В одну реку

Гурд

Когда земли уже совсем не стало видно, она окончательно скрылась в морской дали за горизонтом, я, бросив последний взгляд туда, где осталась моя родная страна, пошел к себе в каюту. Мне, конечно, хотелось еще постоять немного, посмотреть, но я знал, что Орбод будет волноваться, а я не хотел ее расстраивать. Я думаю, она догадывается обо всем, но просто делает вид, что поверила в те глупости, которые я ей наболтал. Кроме того, я знаю, что она говорила с врачом… Я попросил его сообщить ей о том, что это просто недомогание, хроническая болезнь легких, поэтому-то мне и понадобилось срочно перебраться поближе к морю, в страну с более мягким климатом. В общем-то, ни я, ни доктор не соврали, просто не сказали всей правды. Я все понял, как только приступы кашля стали длится все дольше и дольше, когда же появилась боль, это только подтвердило мои догадки. Удивительно, что я, если можно так выразиться, так долго продержался. Отец сгорел за несколько месяцев в неполные сорок лет, два моих старших брата ― в двадцать один и девятнадцать; собственно, редко из тех, кто работал в наших зеркальных мастерских, мог похвастаться богатырским здоровьем. У Алиса, заменившего мне отца, тоже начинали проявляться похожие симптомы, я настоятельно советовал ему обратиться к доктору, но он так и не успел, на него было совершено покушение. И вот, видимо, настала моя очередь. ― Доктор, ― прямо спросил я у него, ― только честно, не скрывайте от меня ничего: сколько? ― Может быть… год, господин Гурд, ― сказал он мне, ― может, два, ― неуверенно прибавил он, ― если вы не будете утруждать себя, смените обстановку, поедете, скажем, к морю. Я не испугался, ведь я же не сопливый мальчишка в конце-то концов, я не раз уже смотрел смерти в лицо, и всякий раз мне удавалось обмануть ее. Ну, а теперь она, судя по всему, решила взыскать с меня все долги. Я принял решение ничего не говорить жене и сыну ― до последнего мгновения. Год, сказал мне доктор, может, два. И вот ― год уже прошел, следовательно, остался еще один. Мне становилось все труднее вести свой привычный образ жизни, иной раз я чуть не падал от усталости, хотя не делал абсолютно ничего, а после того, как я чуть было не потерял сознание на очередном совещании правительства, я принял окончательное решение. Все дела у меня были, я передал Толому, своему помощнику, верному стороннику, правой руке, я точно знаю, что могу доверять ему, как самому себе, и страна Свободы и Справедливости будет продолжать с гордостью носить свое новое имя (если подумать,странно, что я все еще называю его новым спустя сорок лет). С Толомом мы с самого начала были вместе, он был первым, кто откликнулся на мой призыв, когда я искал сторонников, тогда, восемнадцать лет тому назад, чтобы бороться с Ротаткидом. Разумеется, я ему также ни слова не сказал, но, думаю, он все же догадался. Так или иначе, для всех я просто еду отдохнуть и навестить родственников. В конце концов, моя приемная дочь живет в Стране Теплых Морей, и я имею полное право отправиться навестить ее, и это уже мое дело, если я решу немного задержаться, мало ли, что может произойти. Ну, а когда здесь обо всем узнают, то им не придется долго думать и решать, что делать дальше. Фактически уже сейчас я полностью передаю власть в руки Толома, позже ему останутся лишь формальности: занять руководящий пост. Я уже сказал, я не боюсь смерти. Я лишь сожалею о том, что не увижу, как вырастет мой сын, сожалею, что придется оставить Орбод одну, и она будет страдать. Но тут уж ничего не попишешь. Перед отъездом я не спал всю ночь, просто стоял на балконе, потом прошелся по дому, мысленно прощаясь с ним: он ведь очень дорог мне, здесь прошли самые счастливые годы моей жизни. Потом