В одну реку

Кайт

Акбулог отряхнула платье, поправила выбившиеся из прически пряди и, довольно улыбнувшись, вновь обняла меня. ― А если бы нас кто-нибудь увидел, Кайт? ― Кому придет в голову искать нас в сарае на заднем дворе? ― отозвался я, вновь привлекая ее к себе и целуя в шею. ― Кайт, перестань, ― засмеялась она, ― мне щекотно! ― А так? ― я еще крепче стиснул объятия и вновь поцеловал сначала за ухом, а потом в ложбинку между шеей и плечом. Она обвила руками мою шею, прижалась еще теснее, прошептав: «Ты сумасшедший!», ― а я лишь довольно улыбнулся, и вслед за этим моя рука скользнула в вырез ее платья. ― Еще какой! ― прошептал я ей на ухо. ― Это ты сводишь меня с ума! ― Ты меня простил, да? ― Акбулог с затаенной мольбой посмотрела мне в глаза. ― Как и ты меня! ― улыбнулся я, не разжимая объятий. Она положила голову мне на плечо: ― Давай никогда больше не будем ссориться, Кайт, хорошо? ― Согласен, тем более, знаешь ли, мне не очень хочется, чтобы твоя мать подумала, будто я тебя не люблю. ― Да и твоя мать что-то подозревает, она меня постоянно спрашивает, что у нас с тобой разладилось. ― Ну, вот, теперь она и убедится, что ей все показалось, да? ― Да, ― кивнула она, ― нежно целуя меня в щеку. ― Что ж, ― вздохнул я, ― с радостью провел бы здесь с тобой остаток жизни, но думаю, нам уже пора. Весь день я провел в самом лучшем расположении духа. Честно говоря, ссоры с женой меня изрядно выматывали; всякий раз я чувствовал себя последней дрянью, когда жестоко обходился с ней, кричал на нее, грубил и откровенно издевался. Я хотел, чтобы все было как раньше, как и прежде, но стоило мне взглянуть на нее, или она мне что-то говорила, как я тут же вспоминал о том, какой серьезный проступок был на ее совести, во мне поднималось раздражение, охватывала такая злость, что я просто дышать не мог. Я знал, что не в праве винить ее, но ничего не мог с собой поделать. Она же, словно признавая свою вину, опускала глаза, просила прощения, и я понимал, что ее раскаяние искреннее. Я любил ее. Я ее люблю, как прежде, как и всегда, и очень хотел бы забыть о том, что у нас с ней произошло, раз и навсегда, но, увы, я не властен над своей памятью. А сейчас, когда мы остались с ней одни, после того, как мы поговорили по душам и… не только, я понял вдруг, что неважно, что случилось когда-то давным-давно. Главное ― это мы, здесь и сейчас. А мы с Акбулог любим друг друга, мы нужны друг другу, так зачем же тратить время на бессмысленные споры? Ужинали мы в тесной компании: мы с женой, мать, отец и Рейвен. Господин Гурд сказал, что слишком устал, ему немного нездоровилось, и он решил лечь пораньше спать. Госпожа Орбод вместе с сыном заявили, что будут ужинать у себя, чтобы не оставлять господина Гурда одного. Хоука моя мать вместе с Акбулог строго наказали за безобразную драку, которую они учинили с сыном господина Гурда, и оставили одного в детской, лишив сладкого. А Тоуд уехал в город, сказав, что у него срочные дела и вряд ли он вернется до утра. Я усмехнулся: судя по всему, вернулась его обожаемая Марипоса; они раза три уже расходились с бурным скандалом и натурально битьем посуды, а потом столь же бурно сходились. ― Почти как мы, ― сказал я ему. ― Ну, ― рассмеялся Тоуд, ― с той лишь разницей, что у меня-то перед Мари нет никаких обязательств. Если она что выкинет или попросту надоест мне, то я выставлю ее вон, и вся недолга. И мне нет дела, куда она пойдет, что станет делать. А у тебя жена, и сверх того ― трое детей. Я промолчал, поскольку спорить с Тоудом на эту тему совершенно бесполезно. Он считал, что семья ― это глупости и предрассудки прошлого. «В жизни, ― говорил он, ― важно уметь ценить свободу. И быть самому себе хозяином!» Моя мать, услышь она эти сентенции, назвала бы его бессовестным и безответственным эгоистом. Но с другой стороны, каждому свое, и если уж Тоуд так думает, я не хочу и не буду осуждать его. Вообще говоря, я очень рад, что мы с ним подружились. Тем более, это совпало по времени с нашим, так скажем, не самым лучшим периодом семейной жизни с Акбулог. Я, разумеется, никогда ему не рассказывал всей правды, но его общество, наши с ним посиделки в разного рода увеселительных заведениях, походы в театры, ужины у него дома в обществе госпожи Марипосы и ее подруг, ― все это помогало мне ненадолго забыть обо всех переживаниях, и я был благодарен ему за это. За ужином Акбулог болтала без умолку, рассказывая нам о том, как ее матери понравилось у нас, как она всем довольна, и как они на днях собираются съездить в город, а то и в столицу. Рейвен тут же заявила, что если они и впрямь соберутся ехать в столицу, то она поедет с ними. Ей де хочется посетить лучшие столичные магазины, присмотреть новые наряды. ― А то в прошлый раз мне пришлось присматривать за Хоуком, водить его в парк и кормить мороженым, чтобы он вел себя прилично, пока дед и бабушка были заняты своими делами. ― Рейвен! ― возмутился я (честно признаться, больше для вида), ― Как ты себя ведешь? ― Ничего, ― засмеялся отец, ― она ведь и впрямь права, нам тогда следовало бы больше времени уделить ей. ― В другой раз мы это обязательно исправим, ― поддержала его мама. ― Дорогая, ― обратилась