте можешь!       — Ты совсем дурень?! — закипая вскрикнула Настя, широкими шагами подходя к нему.       Партизан сразу всполошился и еще крепче сжал ружье.       — Стой! Стрелять буду!       — Стреляй давай, если смелый!       Парень нервно вздохнул и весь затрясся. Раздался треск веток.       — Что за крики, боец? — раздался приятный мужской голос.       К ребятам приближался еще один молодой партизан.       — Ба! — воскликнул он, уставившись на Настю. — Что за краса?       Мужчина подошел к своему товарищу и с улыбкой спросил:       — Невестой успел обзавестись в этом городочке? Что ж кричать на весь лес?       — Тьфу ты! Скажешь еще! Хочет к нам проникнуть. Говорит, что шпион и у немцев выведывает.       — Хм… Ты как с немцами-то связалась? — осведомился партизан, став серьезным.       — Под видом переводчика, — тут же ответила Настя.       — И что ты принесла нам? — спросил мужчина.       — Да вон все с картой трясется, — ответил парень, все еще не опуская ружье.       Более взрослый товарищ без опаски начал направляться к Насте, а тот, который был одет в обноски, вскрикнул: «Куда?» Первый же не обращал на него внимания и не сводил глаз с копии карты. Настя протянула ему лист бумаги. Теперь она не боялась.

***

      — Пройдите, товарищ шпион-переводчик, не смущайтесь, — с улыбкой сказал командир партизанского отряда, который сидел за столом в темной землянке.       Настя решительно подошла, промаршировав, как она приметила, с левой ноги.       — Ну, — сказал мужчина, немного сморщившись, но при этом улыбнувшись. — Куда ж так по-армейски?       Это был небритый невысокий мужчина, лет сорока с небольшим на первый взгляд. Очень веселый, даже с какой-то детской игривостью в голосе и лукавостью в глазах.       — Можете звать меня просто Владимиром, — добродушно улыбнулся он.       Хорошо, что он пребывал в отличном настроении. Это значительно разряжало немного натянутую ситуацию: позади девушки, у входа в землянку, стоял тот самый юный партизан, который первым и рассмотрел карту.       — Мне сказали, что Вы кое-что интересное для нас припасли. Покажите-ка, пожалуйста, — обратился Владимир к переводчице.       — Вот, — сказала Настя, выравнивая карту, гладя по ней руками и положив ее на деревянный стол.       — Любопытно…       Мужчина взял листок и очень близко поднес его к лицу, щурясь и бегая глазами по стрелкам, цифрам и буквам.       — Что, как это вы умудрились так? — поднял он голову на Настю.       — Пришлось внедриться. Но зато сколько ценной информации! — чуть ли не радостно запрыгала переводчица.       — А где все Ваши документы? — осведомился Владимир.       «Без бумажки ты букашка», — подумала Настя, обращаясь к самой себе. А все документы, конечно же, она тогда оставила у Антонины Степановной. Да и разве до них ей было дело? С одной стороны предателем травят, с другой — бьют и грозятся убить. Как она могла помнить все эти дни о каких-то бумажках? Сама о себе знала все, а другим ведь просто так не сказать: им доказательства нужны, не поверит народ.       — Документы, к сожалению, утеряны, товарищ командир, — ответила девушка, пытаясь говорить как можно четче, уверенней и вежлевей.       — Это плоховато, — тут же отозвался мужчина. — Даже и не знаю, верить или нет…       На несколько секунд в землянке наступила тишина, были лишь слышны приглушенные голоса тех, кто находился на поверхности. Когда Настя только пришла сюда, то большинство, конечно, как-то пыталось изучить ее взглядом, осмотреть с ног до головы. Другие же просто не обращали внимания: у одних уха сварилась, остальные и вовсе плясали. Тут Настя, вспомнив про уху, уловила себя на мысли, что ей ужасно хочется есть…       — А у фрица этого… Ну… Есть… — не успел договорить мужчина, как вдруг Настя его перебила:       — И Железный крест есть, и власть над немцами есть, и жестокости предостаточно с жадностью, — быстро затараторила она.       — Да я про карты, товарищ шпион! Есть еще такие? А то тут и не разобраться немного.       — Есть. С датой каждая.       Мужчина прищурился…       — Где он карты хранит? С собой носит в портфельчике каком-нибудь?       — Нет, товарищ командир. В комнате своей держит. Мы с ним в разных находимся. Сегодня при случае пришлось побывать.       — Если так о нем отзываешься, то, значит, и в комнату входила с опаской. Рисковала… Но все равно без документов не доверяю… Вот что: принесешь еще карты, тогда, может, и город как-то сумеем освободить, если еще наши подоспеют, и тебя к нам пристроить. Знание немецкого у нас прихрамывает немного в отряде. Сгодишься, если верить можно.       Вдруг лицо Насти засияло: глаза засверкали, появилась улыбка, натянутая до самых ушей.