я накинул плащ, вышел из дома, прошелся по улицам, прощаясь с городом. Я дошел до самого центра, свернул в узкий переулок, прошел еще пару кварталов и остановился, глядя на закрытые двери и витрины магазинов. Когда-то на этом месте была зеркальная мастерская, и я каждый день шел этим переулком на работу, а если пройти еще квартал, то окажешься на главной площади. Там сейчас фонтаны и много цветов, а тогда, сорок лет тому назад, везде были кривые зеркала. Я повернул голову, посмотрел назад, туда, где над холмами уже забрезжил рассвет и вставало солнце, и вновь, словно наяву, увидел очертания Башни Смерти. Удивительно, это были, мягко говоря, не самые приятные воспоминания, но у меня на душе было удивительно тепло и светло в ту минуту. Какой бы она ни была, но это ― моя юность, моя молодость, и все же, несмотря на все трудности и горести, там было много хорошего. Хотя бы то счастье, что заполняло мою душу в тот день, когда две отважные девочки, пришедшие из неведомой земли, спасли меня от смерти. Потом я вспомнил о побеге из тюрьмы, и мне захотелось побывать в военном гарнизоне, где раньше была та самая тюрьма, откуда я бежал при помощи тайного хода, а еще раньше этот замок принадлежал покойному министру Нушроку. И сразу же вслед за этим я вспомнил о ней. Но эти мысли я отгонял от себя, не давая им завладеть мной, потому что в этом, как ни прискорбно, не было ни малейшего смысла. Но все же… интересно, как она там, какой она стала и вспоминала ли хоть изредка о тех днях, когда я жил в ее доме? Впрочем, если разобраться, то с чего бы ей было вспоминать обо мне? Гостиница «Белая роза» практически не изменилась; покрасили фасад, чуть расширили двор, ну и сад вокруг значительно разросся. ― Здесь так красиво! ― воскликнула Орбод, когда мы прибыли, наконец, на место и поднимались по ступенькам. ― Просто блеск! ― подытожил мой сын. Я улыбнулся, перевел дух, потому что у меня уже начала кружиться голова, кивнул и пошел следом за женой. ― Дочка, доченька моя! ― услышал я радостное восклицание жены, которая значительно опередила меня и уже вошла в холл. ― Как ты похорошела, милая моя! ― Орбод обняла Аубулог, которая также не могла сдержать слез радости. ― Матушка, как же я рада видеть вас! Здравствуйте, господин Гурд! ― увидела она меня и бросилась мне на шею. ― Здравствуй, дорогая, ну, вот, видишь, свидились! Она действительно стала настоящей красавицей: уже не юной девочкой, но взрослой женщиной, полной невыразимого очарования и обаяния. Правда, мне она показалась то ли усталой, то ли чем-то огорченной. ― Приветствую вас, господин Гурд, госпожа Орбод! ― я обернулся на знакомый голос и уже в следующее мгновение обнимал Кайта. Вот он как раз изменился и разительно, во всяком случае, за те годы, что я его не видел, он превратился из статного и красивого юноши во взрослого мужчину; добавилось морщин около глаз, он, как мне показалось, похудел, у него несколько, если можно так выразиться, заострились черты лица, отчего глаза стали казаться больше. И я, честно признаюсь, вздрогнул, когда он вошел, потому что с годами Кайт стал еще больше походить на своего деда. Второй раз я вздрогнул, увидев девушку, вошедшую вслед за Кайтом. «Анидаг!» ― чуть было не вырвалось у меня, но я вовремя прикусил язык, поскольку сообразил, что девушке этой лет семнадцать, никак не больше. Но сходство опять-таки было просто поразительное. То, как она вошла, как откинула прядь волос с лица, сами волосы, иссиня черные, густые и блестящие, будто шелк; то, как она улыбнулась и вежливо кивнула мне, ― точно так, как ее бабка в первую нашу с ней встречу. Только глаза у девушки были голубые, и я тут же вспомнил Доу и как пытался всучить ей золотые часы в качестве оплаты… ― Это