"Кто я?"

      — Ты все там? Давай быстрее, что ли! — кричала Настя из коридора, торопливо завязывая косынку на своём затылке.       С кухни раздалось негромкое и недовольное:«Угу.»       — Угу. Я тебе сейчас дам, угу. Трава сама себя не скосит, — произнесла девушка, уставив руки в бока и повернувшись в сторону кухни.       — Бегу! — выкрикнул Никита с полным ртом, при этом пытаясь засунуть к себе в карман ломтик хлеба.       — На вечер нам оставь, балда, — осудила его Настя, когда мальчишка подошёл к ней поближе. — Эх, ты! — и она легонько дала ему подзатыльник.       Никита странно улыбнулся, посмотрев на девушку. С этой же ехидной улыбочкой он произнес:«Фашист!» — и сразу же выбежал на улицу. Настя рванула за ним, думая:«Ох, оддеру его! Ох, отхлестаю!»       — Бей фашиста! — смеялся Никита на всю улицу, но позже опомнился. — А дверь? Кто ее за тобой, Гитлер закроет?       — Было бы ещё что воровать, — усмехнулась девушка, но всё-таки полезла рукой под крыльцо, где ребята договорились прятать ключ.       Дверь закрылась, а в доме наступила тишина…

***

      После того рокового дня, после того боя прошло около двух недель. Тогда, среди развалин, среди горя, среди ручьев слез и крови, Настя осторожно подошла к Никите и опустилась рядом с ним, положив ему руку на плечо. Мальчишка, выпустив из объятий мертвое тело своей матери, уткнулся своим грязным мокреньким лицом в шею девушки и, обвив ее руками как маленький ребенок, начал всхлипывать и рыдать, тихо постанывая. Настя не забудет, как он, оставшись наедине со своим горем, горячим дыханием и вздрагивающими плечами, сидел на развалинах собственного дома перед трупом самого дорогого ему человека и цеплялся за девушку, как за последнюю надежду, как за спасательный плот; словно майский жук на веточке, которая повисла над водой.       Чудом и только чудом уцелел дом Светланы. Один из друзей Никиты, Дима, мальчишка помладше, объяснил это тем, что «дом находится в начале города, а бой шел в центре». Тело самой хозяйки ребята так и не нашли, а уже надумали похоронить рядом с ее мужем на местном кладбище. Дом по документам достался Никите. Его мама была, по видимому, женщиной рассудительной и все важные бумаги положила к себе во внутренний карман. На место немецкой комендатуры теперь пришла советская регистратура. Времени было мало, да и работать никто особо не желал, поэтому восстанавливали утерянные документы так, как могли. Спрашивали имя, дату рождения, родителей и прочие очень важные сведения; а уж правду ты им говоришь или нет — это одному Богу известно, пожалуй. Так и достался им дом. Никита оказался хоть и дальним, но единственным родственником покойной Светланы — внучатым племянником. Он объяснил, что его дедушка был старшим братом женщины и что он даже отдал свою половину дома любимой сестре ещё задолго до войны. Многих смутило, что Никите было всего четырнадцать лет, на что он сказал, представляя Настю, о том, якобы это его троюродная родственница, и ей восемнадцать лет. Девушка, в свою же очередь, по инициативе командира партизанского отряда, была теперь не предателем, а тем, кто осуществлял шпионаж. Тут же отношение местных жителей к ней переменилось. Они убедились в ее благих намерениях, а также знании немецкого языка, когда Кёлера умудрились взять в плен. Долго его упрашивали, на что он либо молчал, либо отвечал слишком резко — не раскололся, гад. В итоге его расстреляли. Кто-то из красноармейцев тогда спросил у толпы:«Что делать-то с ним будем?» Владимир, командир партизанского отряда, сразу же махнул рукой и, поморщившись, грозно дал указание:«Стреляй!» Тогда же эта глыба — это прочное и стойкое, но с тем же вместе паршивое и безобразное тело немца рухнуло, точно так, как всего каких-то несколько минут назад рушились судьбы людей. Настя не отвела глаза — нет. Она смотрела на все это: на то, как множество пуль проткнули его, и ненавистный фриц оказался побежден. Она подошла и, своей, казалось бы хрупкой покалеченной ногой, со всей силы размахнулась и пнула немца в бок. Он продолжал ещё тяжело дышать и непонятно дрожать. В тот момент немец еле-еле повернул свою голову и посмотрел прямо в глаза девушке. В его лице было какое-то сожаление и даже, вполне возможно, мольба. Но только о чем — неизвестно. В следующую секунду его тело перестало трястись, а глаза уткнулись в одну точку и больше никогда не моргали. Тогда равнодушное лицо Насти озарилось злобной улыбкой, отчего ее потом воротило некоторое время.       