***

      Унять дыхание удалось только рядом с одной из лавочек, что стояли на улице. Тело болело ещё сильнее после интенсивного бега, а пот стекал ручьями. Странно, но почему-то на окраинах не было ни одного жителя и ни одного немца. Настя решила немного пройтись по городу, чтобы хоть кого-то отыскать. Мало ли, что могло произойти за это время… Тут навстречу ей резко хлынули и жители, и фрицы, которые пытались их всячески задеть или ударить. Из-за спины толпы раздавались какие-то странные звуки: как будто кто-то стучал, — и клубился небольшой столб дыма. Девушка прошла мимо толпы, где мирные жители и немцы, кидали на нее подозрительные взгляды, щуря глаза и хмуря брови.       Настя подошла ближе: виселицы… Три человека… Три мертвых повешенных человека, рядом с которыми фотографировались счастливые немцы. Кёлер просто сидел на лавочке, спокойно наблюдая за всем этим и, как всегда, держа сигарету в руках. Настя очень хотела присесть, и из-за того, что у нее подкашивались ноги от увиденного, и потому что она была изнеможена. Ей было плевать, кто там сидит: Кёлер, другой немецкий солдат или мирный житель. Девушка села на край лавки, где сидел офицер, но подальше от него. Сигаретный дым удушающей струёй проникал в нос и в лёгкие. Впрочем, удушены сейчас другие люди. Немцы, запечатлев свою яркую военную жизнь, стали плевать в казнённых. От этого у переводчицы побежали мурашки по коже, и ее стало бросать то в жар, то в холод.       Три человека: самый крайний — слева — молодой парень, лица которого, казалось, даже бритва не дотрагивалась — был очень худым, высоким, примерно одного возраста с Настей, справа — женщина средних лет со светлыми длинными волосами, достаточно полная, но очень симпатичная, а между ними — мужчина, которого сегодня переводчица видела утром. Очень трудно было осознавать Насте, что этого человека, которого она ещё живого видела с утра, теперь уже нет на этом свете. Его жизнь так резко оборвали…       На каждом из них были таблички, где, к удивлению, все было написано на русском языке: на юноше — «не повиноваться», на мужчине — «подстрекатель», на женщине — «не слушать и не угождать». Когда немцы разошлись, то остались только казненные, напротив которых сидели переводчица и офицер. Настя присмотрелась в эти мертвые лица. Они были изуродованы, но не ножом. Войной. Они были измучены, как никто другой. Но их страдания закончились, как и их жизнь. Все они родились, росли, воспитывались, умнели. А для чего? Чтобы потом пришли к боли и смерти? Для чего же? Чтобы потом их повесили и оплевали? Зачем же все это? Да для того, чтобы жители посмотрели на них и ужаснулись. В указах говорится о расстрелах, однако вряд ли так станут казнить людей. Фашистам надо просто напугать… Напугать…       — Das erste Mal öffnete ich Russisch Wörterbuch (Первый раз я открыл русский словарь), — произнес Кёлер, а Настя очень этому удивилась.       Офицер смотрел все так же вперёд, и, кажется, даже не моргал. Обычно он говорил жёстче, резче и громче, а тут стал спокойным и тихим. Настя посмотрела на него: Кёлер сидел, опустив голову, с полуприкрытыми глазами и несильно кивал.       — Ich wurde sehr gut (Я стал слишком добрым), — с горечью в голосе произнес он и ушел.