Рейвен, ― представил нам девушку Кайт, ― моя старшая дочь. ― Госпожа Акбулог много о вас рассказывала, ― произнесла Рейвен, протягивая руку Орбод, ― я счастлива познакомиться с вами. И вот в ту самую минуту, когда я, приветливо улыбаясь, пожимал руку дочери Кайта и представлял Кайту нашего с Орбод сына, я увидел, наконец, ее. Она вошла под руку с мужем, и я, признаться, не узнал бывшего сторожа с Зеркальных Болот. Господин Абаж не был больше тем уставшим, измученным человеком, с грустным, потухшим взглядом. Сейчас он выглядел как человек, у которого есть все, чтобы быть абсолютно счастливым. Ну, разве что постарел немного, но его это совсем не портило. А вот она почти совсем не изменилась, разве что седых волос прибавилось, но все равно, она была такой, как и прежде, когда я увидел ее впервые. ― Рада приветствовать вас снова, ― она кивнула мне и протянула руку. Я прикоснулся к ее руке, чуть сжал ее пальцы, потом, вспомнив вдруг, что она, видимо, привыкла к несколько иному приветствию, поднес ее изящную ладонь к губам. ― О, вы, я смотрю, брали уроки хороших манер, господин бывший зеркальщик? ― улыбнулась она. Я усмехнулся и ответил ей в тон: ― Разумеется, я не хотел ударить в грязь лицом, тем более перед вами, госпожа бывшая герцогиня! Она пристально посмотрела мне в глаза и рассмеялась: ― Добро пожаловать, господин Гурд, все распоряжения мы уже отдали, ваши вещи сейчас отнесут к вам в номер. ― В тринадцатый? ― по-прежнему глядя ей в глаза, спросил я. ― Нет, что вы! Вам, ― она кивнула в сторону изумленно взиравшей на нас Орбод, которая стояла чуть поодаль, рядом с дочерью и сыном, ― втроем там будет тесно. Я распорядилась приготовить номер гораздо просторнее того, вам всем там будет очень удобно. ― Благодарю, госпожа Серпент! ― я снова взял ее за руку. ― Дорогая, ― ожил вдруг молчавший до сей минуты господин Абаж, ― думаю, нам следует пойти и проконтролировать, чтобы все было в порядке. Сами понимаете, ― он смерил меня хмурым недоверчивым взглядом, а потом по-хозяйски приобнял жену за талию, ― столько дел в гостинице! Глаз да глаз нужен. Я усмехнулся; нет, господин Абаж, вы не должны ревновать ее, тем более ― ко мне. Хотя бы потому, что уже слишком поздно. Ну, это если не считать того, что она с самого начала ― была и есть ― не для меня, и никто не в силах это изменить. Как бы больно мне от этого не было. ― Так это она? ― грустно взглянув на меня, спросила Орбод, как только мы остались одни и разместились в наших комнатах. ― Кто? ― поспешно переспросил я. ― Та самая женщина, которую ты любишь. ― Я… ― все слова, все доводы разом вылетели из головы, я не знал, что сказать в свое оправдание, поскольку сказать мне было нечего. ― Я видела, как ты смотрел на нее, и, знаешь ли, могу тебя понять, она ведь действительно… ― Она давным-давно, ― я не дал ей договорить, ― счастлива со своей семьей, и я для нее был и останусь всего лишь напоминанием о далеком прошлом. А все, что у нас с тобой было, Орбод, это ― только наше. И никто и ничто не сможет это разрушить и отнять у нас. «Кроме смерти», ― закончил я про себя. Орбод прижалась ко мне и положила голову ко мне на плечо: ― Все равно, зря мы сюда приехали. Теперь я не буду знать покоя, в этом можешь быть уверен, всякий раз, как посмотрю в ее сторону, буду вспоминать, что ты и она… ― У меня с ней никогда ничего не было, ― рассмеялся я, ― и быть не могло, Орбод. А ты, я вижу, ревнива, прелесть моя! Но я сделаю все, что ты хочешь, кроме того, мы же с самого начала не собирались постоянно жить здесь. Освоимся вот, обживемся и подыщем себе подходящее жилье, будем вместе, и все у нас будет хорошо, вот увидишь! ― Я еще крепче прижал ее к себе и намеревался поцеловать, как вдруг чуть не задохнулся от внезапного