Никита же вовсе после того дня не пил, не ел и не спал. Он сидел весь бледный, заплаканный, обхватив свою голову руками, один в запертой изнутри комнате. Солдаты и бойцы решили ненадолго остановиться в городке, где ряды партизан пополнились. Никита выходил из комнаты только для того, чтобы в очередной раз на улице города найти Владимира и ещё раз просить у него разрешения отправиться с ними.       — Нет, — отвечал мужчина. — Нам нужны бойцы. А ты посмотри на себя: какой из тебя боец? Бледный, тощий, хилый. Нет уж. Оставайся тут и помогай бабам. Они, бедные, больше нас порой мучаются.       После таких слов мальчишке становилось ещё хуже, и он вовсе перестал выходить из комнаты, пока отряды полностью не ушли. По началу второй недели он редко бывал дома и все сидел около братской могилы. Ни с кем из своих товарищей он не бегал и не гулял по дворам, ни на кого не смотрел и мало разговаривал (только тихо и нехотя мямлил, когда его о чем-то спрашивали). Он говорил лишь о том, что когда-то точно попадет на фронт и отомстит за всю свою семью и за все его несчастья. Он засыпал с этой мыслью и мечтал о том, как огонь из его пулемета будет дырявить тело фашистов, и те, под этим обстрелом, будут падать, словно поломанные спички. Он даже воображал:«Эта пуля будет самая длинная, крупная и огромная; она за мою маму. Следующие две будут такие же: это за отца и остальных родственников. Другие пули будут поменьше, но их будет много-много: за каждого убитого и раненного советского человека.»       В итоге город заработал в том режиме, в котором и пребывал до оккупации. Настя и Никита подружились и полюбили друг друга, как любят друг друга брат с сестрой. Каждое утро все собирались на сенокос. Никита по обычаю что-то запихивал в карман, чтобы украдкой поделиться с Настей, когда они позволяли себе передохнуть несколько минут. Есть было абсолютно нечего. Видимо, Светлана, пытаясь угодить немцу, отдавала ему абсолютно все, что умудрялась достать. Однако каждому жителю города давали по триста грамм черного невкусного хлеба, в котором, похоже, не было ни капли пшеницы. Благо, за такой труд ребятам выдавали немного гречки и муки, а один раз дали и кусочек мыла. К вечеру оба валились с ног, но были ещё дела. Настя и Никита ходили в лес, где она собирала хворост, а он лекарственные травы, сверяясь с картинками в научной лечебной книжке. Приходили они домой поздно вечером и спали, как убитые. Разбитое окно в настиной комнате они пока ничем не прикрыли. «Да и зачем? Лето же,» — рассуждала она. Один раз всю молодежь отправили рубить деревья, чтобы у каждого в городе были дрова. Работа эта была немного тяжелее, чем на сенокосе, но Насте она нравилась больше. Замахнулся раз, замахнулся два, ударил посильнее — и готово. А с косой она совершенно не умела управляться, поэтому в первый день не раз порезала себе лодыжку на левой ноге. На второй же день работы ей вручили серп, что нравилось девушке больше. Все равно за вырубку леса выдавали больше крупы: не только гречки, но и, бывало, овес или пшено. Они были немного подороже, поэтому иногда эти крупы приходилось обменивать на несколько куриных яиц. Так же у Светланы, оказывается, неподалеку от дома был огород, но полностью запущенный. Было там совсем немного картошки, но, самое главное, были лук, морковь и репа. Настя иногда варила суп или похлёбку из этой ботвы на завтрак.       В первые дни ребята предлагали кому-нибудь поселиться у себя дома, так как он был достаточно просторным. Однако местные жители все время вертели головой из стороны в сторону.       Иногда приходилось, конечно, и яблоки из чужого сада подворовывать. Один раз Никиту заметила какая-то старушка за этим делом и уж больно по-молодецки побежала за ним, размахивая своей клюшкой в разные стороны, неприлично и громко бранясь. В итоге каждый житель к вечеру уже знал, какой всё-таки «хулиганьё этот сын Люськин», и что его следовало бы «кнутом до крови расхреначить». Пошумела-пошумела эта бабушка и успокоилась. Теперь целыми днями до самого позднего вечера, как по графику, сидит под своей яблоней.       Один раз Никита, ища очередной раз сад, который бы стал жертвой его воровства, нашел деньги на дороге. Целых тридцать два рубля. Ребята немедленно пошли на рынок и купили себе немного еды, обеспечив себя минимум на такие же две недели. Случалось так, что какая-нибудь женщина, содержащая коров, отдавала по литру молока даром, объясняя это тем, что жители добывают сено для ее животных, и что ей попросту некуда девать свои запасы.       Настя же, вспомнив то, чему ее учила одна из бабушек, пыталась шить, вязать и вышивать. На другом краю города жила портниха, и, если у девушки что-то не получалось, она шла за совету к профессионалу. Особенно ей нравилось вышивать крестиком, потому что это ее успокаивало. Город постепенно восстанавливался.