***

      После очередных указов все пропало: и голод с потребностью выйти «по делам» и все чувства в целом. Хотелось никого не видеть и не слышать, а ещё не хотелось ничего учить. Настя рухнула на стол и начала медленно впадать в сон.       Тут она почувствовала, что кто-то ее легонько трясет за плечо. Девушка быстро встрепенулась. Это была Светлана.       — Доброе утречко, — с улыбкой сказала она.       Переводчица невольно улыбнулась, а в это время женщина поставила на стол плетёную корзину, которая была укрыта платком. Хозяйка принесла еду: три небольших ломтика хлеба, маленький кусочек сала и такой же сливочного масла, яблоко и чай, налитый в маленькую баночку, который был заварен, видимо, с помощью смеси сушеных пустырника и чабреца.       — Я вот подумала: ты же совсем дома не бываешь, все сидишь тут, голодаешь, — торопливо говорила Светлана. — Ну и зашла к тебе вот.       — Огромное спасибо Вам, Светлана Васильевна, — с некоторым смущением поблагодарила Настя.

***

      Так и просидела Настя весь день одна. К еде она почти не притронулась, но чай попила с удовольствием. Она помнила, что ее бабушка пила чай с ромашкой или пустырником, чтобы успокоиться, и всячески пыталась себе внушить то, что от нескольких глотков станет спокойнее. Действительно всё немного улеглось, но только не из-за чая, а от усталости. А партизанам ведь ещё нужны карты…       Настя возвращалась домой своим «запасным» путем. Она дошла до тех самых ступенек, на которых ранее сидел мужчина.Девушка смутно помнила его слова, его позу, его лицо. Она остановилась перед ступеньками и, смотря на них, глубоко вздохнула. Вдруг правая рука, сложив три пальца, сначала коснулась лба, затем пуповины, правого плеча, а затем и левого. Так она проделала ещё два раза. Помолиться у нее получилось само по себе. Она даже и не думала об этом.       Настя пошла дальше и вспомнила, что всему христианскому ее учила бабушка по маминой линии: быть добрым, помогать всем, любить Господа, жить без грехов, просить прощения и прощать… Девушка даже знала наизусть «Отче наш» и молилась, когда ей было слишком тяжело. А вот дедушка по папиной линии был, конечно, истинным большевиком-атеистом, который сражался на стороне Красной армии, и сам отец так же придерживался взглядов своего прародителя… Переводчице опять стало грустно и одиноко, когда она вспомнила о своей семье.       На улице было, к удивлению, тихо. Были слышны лишь стрекотания насекомых. Небо опять затягивалось тучами, быстро темнело. Кёлера не было дома, но зато была Светлана. Настя с ней присели поужинать, как вдруг опять разговорились. Все началось с малого: хозяйка заметила, что переводчица очень грустная, а та лишь ответила, что в очередной раз вспомнила свою семью. Так они разговаривали, разговаривали и разговорились… Одна тема быстро сменялась другой, и тут диалог привел их к партизанам.       — Ты, кстати, откуда про них знаешь? — спросила Светлана, моментально став серьезной.       — Хотела погулять по лесу. Погуляла. Увидела. Я шпион же, Светлана Васильевна, — спокойно ответила девушка, пытаясь говорить как можно убедительнее.       — Погулять в лесу? Так немцы же. Сгибнешь же, прихлопнут быстро или придушат.       — Так я же и не знала такого, — говорила Настя, пытаясь что-то придумать. — Пронесло.       — Так как ты могла не знать-то? — удивилась женщина. — Ты же эту чушь читаешь по сто раз на дню. Или бездумно там сидишь?       — Да это было до того, как я читала, — оправдывалась девушка. — Не верите мне?       — Да чего чей? Верю я, верю… А немцу тоже ты рассказала?       — Я ничего ему не рассказывала, честно, — Настя немного повысила голос. — Он же тогда, видимо, пошутил. Сейчас бы Никита на виселице раскачивался, если бы фриц знал. Да и всех бы перестреляли.       