приступа боли. Я чуть отстранился и изо всех сил стиснул зубы, чтобы не застонать в голос. ― Что с тобой? ― обеспокоенно взглянула на меня Орбод. ― Ничего, ― выдохнул я. Слава богу, отпустило! ― Уже прошло, я просто устал, вот и… голова что-то разболелась. Будь добра, милая, принеси мне воды! Жена кивнула и вышла из комнаты, а я быстро раскрыл свой саквояж и достал из внутреннего потайного кармана упаковку с порошками, которые дал мне доктор, когда пилюли, что он прописал ранее, перестали действовать. ― Только если приступы будут учащаться, и если станет очень трудно терпеть боль! ― предупредил он меня. Я быстро проглотил порошок, и убрал упаковку на место. Интересно, сколько я еще смогу скрывать это жены и сына? Рано или поздно ведь все равно придется им рассказать, хотя бы потому, что придет день, когда и это лекарство станет бесполезным. ― Вы не переживайте так, ― успокаивал меня доктор, ― там, в Стране Теплых Морей, как я вам уже говорил, благоприятный климат, а самое главное ― хорошие доктора. Возможно… ― Я признателен вам, что вы стараетесь успокоить меня, доктор, спасибо вам, ― вздохнул я, ― но не стоит подавать мне ложную надежду. Ведь мы оба знаем, что все это безнадежно. На другое утро мы завтракали все вместе. Как сказала Акбулог, одной семьей, правда, мне почему-то показалось, что она произнесла эти слова не слишком-то радостным тоном. Да и вообще, я заметил это еще вчера, она выглядела расстроенной. Кроме нас с Орбод за завтраком к нам присоединился, как мне его представили, друг семьи ― господин Тоуд, который приехал в гостиницу вчера, уже ближе к ночи. Они с Кайтом обсуждали какой-то спектакль, премьера которого вот-вот должна была состояться в столице, госпожа Серпент с мужем разговаривали с Орбод, которая искренне восхищалась искусством их кухарки, и было за что: все было действительно очень вкусным. Алис, мой сын, вполголоса переругивался с сыном Кайта, они спорили о том, что вкуснее: шоколадный или сливочный крем, и что будет, если съесть этого крема целое ведро. Рейвен то и дело одергивала брата, чтобы тот вел себя прилично, и добавляла, что если он не прекратит, то бабушка сию же минуту выставит его из-за стола. Время от времени господин Тоуд просил передать ему сахар, другую чайную ложку, хлеб, не прекращая при этом своего рассказа о грядущей премьере, и от моего взгляда не ускользнуло, что Рейвен всегда успевала первой подать ему требуемое. Когда его рука касалась кончиков ее пальцев, девушка замирала, чуть прикрыв глаза, а господин Тоуд при этом поворачивался к ней, приветливо кивал в знак благодарности и обворожительно улыбался. У Рейвен на щеках всякий раз выступал легкий румянец, что делало ее еще красивее, а когда она принималась разговаривать с братом или бабкой, то господин Тоуд начинал беззастенчиво разглядывать ее. Однако же стоило господину Абажу, или госпоже Серпент бросить взгляд в нашу сторону стола, он сразу делал вид, что увлечен беседой с Кайтом. Я изумился до крайности: Кайт совсем не замечает, что его приятель так откровенно пялится на его родную дочь? Она же совсем еще девочка, да что этот нахал себе возомнил? Или у меня началась, в добавление ко всему, паранойя? Почему бы, с другой стороны, этому человеку не полюбоваться на красивую девушку, это же не означает, что он имеет на нее какие бы то ни было виды. Акбулог покончила с едой быстрее всех, извинилась и, сказав, что ей нужно еще проследить, чтобы всем постояльцем вовремя подали завтрак, ушла. Я задумчиво посмотрел ей вслед; она единственная, кто за все время, что мы завтракали, не произнесла ни слова, за исключением тех нескольких слов, что она сказала матери. С ней явно что-то происходит, ― вновь подумал я, перехватив взгляд госпожи Серпент, в