"Кто я?"

      Он быстро вышел из комнаты, закрыв дверь на ключ… Это были худшие минуты в жизни переводчицы. Она была ещё такой маленькой и невинной. Настя не понимала. Так что же ей было непонятно? Да абсолютно все. Просто пустота внутри, просто грязная оболочка снаружи, у которой все ноги, сильно избитые ремнем, были в крови; лицо опухло от слез и ударов по щекам. Все тело ужасно болело, а все чувства, эмоции и мысли были поломаны и испорчены, как и вся судьба в целом.       Настя тогда только начала вырываться, как Кёлер своей здоровенной ладонью сжал руки девушки на уровне ее груди. Эта резкая боль внизу живота, это злобное выражение лица немца, который грозно нависал над Настей, придавливая ее извивающееся тело, и рвал ее изнутри. Он что-то кричал на немецком, но его слова были не слышны из-за крика переводчицы. Рыдания прерывались душераздирающими стонами боли. Вскоре офицеру надоело, что ноги своей жертвы он оставил в покое. Тогда в его руке появился тот самый ремень, ударами которого он буквально прорезал кожу девушки. Настя не понимала, на каком языке молила о том, чтобы немец все прекратил. В комнате царил шум: крики, стоны, просьбы, звуки ударов, злая немецкая речь — все собралось воедино. Боль внизу живота усиливалась и распространялась по всему телу, когда фриц то приближался к лицу девушки, ударяя ее своей правой свободной рукой, то удалялся, продолжая уродовать ноги переводчицы. Ему не надо было получать удовольствия — оно само не приходило к нему. Ему надо было проучить, почувствовать то, что ещё одна жизнь находится в его руках, что он властен над всеми. Кёлера раздражали звуки, которые издавала девушка. Настю как будто всю прожигало насквозь этим ремнем… Этим дурацким ремнем… Она опустила свои раненные ноги, прикрыв их подолом платья, которое было насквозь пропитано кровью, когда фриц, видимо закончил своё дело. Руки оказались внизу живота, а всхлипывания и безудержные рыдания не прекращались. Тут был нанесен ещё один удар: опять же этим толстенным жгутом по лицу. Правый глаз ужасно заболел. Затем девушка почувствовала, что ее ноги опять стали подниматься.       — Нет! — вырвалось из дрожащих губ. — НЕТ! Умоляю!       Она зацепилась руками за боковую сторону кровати и изо всей силы старалась перенести свою правую ногу мимо немца, который опять навис над Настей. Толчки внутри ее тела, которые сопровождались немыслимыми мучениями, возобновились вновь и заставляли кричать ещё сильнее. Переводчица ещё несколько раз получила сильные удары по лицу и поняла, что бороться и извиваться бесполезно. Она просто перестала сопротивляться, понимая, что иначе ей будет ещё больнее. Девушка повернула голову направо и впилась зубами в подушку, которая впитывала в себя и слюну, и горькие слезы, и крики, которые больше не были такими громкими, а раздавались как будто откуда-то из глубины. Кёлер не прекращал двигаться в девушке и даже начинал ускорять свой темп. Настя же просто пыталась как-то зажаться, но уже не вырывалась. Из-за этого офицер больше не бил ее ремнем и не сдавливал ни одну из частей тела. Он начинал, действительно, двигаться ещё быстрее, и быстрее, принося своей жертве нечеловеческие мучения. Вскоре он отпустил ее руки, а через несколько секунд полностью остановился и сел на край кровати, быстро и непонятно двигая правой рукой у себя между ног. Настя закрыла лицо руками и поджала к себе ноги.

