"Кто я?"

      Настю как будто парализовало. Она не верила, что сейчас это произойдет снова. Девушка хотела убежать, и нарастающая тревога в ее голове пыталась сказать то же самое, но тело стало чужим. Оно не слушалось, а имело лишь одно желание — упасть. Может быть и с пулей в груди, но упасть. Лечь и не вставать. Спать долго.       Все давно разбежались с криками, кроме Насти и ещё одной женщины. Та лишь многозначительно кивала головой, нахмурившись. Они переглянулись. Обе сейчас понимали друг друга, как никогда лучше. Издалека раздался рев мотоциклов, и звук чего-то тяжеленного, медленно ползущего, но грозного. Это что-то так и давило не только на слух, но и все на своём пути. Неизвестная женщина и Настя, как по команде, разбежались в разные стороны. Леденящий страх ужасно сжимал грудь и не давал спокойно дышать. Настя помчалась в сторону дома машинально; она ещё ни о чем не успела подумать. Дверь за собой девушка не закрыла, когда уходила, но сейчас трясущимися руками искала ключ под крыльцом. Взяв его в ладони, которые беспрерывно дрожали, она выронила ключ прямо на траву. Что-либо делала сейчас не она, а лишь инстинкт самосохранения. Настя бросилась на колени, панически ощупывая траву и от бешенства вырывая целые кучи прямо с корнями и землёй. Наконец, ключ нашелся и девушка быстро зашла в дом, заперевшись изнутри.       Снаружи раздались звуки выстрелов, и новая волна паники вновь накрыла Настю с головой. «Что мне делать, что мне делать?» — в ее голове заседал этот вопрос. Все происходило очень быстро, непонятно и смазано, как будто в тумане. Девушка, не помня себя, побежала куда-то в сторону кухни, но тут же споткнулась о собственную ногу и рухнула на твердый пол. Ноги, которые за две недели не смогли отойти от побоев Кёлера и ежедневного сенокоса, вновь заболели. Настя быстро встала и побежала дальше. Открыв скудную раковину, где тонкой струйкой текла холодная вода, девушка быстро начала набирать жидкость в руки. Кое-как собрав целые ладони, она сполоснула лицо грязными от земли и поисков ключа руками.       Ее прерывистое и глубокое дыхание теперь давали место негромким всхлипываниям. Опомниться, казалось бы, можно было только после ледяной воды, но и она не помогла. У Насти начиналась истерика, которую она с трудом сдерживала. До нее дошли звуки ударов по дереву. Кто-то напористо и уверенно стучал в дверь, не желая этого прекращать. Послышались мужские голоса, хоть и на таком далеком расстоянии. Настя не могла их разобрать и, выключив воду, выбежала на кухню. Прятаться было бесполезно. Да и тем более: вдруг это был кто-то из местных, которым была нужна помощь. Настя встала в дверном проеме кухни.       Удары прекратились. Девушка облегчённо выдохнула и хотела уже сделать шаг, как вдруг стучание возобновилось с новой силой. Оно стало не таким, каким было до этого. «ОНИ ЛОМАЮТ ДВЕРЬ!» — только и успела подумать про себя Настя, как было уже поздно. После сильного грохота, девушка четко расслышала слова, произнесенные уже в коридоре.       — О! Ich danke, Erich (О! Благодарю, Эрих), — воскликнул немец, перешагнув через порог.       В коридоре послышался сильный выдох и шаги. Точно не один человек. Но и не пятеро. Настя и ее новые жители не могли видеть друг друга из-за лестницы, которая закрывала обзор и на входную и на кухонную дверь. Тот самый голос неприятно произнес на ломанном русском языке:       — Кто-нибудь! Где? Где?! — весело-превесело продолжал немец.       Он сделал шаг вперёд и повернул свою голову в сторону кухни.       — А! Вольф! Коммт цу мир! — сказал он, рукой подзывая своего товарища. — Я нашоль Вас! — обратился он к Насте и улыбнулся.       Та несмело кивнула головой. Их было двое. Тот, что говорил на русском, был немного выше среднего роста, подтянутый, с хитрыми зеленющими глазами и тонкими чертами лица: с высоким лбом, немного заострённым носом, чуть широким ртом и тонкими губами — в целом, он был очень хорош и чем-то напоминал лисицу. Его светло-каштановые волосы с пробором на левой стороне были немного взъерошены и, видимо, стриглись как попало и чем попало на фронте. Если бы поближе к нему приглядеться, то на правой щеке можно было заметить небольшой и неглубокий шрам, который потихоньку поднимался, когда немец задумывал улыбаться — а это он очень любил. Руки его были в чем-то испачканы: в черном и непонятном веществе. Даже в трех-четырех метрах от него сильно пахло бензином.       