котором тоже сквозило волнение и беспокойство. ― Что же с ней творится? ― словно про себя спросила она. ― Она сказала, что ей с утра нездоровится, ― вздохнула Орбод. ― Я уж хотела было дать ей лекарство, но она заверила меня, что все в порядке, всего лишь легкое недомогание. Госпожа Серпент лишь глубоко вздохнула в ответ… Перед обедом я вышел прогуляться в сад, радуясь, что мои порошки, кажется, помогли, прошло уже столько времени, а боль не возвращалась. Я шел по садовой дорожке, вспоминая, как подметал ее когда-то, посыпал песком, а потом подстригал розовые кусты. Да, вон те, они разрослись, стали еще пышнее и еще красивее. Я посидел немного у пруда, наслаждаясь прохладой, а потом побрел обратно к дому. Я решил срезать путь, пройти через задний двор, так мне не пришлось бы идти через холл, я сразу поднялся бы к себе. ― Я не понимаю, ― услышал я голос Акбулог, когда уже собирался повернуть за угол. Судя по всему, она была на заднем дворе, ― что тебя так возмутило? ― Ах, ты не понимаешь? ― отозвался Кайт. ― А то, что ты строила ему глазки и любезничала с ним ― это, по-твоему, ерунда?! ― Он наш постоялец, Кайт, я обязана быть с ним любезной. ― И это платье ты напялила тоже в знак любезности? ― он явно был не просто раздражен, а взбешен до крайности. ― А что с ним не так? ― недоуменно спросила Акбулог. ― Оно новое, и я специально его шила, думала… тебе понравится. ― Да, мне очень нравится, ― в его тоне явно звучала издевка, ― особенно этот вырез, который абсолютно ничего не скрывает! И ты в таком виде пошла в номер к постороннему мужчине! Да ты же самым бесстыдным образом предлагала ему себя! ― Я выполняла свои обязанности, ― в ее голосе зазвенели слезы. ―Это же наш постоялец, и он просил разбудить его сегодня утром. ― В следующий раз иди уж сразу голая, тебе ведь не привыкать! ― Кайт, ― заплакала Акбулог, ― я прошу тебя, перестань! Я не могу так больше! Эта твоя ревность, твоя грубость… За что ты со мной так, зачем ты меня терзаешь? ― Ты и сама прекрасно знаешь, не так ли? ― отчеканил Кайт. В ответ послышались безутешные рыдания. ― Кайт, ― проговорила сквозь слезы Акбулог, ― я умоляю тебя, прости! Скажи, что мне сделать, чтобы ты простил меня? Ну, хочешь, убей меня! Убей и прекрати эти мучения, но только не будь таким… чужим, холодным и жестоким! Я не могу так больше жить, если ты меня больше не любишь, то так и скажи, а потом прогони меня. Но сразу и навсегда, а не как тот хозяин, что отрубал собаке хвост по маленькому кусочку. ― Ну, что ты? ― его голос тоже вдруг изменился, стал удивительно мягким и приятным, и я сразу же узнал прежнего Кайта. ― Ну, не плачь, Акбулог, не надо! Прости меня, я не хотел, правда, я… просто когда я вижу тебя с другим мужчиной, то словно голову теряю. Знаешь, наверное, это оттого, что больше всего на свете я боюсь тебя потерять! Не плачь, слышишь, девочка моя, милая, ― я услышал звук поцелуя, ― маленькая ты моя, красавица моя! Тш… тихо, я ведь тоже люблю тебя, Акбулог, никого не любил, как тебя за всю мою жизнь! Я никому и никогда не отдам тебя, потому что ты моя, только моя! ― Кайт! ― всхлипнула Акбулог. ― Твоя, да, всегда была и буду! ― Они оба замолчали, я слышал лишь невнятное бормотание, время от времени прерываемое лишь вздохами и поцелуями. Осторожно, чтобы они не услышали и не заметили меня, я повернул обратно и направился в обход, размышляя о том, что, сам того не желая, только что увидел и услышал. Меня снедало беспокойство: у них явно что-то произошло, а их семейную жизнь явно нельзя назвать счастливой. Вслед за этим я решил найти удобный предлог и поговорить с Кайтом. Акбулог мне не чужая, она мне фактически как родная дочь, и я не могу оставаться в стороне и молча наблюдать, когда ей плохо.