***

      Это было около двадцати минут назад. Теперь во всем доме царила гробовая тишина. Переводчица лежала на левом боку. Она, не моргая, смотрела в одну точку: туда, где лежало ее белье. Ей было больно, жутко и стыдно. Всё… Судьба поломана. Навсегда. Матрац был насквозь пропитан кровью, раны от побоев ужасно жгли окровавленные и с внешней, и с внутренней стороны, ноги. Тело девушки билось в слабых конвульсиях и дрожало, сжимая руками кровать, отчего та иногда издавала слабый треск. Вскоре Настя почувствовала металлический привкус у себя на языке — это была кровь, текущая из носа в открытый рот, которым она дышала. Теперь из-за другой позы красные капли стекали по левой щеке, пересекая ее поперек, и впитывались подушкой. Второй вечер подряд она и терпела это: сначала избил, теперь осквернил. Первая мысль, которая посетила переводчицу, эхом отозвалась в ее голове не один раз:«Лучше бы меня тогда убили. Лучше бы я тогда не сделала шаг вперёд.»       Настя просверливала одну из стен своим взглядом, лишь изредка вздрагивая. Ей казалось, что всё тело было парализовано. Переводчица чувствовала себя ничтожной, униженной и лишенной единственного, что у нее осталось — невинности. Так она пролежала всю ночь, стараясь думать ни о чем и обо всём одновременно. Но мысль, которая постоянно гудела у нее в голове, не давала ей покоя… Она продолжала заседать в подсознании и вновь отзываться эхом:«Лучше бы меня тогда убили.»       Да. Лучше бы ее тогда убили.

«Лучше бы меня тогда убили.» «Лучше бы меня тогда убили.» «…убили…» «…меня…» «…лучше…» «Лучше бы меня тогда убили…»

***

      Фонарь погас, когда на улице начинало рассветать. По небу разлились красные, жёлтые и оранжевые краски. Было слышно, как вдалеке кукарекают петухи. Настя лежала в той же самой позе и не двигалась все это время. Она считала, что для нее жизнь теперь закончилась.       Кто-то открывал дверь. Один поворот ключом, щелчок… Второй поворот, щелчок… Скрип двери и тяжёлые уверенные шаги.       — Steht auf! (Вставай!) — Кёлер своим грубым голосом резал слух. — Bringst du dich in bestellen (Приведи себя в порядок).       Настя лежала, зажмурившись, и хотела того, чтобы офицер поскорее ушёл из ее комнаты. Её желание не заставило себя ждать. Стук сапогов по деревянному полу раздавался уже в прихожей. Делать было нечего — пришлось послушаться. Впервые за эти часы девушка пошевелилась. Парализованное и бесчувственное тело вдруг резко стало очень чувствительным. Боль, которая ночью вводила девушку в, своего рода, транс, вдруг неожиданно пронзила ее и вывела из полуобморочного состояния. Грязные ноги опустились с кровати, и оголённые ступни коснулись ледяного пола, холод которого был абсолютно ничем по сравнению с болью в теле. Еле-еле оттолкнувшись руками о край кровати, Настя встала и в следующую же секунду упала на пол, как подкошенный колосок. Переводчица не реагировала ни на что: редко моргала, не бегала глазами по сторонам и не размыкала губ. Она сидела на коленях, упираясь ладонями в пол. Кое-как повернувшись налево, Настя подняла руку и ухватилась ею за железные выступы кровати у изголовья. Девушка медленно дотянулась правой рукой и зацепилась ей за холодный металл. Покалеченное тело всё-таки смогло подняться и несколько секунд простояло, шатаясь из стороны в сторону, как на сильном ветру. Каждый шаг давался с мучительной болью. Дрожа, как кленовый лист, цепляясь руками за все, что можно, и щупая стены, переводчица медленно направлялась в сторону ванны.       Кёлер сидел на кухне, наблюдая за чем-то из окна, которое находилось позади него, когда тот сидел за столом. Немец, не обращая внимания на Настю, продолжал курить и странно щурился, кого-то высматривая через стекло.       Переводчица не знала, сколько пробыла в ванной. Она старалась все делать быстро, но это у нее никак не получалось. Теплой воды у хозяйки не было, а идти мимо Кёлера лишний раз ей не хотелось: пришлось отмываться ледяной водой и маленьким кусочком мыла в привычном тазике. Что-то стало проясняться, а из-за холодной воды туман в сознании немного отступил назад.       Настя не успела закрыть дверь за собой, выходя на кухню, как ее встретил новый приказ Кёлера.       — Du kochst Frühstück (Ты готовишь завтрак), — офицер поморщился, взглянув на переводчицу. — Sich verkleidst (Переоденься). Und anziehst die Schuhe (И обуйся).       Через несколько минут после поисков одежды по всему дому девушка стояла около печи в темно-синей рубашке с рукавами-фонариками, которая была усыпана маленькими жёлтыми цветочками, а воротник-стоечка был украшен белорусским орнаментом: красными узорами на белом фоне, — которая была заправлена в красные шорты, достающими почти до колена и держащимися на резинке, больно давящей на живот. Правда, такие переодевания были неудачны из-за размеров одежды, висящей на девушке, как мешок. Видно было, что это ручная работа. Да и найти одежду переводчица смогла только в той комнате, где стояла швейная машинка.       Готовить пришлось то, что Настя нашла: несколько куриных яиц, картошку и пшено. Она продолжала терпеть мучительную боль и пребывать в ужасном состоянии. Девушке просто не верилось во все это: больше нет Светланы, больше нет чести — есть лишь боль. Настя начала тихонько плакать, стоя спиной к Кёлеру и повернувшись к печи. Иногда слезы, которые она не успевала вытереть, падали в пшенную кашу, но переводчица продолжала ее усердно помешивать. Через сорок минут было все готово. Настя нашла в одной из тумбочек некоторые запасы хлеба. Накрыв на стол, девушка сделала чай, подав его с привычным малиновым вареньем.       — Bitte (Пожалуйста), — сказала она и села за стол, потянувшись за яйцом.       Кёлер со всей силы ударил Настю по руке, отчего стол затрясся, а чай расплескался. Девушка быстро отдернула руку и прижала к себе.       — Du bist kein Übersetzer (Ты не переводчик). Du bist nicht essen (Ты не ешь), — произнес Кёлер, возвращаясь к своему завтраку.       Выпив чай и встав из-за стола, офицер приблизился к Насте и схватил ее за волосы. Она пыталась разорвать его хватку своими руками, при этом громко кричала, чего так не любил фриц. Немец потащил ее в сторону комнаты и, дойдя, бросил девушку на пол и запер дверь.