От этой мысли девушку вдруг передёрнуло. Тут она немного вытянула шею в сторону коридора, посмотрела в окно и, приблизившись к хозяйке и понизив тон, тихо произнесла: «У немца я нашла карты, когда ходила за бинтом.» Светлана, округлила глаза:       — Ты покой хер к нему поперлась в комнату? Бинт садовый был в кладовке.       — Не знаю. Может, я вон, как знахарка, предчувствовала, что надо было туда. И видите, не зря. Мне командир отряда сказал, чтобы я ещё принесла.       — Ты что? А если он пропажу-то заметит?       — Нет, я их перерисовываю, а не краду.       — Аааа, — протянула хозяйка. — Умно.       Насте это немного польстило, но она также продолжала разговор, перейдя уже на шепот:       — Ну так и вот… Отнесла я, а командир и говорит, мол, если есть ещё, то по возможности принести. А то мне без документов не доверяют.       — Не удивительно, дочк, — с пониманием произнесла Светлана.       — Так вот, пока его нет, я бы могла ещё копий наделать. Поэтому прошу вашей помощи. Поможете?       — Конечно, раз дело такое благое. Помогу, Настасья, помогу.       — Спасибо Вам. Мне просто нужно, чтобы вы его поотвлекали, пока я все дела делаю.       — Что, уже?       — А что медлить? — в ответ спросила Настя. — Давайте прямо сейчас.       — Так на улице темно. Ты как управишься-то?       Девушка начала тревожно бегать глазами по комнате, как будто пыталась найти помощь в любой детали. Потом она вспомнила:       — А так фонарь! Фонарь! — тут она закричала. — У меня ж фонарь рядом с окном! — Настя улыбнулась и была готова запрыгать от радости.       — Точно-точно! — вскричала Светлана. — Ну что, идём?       — Идём! — решилась переводчица.       Они быстро прошли прихожую, а когда добрались до лестницы, Настя, которая стояла уже на первой ступеньке, резко развернулась и сказала: «Караульте здесь. Если он придет, то подайте какой-нибудь сигнал. Начните к нему обращаться, что ли.»       — Да сто раз бы сходила, пока тут телишься, — возмутилась Светлана, но тут же смягчила тон. — Если начнет наверх подниматься, то я чей смогу подать знак. Ты тогда сразу в мою комнату прячься. А дальше сообразим.       Настя кивнула и быстро побежала на второй этаж, перескакивая через одну ступеньку, а Светлана села на лестницу. Переводчица очень быстро открыла ящичек и взяла две карты «постарше», карандаш и два чистых листка бумаги. Всего карт было пять, но если она и сейчас перерисует ещё две, то останется столько же. Настя подняла подол платья и все это прижала к животу, пряча под одеждой. Карандаш она поместила с боковой стороны трусов. Ну, а как же ещё? Так же поспешно девушка закрыла полочку, вышла из комнаты и побежала по лестнице. Было все так же тихо, поэтому Настя вздохнула с облегчением.       — Ну что? — хозяйка встала со ступеньки.       — Все хорошо, — ответила Настя, и женщина встревоженно кивнула. — Я пойду в комнату.       — Хорошо. Я пока буду все ещё караулить.       Переводчица в считанные секунды оказалась в своей комнате и плотно закрыла за собой дверь. На улице потемнело из-за туч, а комната освещалась янтарным светом уличного фонаря, что находился на высоком столбе. Настя подошла к окошку, достала свои принадлежности, прислонила их к окну и начала старательно перерисовывать, высунув кончик языка и опираясь коленом правой ноги на подоконник. Карта иногда сползала, а линии казались расплывчатыми и спутывались с другими полосками. Девушка очень сильно приблизилась к листу бумаги и прищурилась. Руки ужасно дрожали и от страха, и от боли, которая до сих пор не проходила из-за прошлой ночи. Вдруг где-то залаяла