На шее блестел ненавистный крест. Но форма этого солдата отличалась от той, что носил Кёлер. У той падлы она была типичной: серо-зеленой, мундиром, который был немного длиннее, а ещё на голове он носил фуражку. У этого же форма была немного другой: полностью черной, с мундиром немного покороче, ремнем, затянутым как можно выше, и в который немец положил свою треугольную пилотку, которую обычно он любил одевать набок, где она закрывала пробор его волос, ещё один крест висел под ребрами на левой стороне (вот ведь, почти под сердцем хранят), а брюки были не заправлены в сапоги, а выправлены оттуда, потому что это, скорее всего, были больше ботинки, в которые что-то заправить было проблемой.       Его, по видимому, друг (кажется, Вольф; так он его называл) был достаточно крупным, несмотря на то, что немного сутулился: был большим и в ширину и в длину. Его круглое лицо и плавные черты лица становились до жути еще мягче из-за круглых очков, которые он непрерывно носил. Вся же его физиономия выражала полное спокойствие: полуопущенные веки, неторопливый взгляд и, как может сначала показаться, поджатые в презрительной ухмылке губы. Одет он был странно: одновременно и что-то похожее на военную форму, и на обычную одежду. На левом предплечье его была повязка, но не красная, с белым кругом и черной свастикой, а белой с красным плюсом — точно таким же, как и у советских медсестер. На его сумке также красовался плюс, разве что побольше.       Настя перед ними стояла, как провинившийся ребенок перед своими родителями. Она была одета точно так же, как и проходила всю войну: платье и ботинки. Просто-напросто остальная одежда была в стирке, а из-за сенокоса ее некогда было постирать. Девушка едва дышала, бросая неловкие взгляды то на одного, то на другого. Военный врач, Вольф, больше заинтересовался домом, нежели его жильцами, но зато второй, которому на вид было около двадцати двух-трёх лет, пялился на Настю в упор.       — Добрый утра! — весело продолжал он. — Мы не мешать вам?       — Н-нет, — осторожно и тихо проговорила девушка.       — Просить вас, не бояться. Кайне ангст! — вскрикнул он, разведя руки в стороны и подойдя на несколько шагов ближе к девушке. Он упёр руки в бока и слегка засмеялся, продолжая разглядывать Настю. — Как вас звать?       — Настя, — немного поуверенней ответила она.       — А! Настья! Ну, Настья, мы ваш гаст… Гм… Гость… Нихьт, простить! — тут он тихо засмеялся, обнажив свои ровные зубы. — Гости! — воскликнул немец, видимо, вспомнив слово.       Настя каждый раз вздрагивала, когда этот фриц повышал свой голос.       — Дас ист, — продолжил он, повернувшись к своему товарищу и показывая на него правой рукой, — Вольф.       Впервые врач посмотрел на Настю и кратко ей кивнул. Она же почувствовала, как у нее дрожали колени, но тоже начала усиленно кивать головой. Немец в черной форме продолжал пристально рассматривать девушку, следя за ее малейшим движением. Настя стояла, опустив глаза вниз.       Позже рука немца оказалась на его груди, и он представился сам:       — Аугуст.       Настя нахмурилась, посмотрела на него и переспросила:       — Август?       — Гут. Афгуст.       Его акцент очень выражался, и, казалось бы, если бы Август начал говорить на русском языке очень быстро, то его речь была бы просто непонятной. Вольф медленно подошёл ближе и перешагнул за порог кухни, прижав Настю к косяку двери.       — Извинять мой друг. Он не говорить ауф русский, — тихо сказал Август, приблизившись к лицу девушки, но тут же отстранился от нее и сказал следующие слова громче. — Мы очень уставать. Битте, дать нам есть.       Настя стояла, как вкопанная, и немец, заметив это, показал что-то вроде того, как зачерпывает ложкой и до сих пор объяснял:«Эссен. Есть. Еда.» Девушка опять начала кивать головой и, пройдя на кухню, думала, чем же она накормит своих постояльцев. Через несколько десятков минут их трапеза была готова: овес, сваренный на молоке, мятый творог с сахаром, несколько сваренных клубней картошки, четыре пирога с щавелем (тесто, правда, у вышло плохое, и даже пироги сами по себе немного подгорели) и кринка молока. Настя сама удивилась, как она смогла накрыть такой стол. Помогла ей лишь природа, продукты, купленные на найденные деньги, а также женщина, которой некуда было девать молоко. Девушка, обеспечив такой поздний завтрак, поспешила бы уже уйти, но вдруг услышала тот самый голос из-за своей спины:       — Куда вы?       Настя быстро развернулась и заметила на себе взгляд Августа, а тем временем Вольф продолжал набивать свой желудок (чем-то он напоминал Кёлера).       — Мне надо идти, — как можно уверенней отвечала она. — Дела.       — Де-ла, — членораздельно повторил немец. — Дела ждать. Поесть.       Настя смотрела на фрица с непониманием и только хлопала глазами. Тот лишь еле заметно улыбнулся и опять начал разъяснять:       — Вы есть. Садиться за стол, — Август показал рукой на то самое место, где всегда сидела Настя.       То самое место, где она должна была сидеть наискось относительно немцев. Девушке ужасно хотелось есть. В том-то и дело, что она хотела как можно быстрее уйти, чтобы не глотать слюни, смотря на них. Ну, а ещё ей было неприятно…       — Нет, — сухо ответила она.       Август немного удивился, и его ровные брови приподнялись. Он приоткрыл рот, тихо вздохнул и продолжил говорить:       — Я приказать вам сесть, — немец это произносил с таким видом, будто у девушки произошло какое-то горе, и он выражает свои соболезнования. — Вы выполнять.       Настя нерешительно подошла к столу и села за скамейку. Вольф на мгновенье перестал жевать и обратил внимание на девушку, но вскоре вернулся к своему занятию. Август было взялся за ложку, но тут же отложил ее, когда взглянул на Настю.       — Почему это вы нихьт эссен?       — Не хочу, — ответила она, сложив руки у себя на коленях в замок и опустив на них глаза.       — Я приказывать, — почти шёпотом повторил фриц.       Девушка оторвала свои глаза от рук, взялась за ложку и нерешительно зачерпнула белоснежный творог. Август все это время смотрел на нее с каким-то изумлением и восхищением, как будто Настя только что совершила какой-нибудь сложный акробатический трюк или сказала что-то ошеломляющее. Немец взял свою ложку только после того, как девушка поднесла свою ко рту.

***

      Настя, просто не зная, что делать и как быть, сразу же после того, как вымыла всю посуду, побежала на улицу. Ей было страшно оставаться дома, но ещё страшней ей становилось, когда она, как только вышла, увидела ту же самую картину, что и во второй день ее проживания здесь. Немцы хозяйничали, как могли: уже ставили какой-то столб в оставленном бомбой углублении в земле; другие что-то все промышляли около колодца и бурно обсуждали, все тыча в разные стороны пальцами; остальные же либо оценивающе разглядывали город, либо просто гуляли, пили и отдыхали. Девушка сама осторожно осмотрелась и немного успокоилась, когда опять увидела белье, загораживающее расстояние между двумя домами. Она быстро двинулась туда, уткнув свои глаза в землю. Дойдя кое-как почти бегом и без приключений, Настя несмело шла, нагибаясь под нависающими простынями, пододеяльниками и ворохом одежды. Откуда так много вещей? То жалуются, что ходить не в чем, то сразу что-то, да отыскали.       Это оказался небольшой дворик, куда шли и местные бабы, и дети-сироты. Прятались. Два двухэтажных дома в форме буквы «Г» (они были поставлены друг к другу симметрично, как бы создавая сверху схему из двух домов: квадрат, но только без дна, которое заменяли веревки), а то самое белье закрывало другую сторону этого «убежища»; дома были параллельны друг другу. Были видны окна нескольких квартир и двери к ним, к которым вели по три небольших кирпичных ступеньки. Здесь стиральные доски, корыта, тазы, табуретки, сломанный велосипед у одной стены и большой ящик у другой, мокрая площадка вымощенная каким-то камнем. В целом расстояние от одного дома до другого составляло семь-восемь метров, а расстояние от веревок до, так сказать, преграды, которая была сделана из «хвостиков» букв «Г», чуточку поменьше.       На секунду работа прекратилась, когда все увидели Настю — не разобрали, кто к ним направлялся. Девушка со всеми поздоровалась, пытаясь улыбаться, но вышло не очень. Тут было человек пятнадцать, не считая детей, и все они женщины, девушки, бабушки. Одни отсиживались, другие стирали, но пытались говорить немного потише. Через минуту все забыли об их посетительнице. Настя увидела Веру, ту самую портниху, к которой часто обращалась за помощью. Она усердно терла какую-то ткань по рябой доске, закатав рукава. Это была достаточно широкоплечая женщина с неимоверной силой. На вид ей можно было дать чуть больше сорока лет, а ещё сразу можно было определить, что она не из тех, кто сразу поддастся панике, чувствам или инстинкту. Вера была женщиной строгой, рассудительной и целеустремленной, а ее выражение лица порой могло кому-то показаться слишком высокомерным. Настя знала о том, что ее старший сын ушел с партизанским отрядом, а вот пятилетняя дочка сидела недалеко от женщины на стуле, поматывая ножками и вертя головой в разные стороны; про ее мужа ничего не было известно. Поговаривали, что он умер ещё до войны — спился. Вера это не восприняла в штыки, но это лишь были услышанные Настей слухи. Девушка неуверенно подошла к ней и поздоровалась.       — Здравствуйте, Вера Андреевна, — тихо произнесла она тонюсеньким голоском.       — А, Настёна, — ответила ей женщина, посмотрев на нее, при этом почесав нос тыльной стороной правой руки. — Здравствуй. Какими судьбами, дорогуша? Что-то не так опять шьётся?       — Нет, я… — и тут она немного задумалась: зачем она пришла сюда, чего хочет? — А вы тут что, работаете?       — Ну так… Кто-то заходит постирать свои вещи, да ещё вот… Эти, — Вера кивнула в сторону улицы. — Тоже требуют в чистоте все содержать-с… А вообще, это чтобы их не видеть.       Настя понимающе кивнула головой.       — А Вам помощь не нужна? — поинтересовалась девушка. — Если тут какая работа есть, я тогда тоже хочу… устроиться. Мне дома с этими тяжко отсиживаться.       — Да всем тяжко! — вдруг прокричала женщина, встряхивающая какую-то тряпку. Она стояла недалеко от собеседниц. — Если хочешь, то к нам иди. Тут не скучно.       — А когда приходить?       Вера немного улыбнулась:       –Когда вздумаешь.       Настя ещё раз кивнула головой и отошла к стене одного дома, в тень. Ей было немного душно, и тяжело дышалось.       — Настёна! — негромко произнес уже обветшалый, немного сиплый женский голос. — Настасья!       Девушка завертела головой. Она увидела старушку, которая сидела у противоположной стены, и смотрела на неё. Настя подошла к ней, и женщина слабо улыбнулась. Тут девушка вспомнила, кто это. Та самая старушка, которая спрятала соль в этот ящик; та самая, что разговаривала тогда со Светланой.       — Здрасьте, — скромно произнесла Настя.       — Да-да, добрый день и всё прочее, — быстро затараторила старушка, что-то доставая у себя из рукава (вечно старушки одеваются не по погоде). — Взгляни-ка.       Это была фотография. Такая жёлтая, выгоревшая и потрёпанная. Настя присмотрелась: какая-то молоденькая и очень хорошая девушка с длинными волосами стояла в однотонном светлом платье на фоне деревьев и держала три тюльпана в левой руке, которые она немного опустила. Настя повернула фотографию и увидела подпись, которая почти стёрлась:«Любимой подруге от Светы,» — и год. — «1892.»        — Это Светка… — печально произнесла старушка. — У меня много ее фотографий. А у нее было много моих.       Женщина тихо вздохнула и протянула руку к фотографии, аккуратно взяв ее и начиная рассматривать. Тут старушка заговорила с ней… С фотографией.       — Эх ты, паразитка, — грустно-прегрустно продолжала она. — И вот не стыдно? Ась? Не стыдно вот тебе оставлять меня тут одну? Ах ты! Наглая твоя рожа. Что ухмыляешься-то? Бросила? Бросила. Ну-ну… Ну-ну… Дура ты, Светка, что оставила нас всех тут помирать, — женщина взяла настину руку и вложила в нее фотографию. — Дура… — она посмотрела на Настю. — Забери-ка себе на память, Настасья. Ты ведь ей сначала не понравилась, а потом она тебя так тут жалела. Стало быть, кого-то она разглядела в тебе и полюбилась ты ей. Храни память о ней, дорогуша. У тебя ведь ничего и нету, а хоть фотография будет. У меня-то их много-много. Да и зачем они мне теперь? Век свой я прожила. Ступай, девочка моя хорошая. Только вот не забудь, о чем я сказала.       Настя почувствовала, как ее глаза наполнились слезами, а старушка все так же вздохнула и опустила голову, потупив свой взгляд. Девушка ничего не сказала, вытерла навернувшиеся слезы и вновь отправилась к Вере.       — Вера Андреевна! А Вы… Вы Никитку моего не видали?       — А как же? — с какой-то даже радостью произнесла та. — Видала вот, ночью. Мне тогда что-то не спалось, и я вышивала, сидя у окна. У меня глаза-то устали, я и давай глядеть в окошко. А у меня ж там медпункт напротив, знаешь же сама. И вот, смотрю: кажется, что кто-то бежит. Я глазами-то поморгала — нет, не мерещится, кто-то, да бежит. Я уж перепугалась, не случилось ли что: пожар там, может, какой или умер кто. Присмотрелась, а ведь Никитка люськин бежит (царствие ей небесное, — тут Вера перекрестилась). Бежит и за руку держится: не помню, то ли за правую, то ли за левую. Ну и вбежал в медпункт. Уж не знаю, что произошло, но оттуда он не вышел. А, может, и вышел — не знай. Я дальше к работе вернулась, вышивать опять взялась.       — Спасибо, — пробормотала Настя и, на свой страх и риск, отправилась вдоль улицы на другой конец города — в медпункт.