***

      Настя сидела на кровати и рыдала навзрыд, продолжая терпеть боль… Нет! Не могла она больше этого терпеть! Если дверь заперта, то есть ещё один путь — окно. Девушка начала бегло водить глазами по комнате, ища то, чем бы можно было разбить стекло. Она вспомнила, что краем глаза видела что-то под кроватью.       Это был ночной горшок и, к счастью, пустой. Настя взяла его в руки, встала с колен на ноги, терпя боль в ногах и «охая», как Светлана, и несмело подошла к окну. Она подумала, потом отошла от стекла, как следует размахнулась больными руками и кинула предмет вперёд. Поднялся шум: разбитое окно и осколки, от которых Настя отвернулась и закрылась руками, разлетелись по разным сторонам со звоном, а горшок, звеня, оказался сначала на подоконнике, а затем и на полу, продолжая крутиться и надоедая своим звоном. Девушка взяла его в руки, чтобы добить оставшееся стекло, которое торчало со всех сторон. Она начала подходить к окну и замахнулась в очередной раз, как вдруг за рамой вырос незнакомый мужчина в форме, в каске и с ружьём на правом плече. Он заслонил собой дневной свет, который проникал в комнату. Настя села на кровать, обхватив голову руками, и произнесла с возмущением:«Ах, так я ещё и под стражей! Было бы из-за чего!»       Теперь их было двое: девушка, которая сидела на кровати, и неизвестный немецкий солдат, чья голова и взгляд были устремлены куда-то в противоположную сторону и немного вверх. Гордо поднятая голова… Невозмутимый вид… Абсолютно никаких эмоций… Казалось, что это даже не человек, а бесчувственное существо, которое подчиняется любым словам, доносящихся свыше.

***

      Настя окончательно потерялась во времени. Она не могла точно сказать, сколько прошло часов или же минут. Солдат, который напоминал статую, вдруг ожил и развернулся. Теперь окно заслонялось его спиной. Мужчина разговаривал с Кёлером, который его внимательно выслушивал, хмуря брови и бросая взгляды на девушку. Настя все так же сидела на кровати, опустив голову к коленям и закрыв уши руками. Она не хотела больше слышать и понимать немецкую речь. Никогда.