***

      Настя проснулась из-за чьего-то пения. Никита так и визжал на весь дом. Казалось, за несколько последних дней он совсем забыл о том, что такое горе и беда. Как-то раз он сказал Насте:«Надо жить! Надо ради них жить и радоваться!» С тех пор мрачного и хмурого мальчишку как будто вернули на его прежнее место.

«Табе мацi гаварыла, Каб казака не любiла, Раз, два (Тебе мать говорила, Чтобы казака не любила, Раз, два). Табе мацi прыказала, Каб з казакам не гуляла, Раз, два. (Тебе мать приказала, Чтобы с казаками не гуляла, Раз, два).»

      Настя едва сдерживала смех. Она присела на кровать и ещё прислушалась. Ей, правда, нравилось такое начало дня.

«Ехаў казк на нявесту, Пад капытам камень треснуў, Раз, два. (Ехал казак к невесте, Под копытом камень треснул, Раз, два).»

      Девушка подошла поближе к двери своей комнаты. Пение раздавалось из коридора, приблизительно из того места, куда недавно ребята сообразили повесить зеркало. Настя открыла рот и начала кричать, а не петь:

«У зялёную дуброву Выйду к мiламу сваёму (В зелёную дубраву Выйду к милому своему)»

      — Раз, два, — весело воскликнула она, выпрыгивая в коридор, но в следующую секунду чуть не упала со смеху.       Никита, чье лицо, руки и шея были в каких-то мелких точках, стоял с недоуменным видом и держал в одной ладони небольшой пузырек, а в другой — огрубевшую старую тонкую кисточку.       — Что… что… что с тобой? — заливаясь смехом, отрывисто говорила Настя. Ей не хватало воздуха.       — Смейся давай громче, чтобы заметил кто-нибудь, — уже с улыбкой на лице говорил мальчишка.       — А мы что, прячемся от кого-то, что ли? — поинтересовалась его собеседница, когда немного успокоилась.       — Ясное дело, что прячемся. Я вот как придумал интересно: чтобы на сенокос не идти, давай скажем, что ветрянкой заболели, и нам плохо.       Настя не поверила своим ушам и посмотрела на Никиту, как на сумасшедшего. Но он был совершенно серьёзен с ней. Но как это так? Пропустить сенокос и кого-то обманывать? А как же всё, что они делают? Все это? Все, что для фронта? Все, что для фронта, все для Победы?       — Ну-у-у… Я не знаю, — замялась девушка.       — Смелее, — уверенно произнес паренёк. — Нам можно денёк пожить для себя, в конце-то концов? Один выходной. С пользой для себя, — тут он вновь повернулся к зеркалу, думая, куда бы ещё для убедительности поставить зелёную точку. — Я сегодня хотел пойти к Ка… Косте.       — Кому-кому? — прищурилась Настя.       — Косте.       — Разве к Косте?       — Косте, — повторил Никита и поджал губы. — Я хотел пойти в лес, собирать чернику, чтобы потом продать кое-кому.       — Кому это?       — Тому, кто в достатке.       — Какой достаток? — Настя удивилась не на шутку. — Война! Сейчас единственный достаток — это с голоду не помереть.       — Нет, есть тут зажравшиеся, — возразил мальчишка. — Ну что же, ты со мной?       Настя подумала, побегала глазами по комнате, а потом махнула рукой и сказала:«А, пожалуй, с тобой!» Никита тут же улыбнулся во весь рот.

***

      Уже через несколько минут ребята, нагрев градусники, побежали в медпункт. На улице почти никого не было в такую рань, но в «лечебнице» (как называл ее Никита) всегда кто-то находился из докторов или медсестер. Ребята ещё додумались как-то нагреть себе лоб, притворяясь, что смахивают пот со лба платком, но на самом деле намочили его горячей водой. Однако она стремительно остывала, и это послужило поводом для переживаний.       В медпункте оказалась медсестра. Увидев Настю и Никиту, полностью разукрашенных зелёнкой, она немного удивилась.       — Разве вы в раннем детстве не болели ветрянкой?       — Нет-нет, ни в коем случае, — отвечал Никита, а Настя сидела рядом с ним и кивала головой. — Нас даже в церковь хотели отвести. Думали, что в нас черти вселились.       Настя, только что мотая головой вперед-назвд, остановилась и бросила недоуменный взгляд на Никиту, который не сводил своих глаз с медсестры, чтобы убедить ее в правдивости своих слов. «Что за бред он несёт? — думала Настя. — Может, он правда болен?»