собака, а карта больше не просвечивала насквозь. «Что такое?» — подумала Настя. Фонарь, вроде, продолжал светить, но как-то странно. Настя не поняла, что произошло и, нахмурившись, опустила листок. Прямо за окном стоял Кёлер, который пронизывал переводчицу своим грозным взглядом. Немец поджал губы и быстро пошел налево, прямо когда входу в дом. Сердце у переводчицы упало в пятки, голова пошла кругом, дыхание в разы участилось… Она вся тряслась от страха. В голове путались разные мысли в то время, как девушка прятала все листы и карандаш под жёсткий и тяжёлый матрац своей кровати. В прихожей раздался скрип двери и тяжёлые шаги Кёлера.       — Пришёл, дорогой! — с радостью в голосе вскрикнула Светлана.       Тут послышался сильный звук удара, затем крик хозяйки и какой-то щелчек… Выстрел… ВЫСТРЕЛ!       У Насти ещё сильнее прищемило сердце. Как ей сейчас хотелось бы вообще не возвращаться из того леса! Ужас окружил ее со всех сторон. Ещё один близкий ей человек мертв. Мысли крутились разные, и сменялись они очень быстро. В доме было на удивление тихо, девушка слышала лишь своё глубокое дыхание. Тут раздался стук тяжёлых сапогов по деревянному полу. Через несколько секунд повторилось. Настя не смела сводить глаз с двери. Она стояла, прижав руки к груди и сцепив их в замок. Сердце готово было разорваться. Тут переводчицу посетила мысль разбить окно и сбежать, но дверь в ее комнату уже тихо открывалась.Настя увидела мертвое тело Светланы на ступеньках и задрожала ещё сильнее. Она ещё ничего не успела понять, даже и слезы было не выдавить. Дверь открылась на распашку, и перед девушкой выросла фигура Кёлера, упирающего руки в бока и раздвинувшего ноги. Он стоял, опустив голову и исподлобья свирепо просверливал девушку глазами. Так продолжалось всего несколько секунд. С невозмутимым видом немец закрыл за собой дверь и запер ее на ключ, который достал из кармана своих штанов. Насте становилось все страшнее и страшнее, она почти не дышала. Кёлер повернулся к ней и начал медленно подходить к переводчице. Его лицо то перекашивалось от ярости, то сияло от счастья, поднимая уголки губ вверх. Настя в ужасе попятилась назад. Она даже не успела вскрикнуть, как Кёлер, больно сжав ее запястья, резко повернул девушку и бросил ее на кровать. Тут немец начал расстёгивать ремень. Переводчица быстро встала на ноги и побежала к выходу, но почувствовала, что фриц схватил ее за волосы и опять вернул на кровать. Сложив тяжелый жёсткий ремень вдвое, он ударил Настю по щеке. И ещё, и ещё, и ещё, и ещё раз… И без того пострадавшая челюсть заболела в несколько раз сильнее. Больное тело девушки корчилось на кровати, пытаясь закрыться руками. С каждым новым ударом раздавался крик, а между ними переводчица то ли на русском, то ли на немецком языке, умоляла прекратить это. Боль была очень обжигающей, и она отдавалась в разных местах: на лице, голове, руках, груди, спине, ногах… Вскоре к жалобным просьбам о пощаде прибавилось рыдание навзрыд и громкие всхлипывания. Кёлер не издавал не звука, а продолжал все так же избивать Настю ремнём. Фриц бросил свой ремень на пол. Девушка свернулась в калачик, продолжая рыдать. Кёлер сжал ее колени, расправил ноги и раздвинул их. Настя начала вырываться, но офицер прижал своими коленями ее ноги, сев на кровать. Девушка продолжала кричать и бить немца руками, но ему было все равно. Кёлер поднял подол настиного платья и спустил с себя штаны.

Монотонный голос вновь произнес на немецком:       10. Немецкому солдату настоятельно не рекомендуется вступать в половую связь с женщинами, проживающими на оккупированных территориях, так как инфицирование одной женщины ведёт к инфицированию других солдат.