***

      — Да сколько же можно?! Сколько можно мучать меня? Почему просто нельзя меня пристрелить? — вслух разговаривала девушка сама с собой.       Кёлер все никак не насытится. Ему надо бить, бить и бить. Приносить страдания — это точно его работа, которой не стоило обучаться. Это врождённое. Настя стояла в углу комнаты, потому что от соприкосновения ее кожи с кожей знакомого ремня ей пришлось забиться только туда. Немец специально ударял по ногам, чтобы чуть зажившие раны вновь вскрылись. Из порезанных и избитых ног сочилась кровь. Слёзы были, а криков — нет. Царила тишина, которую нарушали только звуки ударов ремнём. Решив, что со своей бывшей подопечной хватит, Кёлер, буквально перевернул комнату с ног на голову. Настя спокойно за этим наблюдала, пытаясь успокоиться и изредка вытерая жидкости, текущие из глаз, носа, рта, которые смешивались воедино на коже, отчего она вся распухла и покраснела. Нет-нет, да и нашел всё-таки поганый фриц те самые злощастные карты.       Все уничтожил, все отнял: надежду, свободу, счастье и честь. Все подчистую забрал своими грязными ручищами, закатав свои грязные рукава и улыбаясь своей грязной рожей во весь свой грязный рот. Все! И у всех… У всех жителей, у всех солдат. Главное, что столько жизней к себе прибрал и обменял их на этот проклятый крест, который висел на шее, как ошейник на собаке, сидящей на коротком поводке. Хоть бы придушили его эти духи мертвых людей, которые затаились в черной фигуре на шее…

***

      Ещё несколько часов взаперти. Насте ужасно хотелось есть, но ещё больше — в туалет. Она продолжала кататься на кровати взад-вперед, не обращая внимания на боль и на солдата, который опять же замер, смотря в одну высокую точку на стене. Девушка твёрдо для себя решила: теперь ей будет все равно, что с ней начнет делать Кёлер. Ему же больше нравится, когда кто-то страдает, молит о пощаде и кричит — это просто подогревает его жажду крови. «Надо терпеть, — убеждала Настя себя. — Ему тогда будет это не в удовольствие.»       Хоть солдат был и широкоплеч, но всё-таки один лучик солнца, да проникал в комнату — окно было достаточно широким. Тоненькой жёлтой полоской, подобно змее, которая вдруг выпрямилась и легла наискосок, луч лежал на полу. Настя, сидя в углу кровати, вдруг заметила его, и в ее голове появился спокойный тихий голосок, который начал что-то говорить девушке.       «Странный лучик. Странный. И даже очень. Ты смотришь на него, какой же он длинный и узкий. Но тут дело вот в чём: надо знать, с какой стороны смотреть. А, вот! Смотри, как он переползает вбок! Вот! Вот! Ай, какой шустрый! Чёрт бы его! Это ведь тебе так кажется, что он медленно ползет по комнате. Присмотрись. Ты увидишь как он переползает из одной стороны в другую. Что-что? Медленно? Ну да… Медленно же ползет, полностью согласен. Вот видишь, какой он яркий и необычный — не похож на остальные лучи. А вот, видишь тот темный угол? Лучик в нем пропадет — это неизбежно, это природа, это обязательно случится. Может, тебе и кажется, что медленно, но случится же все равно. А разве так ли медленно? Закрой глаза на несколько минут. А теперь открой. Посмотри на луч. Сравни, где он был, а куда переместился? Быстро же ушел, ускользнул от нас? Быстро… А давай ещё раз! Закрой! Закрой свои глаза, я сказал! Так, стоять! Жди!.. Нет-нет, ещё не всё. Не всё! Жди… Так, так, так… Вот! Вот теперь открывай! Ай, да молодец! Смотри, ещё дальше переполз, хулиган эдакий! Вот видишь. А ты говорила, что медленно ползет, а вот закрой глаза и подумать-то ещё ничего не успеешь, как он уже очутится в том темном углу и совсем-совсем пропадет, да ещё и безвозвратно. Вот так и наша жизнь устроена. Понимаешь? Вот этот луч — это не луч. Это твоя жизнь. А тот солдат, может легко ее затемнить, укоротить, или сию же секунду прервать.»       Лучик продолжал ползать. Сначала подвинулся ещё немного, потом ещё, а потом и ещё подальше. Но он же скоро доберется до того самого угла! А как? Никак! Он же медленный. Ещё ползет, ещё, ещё, и ещё. А вот он где теперь! Поймай-ка! Попробуй! Так, так. Туда ещё разок подвинулся, и туда, и…       Тихий звон, два щелчка. На пороге появился Кёлер, а солдата за окном уже и след простыл.       — Mittagessen! (Обед!) — радостно произнес немец.       Настя с трудом поднялась с кровати, приняв серьезный вид — она же теперь будет злой и серьезной. Такая физиономия, по видимому, рассмешила немца, так как он слегка улыбнулся, но тут же отогнал от себя веселье. Девушка прошла мимо него и, быстро пройдя коридор, оказалась на кухне. Резко взяв первое попавшееся ведро, она забежала в ванную — ну не было ее больше сил терпеть! Организм не удержать. «Так-так-так… — хитро улыбалась Настя. — Руки мыть не будем после справления всех нужд, пусть кушает и не подавится.» Так она и сделала, но Кёлеру сказала, что просто мыла руки, а вода все никак не хотела включаться. Он, правда, странновато так прищурился, но ничего — не тронул, не ударил.       Готовя ему суп и котлеты из непонятного перекрученного мяса, Настя все пыталась как можно больше трогать руками. А как же! Мясо, хотя и было испорченным, но ничего. «Зараза к заразе не липнет,» — с довольной и ехидной улыбкой хозяйничала девушка. Ей было весело.