***

      Через полчаса они шли вглубь леса с плетёными корзинками. Комары налетели моментально и тут же начали нападать на ребят, которые то садились, то вставали, собирая небольшие темно-синие ягодки с маленьких кустарников, которые находились в тени. Никита все время возмущался: то ему ягод мало, то корзинка неудобная, то не найдет кусты никак. Насте же это, наоборот, очень нравилось, если она не обращала внимания на насекомых. Дела у нее тут же пошли на ура. Они очень долго были в этом лесу и заканчивали только тогда, когда наступили сумерки.       — Собираю-собираю, — начал Никита. — А что-то никак не собирается.       Он в очередной раз нагнулся, тяжело выдохнув, но тут же встал, держась за правую руку.       — Ай! Тьфу ты! Сгинь, нечистая сила!       — Чего там у тебя? — встала на ноги Настя и схватилась за спину, которая затекла за время длительного сидения на корточках.       — Ничего, — отмахнулся мальчишка. — Так, комарьё.       Они шли обратно уже по другой дороге, усыпанной песком, который успел нагреться за день. Хорошо, что жара к этому времени спала. Настя смогла набрать почти целую корзинку, а Никита только половину. Он срывал по дороге полевые цветы и, внимательно разглядев их, клал в корзину.       — Это травы лекарственные, — сразу сказал он.       Настя кивнула головой и продолжала идти, стараясь ни о чем не думать. Когда ребята дошли до города и приближались к своей тихой улице, то они вдруг услышали музыку. Это была гармонь. Подойдя ближе, они увидели, как один мужчина с очень добрым лицом, играл на ней, а дети и взрослые кружили рядом и танцевали. Увидев людей в зелёных точках, взрослые громко рассмеялись, а дети с некой игривостью и добрым подразниваем бегали от «больных». Ночная темнота уже тогда начала сгущаться, и к городу приближались те, кто весь день проработал в поле. Вскоре и они присоединились к этому малому празднеству, а Никита, сказав, что пошел повидаться к Косте, ускользнул в толпу. Настя сразу же начала разыскивать его среди людей — так она привыкла к нему, прямо как к своему младшему брату. Тут она мельком смогла разглядеть его. Настя видела, как мальчишка, вытянув губы, подался вперёд и тут же помчался назад, откуда и прибежал. Настя вскоре тоже вернулась на прежнее место, но искала глазами того, к кому же так рвался Никита. Девушке было очень-очень интересно… Паренёк оказался рядом с Настей через мгновенье, но она все-таки смогла разглядеть в толпе темноволосую миловидную девочку с букетом полевых цветов в руке; она держалась за щеку и, улыбаясь, провожая Никиту взглядом.       — Ну что, домой! — тут же встрепенулся мальчишка.       На его щеках выступил лёгкий румянец. Девушка тут же обо всём догадалась и молча кивнула, искренне радуясь за Никиту.

***

      Ночью Настя услышала какой-то грохот, поэтому сразу же вскочила с кровати. Никиты не было дома. Девушка не находила себе места. Она, просто не зная, что делать, на всякий случай взяла нож, накинула на себя шаль, которую нашла совсем недавно и вышла на крыльцо. Так она простояла, пока на улице полностью не посветлело. Ей не спалось, потому что она очень переживала за Никиту. Настя чуть не упала с перил, сидя на них; ее всю искусали комары — было плохо. Вскоре стало совсем светло, как днём, закукарекали петухи. Настя увидела, как мимо прошли косцы. Делать было нечего: пришлось взять серп в руки и идти на жатву. Хоть вся в зелёнке и в тревоге, но пришлось.       Кто-то, идущий впереди, начал напевать песню, а остальные стали подхватывать. Насте не хотелось подпевать; у нее просто-напросто не было настроения и желания. Навстречу им бежал мужчина, весь в рваных грязных лохмотьях. Паника вселилась в его душу и тело: лицо искривилось в ужасе, глаза были на выкате, а ноги и вовсе не слушались. «Пьяный, что ли?» — успела подумать Настя. Мужчина бежал навстречу работникам и кричал, что было мочи:       — Немцы!