***

      В медпункте тоже хозяйничали немцы, но их тут было немного. Форма на них была точно такая же, как на Вольфе, да и они вели себя не шумно. Настя кое-как нашла перепуганную молодую санитарку, которая и сообщила, в какой палате находится Никита. Девушка ее немедленно поблагодарила и, стараясь громко не топать, чтобы не нарушить эту мирную тишину, пошла по коридору с холодными синими стенами. Кое-где висели таблички «Не курить», где некоторые буквы уже стёрлись.       Дойдя до нужной двери, Настя немного помедлила и почему-то обернулась. Никого не было рядом. Она осторожно дернула за ручку, и дверь немного приоткрылась. В палате девушка заметила какое-то движение и пригляделась в эту щель. Никита обнимал ту самую девочку, которой недавно вручил цветы, и что-то тихо шептал ей с некоторой долей сожаления, а она плакала, прижавшись к его груди своей головой. Настя закрыла дверь, решив не мешать им. В коридоре она нашла лавочку и решила подождать, когда же всё-таки Никита освободится. Так прошло пол часа, час, полтора… А девушка все сидела и вздыхала. Ей даже стало немного тошно, и она решила прогуляться вдоль коридора, выбирая ту территорию, на которой бы не оказался немец. И вот, наконец, дверь открылась. Та темноволосая девочка испуганно озиралась по сторонам. У нее были длинные черные волосы и ресницы, темные глаза и такое беленькое худенькое личико — она казалась очень хрупкой. Она выглядела немного помладше Никиты, словно ей было 12 или 13 лет. Настя не знала, как завести с ней разговор: более того, она этого и не хотела совершенно, но язык зашевелился сам.       — Как он там? — обеспокоенно спросила Настя. — Все хорошо? Что с ним?       Девочка посмотрела на нее с недоумением, но тут же опустила свои глаза, и небольшой румянец выступил на ее щеках. Еле открывая рот, запинаясь и стесняясь, она произнесла таким тонким голоском:       — Все хорошо. Ему… ему уже помогли. Он сам расскажет, — затем девочка, которая была хоть и младше, но одного роста с Настей (потому что та была довольно невысокой), подняла свои глаза. — А… А ты? Ты Настя?       — Да, — ответила девушка, схватившись рукой уже за ручку двери.       — Никитка много о тебе хорошего говорил. Ты ему как сестра стала, как семья. Спасибо тебе за это, — девочка немного помедлила и торопливо заговорила. — Мне надо домой, у меня много дел. Пока! — и она легонько побежала по коридору.       Настя опомнилась, завертела головой и крикнула ей вслед:«Стой! Как тебя зовут?» Девочка, не останавливаясь и лишь на мгновенье повернув свою голову, крикнула в ответ:«Катя!» — и скрылась.             — Катя, — в полголоса произнесла Настя и немного задумалась, сама не зная, почему.       Но рука дернула за ручку, и дверь на этот раз открылась нараспашку. Никита с опечаленным видом сидел на краю кровати, но, как только увидел Настю, бросился к ней в объятия.       — Настюха! — радостно крикнул он, как можно сильнее прижимая к себе.       Она лишь тихо засмеялась и похлопала Никиту по спине, прижав его к себе.       — Да-да… Кто ж ещё тебя утешит? — тихо промолвила она, раскачиваясь в его объятиях из стороны в сторону.       — Я знал, что ты обязательно придёшь! — с радостью в голосе крикнул он, выпуская девушку из своих рук. — Идём, присядем. Что это мы тут стоять будем!       Мальчишка сел на кровать, а Настя уместилась на соседней.       — Что случилось? — сразу начала допрашивать она. — Ты посреди ночи убежал. Ничего это мне даже и не объяснил. Да ещё в медпункт! Что произошло?       — Успокойся, все хорошо, — абсолютно спокойно проговорил Никита.       — Да с тобой нервов не запасешься! Что такое-то? — чуть помягче прибавила она.       — Ну это… — мальчишка немного замялся и виновато опустил глаза в пол, понизив голос. — Мы когда чернику собирали, меня… То самое… Это… Змея укусила. Я ещё тогда и сказал «нечистая сила». Я не хотел тебя беспокоить, вот и… Вот и молчал. Думал, что это уж, а вот, видишь, не уж. Гадюка. Ее под травой не видно было.       У Насти раскрылся рот. Она вся залилась краской и очень-очень разозлилась.       — Ах ты собака такая! — и тут она дала ему подзатыльник. — Я, значит, всю ночь на крыльце простояла, промерзла — меня комары уже все попробовать успели — а он-то! Ах ты неблагодарный!       — Вот ещё! — начал было он, надувая губы. — Я, может быть, при смерти, а она меня тут избивает до полусмерти.       — Я тебе сейчас дам «при смерти»! — грозно воскликнула Настя.       В следующую минуту все улеглось как-то само собой, и ребята тихо и спокойно беседовали.       — А Катя тоже ничего не знала? — поинтересовалась девушка.       Никита тут же смутился, опять опустил глаза и моментально вспыхнул.       — Ой-ой! — начала Настя. — А покраснел-то как! Ой, не могу! — и она подавила смешок.       — Катька… Она… — бормотал мальчишка себе под нос, но после сильного выдоха проговорил чуть увереннее. — Она хорошая. Катьку я… Давно я ее люблю. Она мне ещё с начальной школы нравится! — восторженно крикнул он, вскинув голову.       Улыбка сама налезла на лицо Насти.       — Да иди ты! — сказал Никита, заметив это, и тут же рассмеялся.       Так они просидели до самого вечера, говоря о всякой ерунде. Никита что-то спрашивал и про немцев в их доме, но Настя неохотно говорила на эту тему. Ушла она своего названного братца только тогда, когда на захваченной фашистами земле уже начали сгущаться сумерки.       Настя побрела домой, немного успокоившись. Она надеялась, что за пропущенный обед немцы ее не тронут. Этот Август казался не таким жестоким, но вот «приказать» он, видимо, любил. Вольф был каким-то холодным, отстранённым, равнодушным и даже высокомерным. Да-да… Хорошо его Гитлер перевоспитал. Хорошо… Только вот чего они оба добьются с этим воспитанием? Да, ровным-то счётом, ничего. Добьются такой же судьбы, как и Кёлер. Все из них придут к этому моменту. Все… Придут, приедут, приползут. Но всё-таки доберутся, смогут смерть свою отыскать. И подавно.

***

      Когда Настя только перешагнула порог входной двери, то немного удивилась. Крики, бессвязные слова, смех, песни — кому-то было очень весело. Вольф сидел на ступеньках, держа какую-то книгу в руках. Было смешно смотреть на его лицо: такое надменное и немного задумчивое. Наверное, он думает, что умнее и, тем самым, выше всех. Вольф нехотя перевел свои глаза и презрительно осмотрел девушку. Громкие и радостные разговоры на кухне не прекращались. В помещении было несколько человек.       — Аугуст! — окликнул немец, сидящий на ступеньках.       Веселье не прекращалось. Август был слишком увлечен разговором и громко разговаривал, запинаясь и не владея собственным языком:       — Ихь… Ихь ципе унд… — он громко смеялся в перерывах между фразами или судорожно глотал воздух ртом от безудержного смеха. — Унд нихьтс пассирт! — он стукнул рукой по столу и немного отдышался.       Его товарищи захохотали на весь дом. Настя понимала то, о чем он говорит и не желала слушать этот бред.       — Аугуст! — словно тявкнул Вольф. — Дизес медхен хир! Аугуст!       На кухне больше не было смеха Августа, но его друзья что-то бурно еще обсуждали. Голос немца вновь раздался, но уже в коридоре.       — Эрст дан… — смех вновь возобновился. — Эрст дан вурде мир клар! — очень громко выкрикнул он и опять захохотал.       Настя не понимала, что происходит и чувствовала себя немного глупо. Август вышел и встал напротив Насти. Он продолжал тихо смеяться и пытался отогнать от себя такое настроение. Фриц шатался из стороны в сторону и еле стоял на ногах. Его мундир был полностью расстегнут, а на рубашке красовались пятна от того разгульного стола, из-за которого только что вышел немец.       — Ох-ох-ох! — Август пытался сфокусировать свой пьяный блуждающий взгляд на девушке.       Вольф презрительно фыркнул.       — Вы приходить! — продолжал он. — Битте, кровать! — пробормотал Август с каким-то даже испугом. — Стелить! Кровать! Вы! Мы устать!       Настя морщилась из-за этих криков. Даже Вольф странно сместил брови.       — Я поняла, — вежливо ответила Настя.       — Поняла? — Август прищурился. — А! Понять! Молодец!       Немец приблизился к девушке и обнял ее, вцепившись руками ей в лопатки. Настя была ниже его больше, чем на голову, поэтому уткнулась лицом ему в грудь, а запах бензина и машинного масла резко хлынул ей в нос. Пятна с рубашки начинали перемещаться на настино платье, а сама она начала вырываться, уперевшись руками немцу в живот. Август не обращал на это никакого внимания и, словно ничего и не было, опять прошел на кухню. Вольф вздохнул, снял очки и усиленно начал тереть себе переносицу, склонив голову.       