***

      После приема пищи Кёлер в очередной раз закурил. Настя сидела на своём привычном месте — сохраняла дистанцию. В руках немца появился карандаш, а на столе перед ним лежал чистый листок. Офицер что-то быстро и усердно писал, выводя графитом «скачущие» буквы. Девушка отвела взгляд и опустила глаза вниз. Ей, конечно, было очень интересно, но лучше лишний раз не получать упреков.       Обед прошел так же, как и завтрак. Кёлер молча ел, Настя молча сидела рядом и глотала слюни. Молча офицер взял откуда-то листок, молча он что-то там написал, молча зашли двое серьезных солдат с автоматами, которые висели на шее, и, казалось, тянули этих мужчин вниз, отчего те старались поднять свою голову как можно выше. Всё это случалось само по себе, но молча. Молча… Молча…       Но это продлилось недолго. Прожорливый фриц ещё раз взглянул на свою бумажку и отдал ее Насте. Грубый голос грубого хозяина равнодушно произнес, равнодушно закрыв глаза:       — Heute (Сегодня). Jetzt (Сейчас). Auf Russisch (На русском). Sie verbringen (Они проводят).       Большая немецкая ручища показала девушке на выход. Та покорно встала и, сжимая этот противный листок в руках, который ей так противно было держать, пошла под сопровождением этих двух солдат. Молча… Молча…       «Еще-ка разочек», — смеялась Настя про себя. Смеялась нервно. Молча смеялась…       Так странно смотрели на них люди на улице: одни с сожалением, другие — с отвращением, третьи — с еле заметной ухмылкой, а остальные вовсе отводили взгляд, пытались его спрятать. Солнышко купалось в облачках, позволяя им изредка покрывать свои ровные очертания; ветерок дул, а листики на деревьях шуршали, навевая мотив какой-то песенки. Траурного вальса, вроде. Или же как его там?.. Может, вальс, а, может, и не вальс. Главное, что траурный. Как скоро все начнут танцевать! Это вот точно будет Траурный вальс!

***

      — Сегодня та часть населения, которая получила от немецких солдат или немецкого руководствования справки, должна будет ждать дальнейших указаний около здания комендатуры. Оставшаяся часть населения должна будет последовать к виселицам.       Больные руки отпустили микрофон и безжалостно порвали бумажку с нацарапанными на ней немецкими буквами.       — Kommt! (Следуй!) — сказал один из мужчин и пошел к выходу из помещения.       Настя помедлила, не понимая, что ей делать. Тут одна получила от другого солдата, что остался с ней, сильный толчок в спину, и немного подалась вперёд. «Точно, мне надо следовать, мне надо коммт,» — вдруг озарило ее. Так и шли, как гуси одной дорожкой. Друг за другом. По цепочке. Один солдат спереди, чтобы было понятно, куда шагать, второй — сзади, чтобы пристрелить вовремя, если не так ногу поставить. «Внимание! Взгляд на комендатуру!» — приказала Настя сама себе. Людей насильно, как когда-то евреев, заталкивали в грузовики, прицепы и прочую технику. Только вот их по справочкам всех проверяли, а евреев так — по лицу сразу на казнь вели. Да всех на казнь ведут.        Сначала их посадят в машины; там, видимо, куда-то отвезут, где есть железная дорога, чтобы под ногами не путались и на работы скорее поехали. На этих же работах в Третьем рейхе так же под прицелом будешь. Будут мучать и заставлять шевелить и ручками, и ножками, и мозгами, чтобы ты побольше-побольше для блага Германии сделал — теперь это твоя единственная работа, твоя единственная обязанность и твоё единственное право, которое ты должен будешь выполнять безукоризненно и старательно. Словом, спать и видеть, как Германия процветает из-за пролитого тобою пота, ведь его они используют как топливо для подъёма своего государства. Будут и голодом морить, и стукнуть лишний раз немцам в удовольствие будет — это чтобы ты своё место знал, это профилактика, и это важно. Раз славянин, так, пожалуй, нечего с тобой церемониться. Не понял? Бить. Не понял второй раз? Забить насмерть, как скотину. Кто ж ты ещё такой-то? А?       Хотя… Кто их знает, могут и по лагерям разослать. Не пионерским, нет. Другим немного. Скажут тебе направо — молодец, три недельки проживёшь, пока не истощишься. Скажут тебе налево — давай раздевайся и на расстрел, но только живенько, а то новая партия людей прибывает, нечего торжество разводить (удумали).       Отборбыл в населении? Ничего, эшелон отменяется. Хотя бы похоронят в родной землице. Да, похоронят. «Хотя бы собственные белорусские червяки будут жрать, а не эти, где земля фашизмом пропитана,» — успокаивала себя Настя. Ну вот, прогулялись наши ребята немного. Уже в пяти метрах от виселиц. Уже раздеваться заставляют тех, кого на расстрел. Какие расторопные! Четыре метра до виселиц.       Эх, много же их сейчас пулями убьет: совсем маленьких детей, стариков, больных. Тех, о ком надо проявлять ещё большую заботу, сейчас просто не станет. Три метра.       Что это там свистит? Свистит и свистит, жужжит и жужжит. Противно как! Два метра.       А визжало-то это что-то над головой, в облаках пряталось. Немцы задали голову. Высоко-высоко. Орлы германские, по другому и не скажешь.       — За Советский Союз, суки фашистские!       Откуда-то высыпались, выбежали, вылетели и партизаны, и красноармейцы. Одна картинка возникла, а на этой картине — просто пятно краски с разными цветами, что только можно выдумать, смешать и мазнуть на холст кисточкой. Немцы рванули навстречу русским, русские рванули навстречу немцам. И у тех и удругих автоматы искрились, рты в крике пооткрывались, поднялся такой рёв! Бежали навстречу, стреляли, и тут же все, кто были впереди, падали. Кто как: кто на бок, кто на живот, кто на спину, кому прямо в голову попадали… Падали, изгибались, кровь лили. Жители сами не понимали, что происходит. Убегали, слезали с машин, прятались. Настя же уже к этому времени лежала