Настя оказалась на втором этаже с кучей тяжеленных матрасов, одеялами и подушками. Они были немного грязные, в каких-то пятнах, пыли и неприятно пахли, но делать было нечего. Сейчас единственным адекватным немцем в доме был Вольф. Девушка оставила одну простыню и подушку у себя в комнате, чтобы ей было, на чем спать. Когда Настя приступила ко второй комнате, где раньше жила Светлана, то она совсем уже и забыла о кровати. Крики и смех давно прекратились. Дома было тихо. Настя скорее начала перебирать всю одежду, что была в шкафу, нитки, иголки, ткани. Карты она спрятала опять же у себя в ботинке, чтобы выкинуть или лучше сжечь их. Взгляд остановился на швейной машинке. Настя подошла к ней, отодвинула ее к краю стола, зацепилась за выступающую часть и попыталась поднять ее. Машинка оказалась достаточно тяжёлой, и Настя еле-еле держала ее на руках, как вдруг на пороге очутилась фигура, которая шаталась в разные стороны.       — Ихь хельфе дир, медхен. Ихь… Хел-л-ль… Помочь! — Август попытался стоять ровно, выпятив грудь вперёд, но все равно ещё пошатывался.       Немец протянул руки вперёд и более-менее ровно дошел до девушки. «Он же спит на ходу!» — полумалось Насте. Но Август все что-то бормотал то на немецком, то на ломанном русском, а потом вцепился в швейную машинку и прижал ее к своей груди, как будто это был дорогой ему человек.       — Куда относить? — живо отозвался он.       — На первый этаж, — не шевеля губами произнесла девушка.       Вольфа уже не было на лестнице. Август спустился, лишь чудом не упав и все спрашивал:«Куда-куда? Куда-куда?» Настя ему показала на свою комнату. Дверь со скрипом открылась.       — О-хо-хо! — как-то разочарованно воскликнул он. — Вы здесь жить? — Август повернул голову и краем глаза посмотрел на Настю.       — Да, — она была очень застенчивой в данный момент.       — О-хо-хо! — вновь повторил немец и покачал головой из стороны в сторону. Казалось, за эти несколько минут он протрезвел очень быстро.       — Что у вас с окно? — вполне серьезно спрашивал он.       — Разбито, как видите.       — Садиться на кровать, — строго и даже мрачно сказал немец, опустившись почти на бас.       Настя послушалась. Она не хотела неприятностей, но и это ей приносило неудобство. Она боялась. Очень боялась. Август поставил машинку рядом с кроватью и куда-то поспешно ушел. Настя вздохнула с облегчением. Она спрятала лицо в ладони.       — Вы плакать? — произнес все тот же весёлый голос, который так непривычно пытался говорить с заботой и даже долей нежности.       — Нет, — девушка оторвалась от рук.       Август уже шел в сторону окна с какой-то картонкой. Откуда он только ее взял? Он поставил ее на подоконник, тем самым немного закрыв разбитое окно и огородив Настю от улицы.       — Нихьт плакать… Нихьт… — он уже повернулся в сторону Насти, сев на подоконник как-то по-ребячьи и даже по-детски, но тут же опять вскочил на ноги.       Девушка сидела, потупив взгляд и смотря в пол. Руки она держала на ногах и сама сидела немного сгорбившись, думая о чем-то. Немец подошёл к ней. Стук знакомых сапогов по тому же полу привел ее в оцепенение, и Настя даже не заметила, как Август сидел уже перед ней на корточках и смотрел на нее своими пьяными сонными глазами. Он осторожно взял ее за руки, и Настю как будто кипятком ошпарило. Она резко отдернула свои ладони от немецких ручищ, но Август тут же вернул ее руки на прежнее место. Девушка подумала, что лучше не сопротивляться. Немец с некой опаской сжимал ее руки уже увереннее, как будто боясь, что она сейчас вот-вот их опять вырвет и прижмет к груди. Он чуть открыл рот, вздохнул, как за завтраком, и тихо-тихо начал говорить, не торопясь и с расстановкой:       — Ах, Настья! Вы знать, майн фатер быть обычный мельник! Но майне…майне швес…сестра! Да, сестра! Она такой гадкий-гадкий человекий! Я вам рассказать когда-нибудь про этого гадкий люди! Когда быть не пьяный. Ах, как мне жалко, что я такой швайне! Извинить меня, простить меня, медхен… Гм… Шёне медхен… Майн фатер… Эр… Он… Умирать! И все из-за гадкий швестер! Я ненавидеть ее, Настья! Ненавидеть! А вы такая шёне медхен! — по его глазам вдруг потекли слёзы.       