на животе, прижавшись к земле и закрыв голову руками. Хотелось ей и вздохнуть лишний раз, потому что уже не могла — задыхалась. А не получалось у нее. Вдыхаешь, и воздух как будто лишний, как будто разорвет сейчас изнутри. Но рвало всех на части только снаружи. Земля уходила из-под ног, а всё, что было на ней, смешивалось в одну кучу, переворачивалось, летало вверх тормашками и проваливалось неизвестно куда. Нависшее небо со своими свинцовыми облаками тянулось вниз и хотело раздавить и разорвать на кусочки всех, кто находился на зыбкой поверхности. Всюду поднимались столбы дыма, грязи, перед которыми несколько секунд назад на этом же месте пробегали люди, теперь уже мертвые, расчлененые. Вой и свист бомб, которые скидывали самолёты; огонь и искры; пролетающие мимо бешеные пули; русская речь, немецкая речь; вопли и стоны со всех сторон: раненные, умирающие, мертвые, паника… Настин живот прирос к земле, которая продолжала куда-то проваливаться и тянуть всех в бездну. Казалось, что люди (именно люди, а не фашисты) уже не разбирались, где свои, а где враги. Казалось, что это смертельное побоище никогда не кончится. Казалось, что умрут все без исключения, и что последнюю пулю выжившие получат с небес, как благодать от Бога. Чтобы больше никому и никогда не видеть этих ужасов. Никому и никогда… Ползти! Надо ползти! Надо! Надо помочь! Надо бежать!       Настя немного подняла голову и увидела справа от себя лицо одного из солдат, провожавших ее. Дыхание девушки замерло, но возобновилось вновь, когда она увидела на груди немца кровавую рану — мертв. Настя не понимала, что делает, но она начала трясущимися руками кое-как снимать с него каску. Еле надев эту тяжёлую железяку себе на голову, девушка начала ползти к какому-то дому, цепляясь руками впереди и двигая и без того травмированными ногами, которые вновь царапались камнями и осколками. Ей было тяжело — тело болело в сто раз сильнее. Но она хотела жить. Жить.       Часто останавливаясь и поджимая голову, она всё-таки доползла до стены кирпичного дома. Теперь ее целью была другая кирпичная стена. Тут огонь был немного потише, чем около виселиц. Полусогнувшись Настя быстрой рысцой продвигалась все дальше и дальше. Она увидела дом, от которого осталась жалкая половина, и немедленно забежала туда, прижавшись к одному из углов, чтобы перевести дух. Девушка решила, что медлить нельзя, поэтому надо бежать вперёд. Может, и во время боя ее тихая улица была потише? Немного отдышавшись, Настя выглядывала из-под козырька каски, которая была больше ее головы и немного закрывала глаза. Дождавшись удачного момента, она рванула в другую сторону от поля боя на параллельную, нужную ей улицу. Туда же и пытались спрятаться мирные жители, если какой-то немец, не имея времени, не мог их расстрелять.       Тут была сторона немцев. Надо ее как-то перебежать, чтобы оказаться у русских, которые и держали нужный Насте дом. Перескакивая от дома к дому и постоянно оглядываясь, Настя продолжала перемещаться. Противный свист, который от высокого звука медленно переползал к низкому, охватывал и резал небо, пока не оказывался на земле и не трещал, как гром. Красноармейцы и партизаны продолжали наступление и шли навстречу жителям. Главная особенность: у русских были танки. Да, у немцев этого не хватало, но зато люфтваффе прекрасно справлялись со своей работой: бомбить и стрелять с воздуха этими отрывистыми жёлтыми линиями. Где зенитки? Сбить лётчика немедленно!       А вот и русские: бесстрашные бойцы, бегущие вперёд! Теперь они бежали в противоложную сторону от Насти. Тут пули были редки, и девушка сняла эту противную каску, бросив ее в лужу. Впереди были какие-то люди, тоже свои.       — Перебинтуй меня скорее, Женька! Быстрее, быстрее! — подгонял солдат одну из медсестер.       Настя пересекла их, как из-за ее спины раздалось:«Чаго бяжыш, дурніца? (Куда бежишь, дура?)»

***

      «…ВСЕ, ЧТО РОДИНОЙ МЫ ЗОВЕМ; ЗНАЙ, НИКТО ЕЕ НЕ СПАСЕТ, ЕСЛИ ТЫ ЕЕ НЕ СПАСЕШЬ! ЗНАЙ, НИКТО ЕГО НЕ УБЬЕТ, ЕСЛИ ТЫ ЕГО НЕ УБЬЕШЬ!»       Голос срывался, и Настя порой переходила на крик. Из ее глаз выкатывались слезы. Из окна она не видела поле боя, но была уверена, что они выиграют, они победят. Пот, который к себе словно приманил грязь и пыль, тек ручьем, а слова порой забывались, но тут же опять всплывали в памяти. Если девушка хоть отдаленно слышала свой голос, раздающийся на весь городок, то, значит, все работало. Этот громкоговоритель не разбомбили, нет… Словно, оставили специально для нее. Опять этот противный свист, да что ты бу…       Все мигом перевернулось, зажалось, исчезло. Обессиленная девушка вздохнула в последний раз и окончательно потерялась под завалинами.

***

      — Жива?       — Жива.       Две девушки с белыми повязками, на которых был красный плюс и которые обхватывали их левое предплечье, предстали перед Настей. Она не понимала, что происходило и что это было. Все смутно препоминалось и расплывалось, а пульсирующая кровь в висках и вовсе уничтожала любые мысли.       — Усё нармальна? (Всё нормально?) — спросила белокурая женщина, сидевшая справа от девушки.       — Нармальна (Нормально), — отвечала Настя. — Зараз ўсё пройдзе (Сейчас все пройдёт). Што адбылося? (Что произошло?)       — Бомбы, — поясняла хмурая женщина слева, которая уже встала с корточек. — Мы знайшлі цябе пад развалінамі (Мы нашли тебя под развалинами). А я казала, ня бяжы! (А я говорила, не беги!)       Девушка кратко рассмеялась, сама не зная, почему. Шок, потрясение — вот, наверное, почему.       — Мы своечасова падышлі (Мы вовремя подошли), — вновь продолжала говорить белокурая медсестра на белорусском, родном языке Насти. — Усё ўжо скончылася (Всё уже закончилось).       Блондинка светло улыбнулась, а девушка ей кивнула в знак благодарности и в ответ на улыбку. Ее подруги уже не было рядом. Медсестра встала и пошла дальше помогать раненным.       Настя огляделась вокруг: некоторые дома изменились до неузнаваемости. Она, оперевшись руками о клочья разорванных стен, встала, и из ее губ вырвался стон мучительной боли. Выпрямившись и морщась из-за покалеченной спины, девушка смогла осмотреть все подробнее. Горы… Горы трупов! Десятки человек! И немцы, и русские, и солдаты, и мирные жители — горы… На фоне разрушенных зданий и трупов сидели на чем попало обычные люди, а неподалеку находились солдаты, где фронтовой повар уже что-то варил в огромном чане. Настя сдержала рвотный рефлекс. Как среди всего этого можно есть?! Как?! Медсестры помогали раненным и пытались помочь всем, чем только могли и кому только могли. Но помощь тут нужна была совсем другая. Все было бы немного лучше, если бы не стоны отчаяния и люди, разрывающиеся в своём рыдании и своих криках. Кто-то сегодня потерял все самое дорогое, что только у него есть. Настя их понимала: она тоже осталась совсем-совсем одна ещё в начале войны. Душераздирающие крики рвали изнутри горло жителей. Мужчины стояли, опустив голову и, у кого были, сняв головные уборы и прижав их одной рукой к груди; кто-то из них ронял свои горячие редкие слезы на землю, пропитанную кровью. Женщины и дети не знали, куда деться от этого горя, они переживали эту потерю особо тяжело. Одни пытались «выкричать» свою боль, но это едва ли получалось. Другие пребывали в таком шоке, что сидели то ли бледные, то ли посиневшие, смотря куда-то вперёд с открытым ртом и неморгающими стеклянными глазами. Ничто не могло хоть как-то приглушить их боль и восполнить эту утрату. Ничто и никто.       Настя, хромая на правую ногу, сделала несколько шагов к такой группе людей.       — Товарищи! — неожиданно для самой себя произнесла она и зачем-то вытянула руки вперёд.       Большинство людей к ней обернулось, а девушка взглянула в их глаза. Позже Настя поняла, что лучше бы этого не делала… Не смотрела в глаза. Несколько помедлив, она поняла, что творит глупость и сложила руки в замок, прижав их к груди. Девушка опустила свои глаза, но перед ними смутно возникали другие, которые она видела пару секунд назад. Люди уже давно повернулись обратно. Через минуту Настя опять произнесла полушопотом:       — Товарищи… — она окинула взглядом мертвых людей. — Мы не забудем ваш подвиг.       На этот раз никто и не обратил на нее внимания, но девушке было нужно как раз именно это. Именно так… Она ещё раз обвела своим взглядом горизонт. Знакомая тощая фигурка сидела не совсем далеко. Она, согнув колени, сев на пятки и сгорбившись, сидела на развалинах и держала окровавленную мертвую женщину на своих руках, крича, стоная и прижимая свои дрожащие губы ко лбу мертвого человека. Он обнял ее ещё сильнее и продолжал кричать, прильнув к этой бездыханной женской груди. Никита рыдал:       — МАМА!!! МАМА!!!