Девушке вдруг стало жалко его. Но тот и не думал останавливаться.       — Муттер… Майне либе мутти тоже умирать! И тоже майне гадкий швестер виноватый! — Август начал всхлипывать. — Вы знать, Настья, я любить Россия. Я не здесь! Не здесь я воевать! Я воевать в Англия! Меня сюда срочно позвать! Вы видеть! Видеть! Я уметь говорить ауф руссиш! Ихь либе Руссланд! Не думать обо мне ничего шлехьт!       Немец опустил свою голову на настины колени и у него начали вздрагивать плечи. Сам он судорожно глотал воздух, чуть ли не задыхаясь. Этот немец, этот фашист вдруг начал молиться. Молиться! Представьте себе! Что такое молитва? Что она значит для человека? Для человека! А не фашиста! Она многое значит. Значит, что человек боится за свою душу, не даёт ей погрязнуть в грязи. Значит, человек ещё верит добро. Значит, в человеке живёт человек,а не существует кровавый тиран. Благодаря молитве в человеке жива душа, в человеке живо все живое. Храбрый человек признает свои грехи, вымолит их, очистится и пойдет дальше на путь просвещения. Подол платья уже был мокрым от его слез. По Насте вдруг пробежали мурашки и она осмелилась спросить:       — Вы молитесь, потому что убивали людей на войне?       — Найн, — он оторвался от своего обращения к Богу и посмотрел прямо девушке в глаза. В них было что-то необычное. Что-то не такое, что-то светлое, чего нет у других немцев. «А ведь есть другая Германия,» — подумала Настя. — Я плохо сказать о майне швестер. Я ненавидеть ее, и я должно просить прощение за это.       И тут немец вновь вернулся к молитве, продолжая плакать, и в пол голоса лепетать слова на каком-то другом языке. Настя вдруг сжала его руки ещё сильнее, сама того не ожидая. Впервые она почувствовала человеческое тепло от своего врага. Того, кто убивал людей. Запах бензина и машинного масла как будто куда-то испарился. Девушка больше не чувствовала отвращения к этому фрицу. Боже, Боже! Господи! Он молится о том, что плохо сказал про свою сестру… Что же он делает, когда убивает человека! Как же он, наверное, страдает и разрывается! Как же тут его не пожалеть! Он просидел так ещё около пятнадцати минут, не прекращая всхлипывать.       — Простить! Простить меня, шёне Настья! Спасибо вам за все, Настья! Спокойной ночи, Настья!

***

      «Какой же он человек! Он людей убивает. „Я воевать в Англия!“ Да мало ли, где ты мог воевать, пёс смердящий! Ты людей жизни лишаешь, себя этим самым губишь — какая разница, где ты воюешь? Молится-молится, грязную душенку свою спасти хочет. Видать, много нагрешил, в Англии воюя. Что же ты сюда приполз, букашка? Прихлопнуть бы тебя. Прихлопнуть! Тьфу, букашка-таракашка! Он и одного человека не стоит, которого убил. Это сейчас так он говорит! Сейчас! Чтобы сама согласилась, чтобы не бить и крики не выслушивать на кровати, как это делал Кёлер. А потом ведь все равно пристрелит. Пристрелит, плюнет, развернется, перекрестится и успокоится на этом. И забудет! И будет в другой деревне у другой бабы на коленях хныкать, а баба эта и кончит тем, как кончили и предыдущие — сдохнет! Не умрет, а сдохнет. Потому что умирают и погибают только герои и только люди. Сохранить в себе человека, не дать упасть своей личности в эти тяжкие годы — вот что такое геройство и подвиг! Вот что! А подыхают те, кто себя запятнал, кто не отмолился. Кто убийцу на своих коленях жалеет и ласкает! Молись-молись, а толку-то? Все равно все исчезнем: кто умрет, а кто подохнет — исчезнем. Потом и узнаем, есть там Царствие Небесное или Жилище Чертей. Да только вот поздно будет. Слишком. Тьфу ты!»       Так Настя сидела и ругала саму себя за наивность и доверчивость. Немца! Немца-то жалеть! Да за это убить мало! Убьют за это, а ведь подохнешь; только за это-то не умрёшь, а подохнешь, как жалкая, прибитая, старая и заразная крыса. «Он же пьяный был. Не в разуме. Вот же дура!» — так она себя ругала, так ругала. Повелась она, как ребенок на конфеточку.       Насте не сиделось на месте. Она ходила по комнате и вдруг, подойдя к одну, сжала руку в кулак и со всей силы ударила в эту картонку. Та не выдержала и упала на пол. Настя топнула ногой и с этой злостью легла спать.