она к Акбулог, ― а тебя сегодня просто не узнать! Давно уже не видела тебя такой радостной, и это, признаться, меня успокаивает. ― Я, ― улыбнулась Акбулог, украдкой бросив в мою сторону взгляд, полный безграничного счастья, ― просто слишком устала за последние дни, госпожа Серпент. А сейчас у меня все хорошо! И мама приехала, и брат… Я счастлива! ― И опять второй медовый месяц! ― ехидно протянула Рейвен. ― То есть, вернее будет сказать, третий. ― Рейвен! ― хором произнесли мы все. Дочь звонко рассмеялась: ― Ладно, молчу, как и подобает послушной девочке! После ужина, пока Акбулог укладывала детей спать, я вышел в сад, мне хотелось просто подышать свежим воздухом, насладиться этим вечером. В беседке я обнаружил господина Гурда, он сидел на скамейке и задумчиво теребил в руках листья плюща, которые, судя по всему, сорвал тут же, в беседке. ― Добрый вечер, господин Гурд! ― поприветствовал я его. ― Вам уже лучше? ― Да, спасибо, Кайт, ― ответил он, ― вот, вышел подышать перед сном. ― Как и я. ― Кайт, ― повернулся он ко мне, ― я хотел бы поговорить с тобой. Меня немного насторожил его тон, но я постарался не подать вида. ― Я вас слушаю. ― Ну, если быть точным, то прежде всего я собирался было поговорить о вас с Акбулог. Прости меня, но мне показалось, что у вас с ней что-то расклеилось в отношениях. Такое, во всяком случае, у меня сложилось впечатление. ― Вы прямо как моя мать, господин Гурд, ― отозвался я. ― Но сегодня утром, ― продолжил господин Гурд, ― ты уж извини, я не специально, это вышло случайно, но я стал свидетелем вашего с ней примирения. Так что, видимо, этот разговор уже не имеет смысла. ― Знаете, ― усмехнулся я, ― за это время столько всего произошло… мы с женой ссорились, мирились и опять ссорились, и вновь мирились. Но я все равно, несмотря ни на что, люблю ее. Помните, тогда, когда мы собирались вызволять ее из плена, я признался вам, как сильно влюблен в нее? Так вот, с той поры ничего не изменилось! А все остальное ― глупости, которые не стоят внимания. ― В семье, наверное, невозможно обойтись без этого, ― вздохнул господин Гурд. Я взглянул на него и поразился, каким уставшим, не сказать измотанным он выглядел. ― Господин Гурд, ― встревожился я, ― с вами все в порядке? У вас такой усталый вид. ― Просто я и впрямь устал, Кайт, ― грустно улыбнулся он. ― Слишком устал ото всего. Не обращай внимания, ― он махнул рукой и грустно улыбнулся, ― просто я еще не до конца привык к тому, что нахожусь здесь. И это уже навсегда. ― Честно признаюсь, мне тоже трудно представить, что вы решились все оставить, ведь там ― вся ваша жизнь. Извините меня! ― смутился я, заметив, как потемнели его глаза. ― Была, Кайт. Моя жизнь была там, так будет вернее. А теперь… ее уже не осталось, практически совсем. ― Что вы хотите сказать? ― признаюсь, эти слова меня испугали не на шутку. ― Ничего, ― вздохнул он, ― просто я неправильно выразился. Я хотел сказать, что в прошлом осталась моя прежняя жизнь, ее уже не вернуть, это и заставляет меня грустить. Спроси у своей матери, она знает, как нелегко прощаться с прошлым. ― Да, ― кивнул я, ― вы правы. Просто вы так это сказали, что я, честно говоря, перепугался, не случилось ли чего. ― Кстати, о твоей матери, ― произнес господин Гурд уже совершенно другим, прежним своим, спокойным, уверенным тоном, ― ты не мог бы передать ей вот это? ― он вынул из кармана и протянул мне какую-то небольшую блестящую вещицу. Я протянул руку, взял ее и увидел, что это был небольшой золотой медальон на длинной цепочке. Я повертел его в руках, раскрыл и изумленно поднял глаза на господина Гурда: на створках медальона были два миниатюрных изображения. На той, что справа ― девушка чуть постарше Рейвен, кстати сказать, отдаленно на нее похожая, с несколько надменным и холодным взглядом; а слева ― мой дед, его я узнал сразу. ― Что это? ― с удивлением воззрился я на господина Гурда. ― Это мне, вернее, моей жене отдала та сама женщина, которую вы некогда встретили, когда ехали в столицу и заблудились в горах. Ну, в тот раз, когда ты приезжал к нам. ― Госпожа Асырк? ― моему изумлению не было предела. ― Да, кажется ее звали именно так. Вскоре после того, как вы с Акбулог поженились и уехали, моя жена встретила эту женщину на рынке, они разговорились и расстались почти подругами. Орбод ее жалела, она ведь была совсем одна, а лет ей уже немало, поэтому иногда навещала ее, помогала по хозяйству. Правда, та всякий раз отказывалась, выговаривала Орбод, мол она не нищенка и не беспомощная, сама справится, но все равно, жена видела, что ей приятны внимание и забота. А год назад эта женщина сказала моей жене, что приняла решение переехать в дом престарелых, у нее де есть сбережения, и дожить свой век она хочет так, поскольку не желает умереть у себя дома в одиночестве и быть похоронной в безымянной общей могиле вместе с нищими и бродягами. Мы с Орбод помогли ей перебраться на новое место, там ей действительно будет намного лучше, по крайней мере, она не одна. Месяц назад, когда мы уже собирались уезжать, моя жена навестила ее, чтобы попрощаться, и госпожа Асырк отдала ей эту безделушку. Сказала: «Передайте матери господина Кайта, моей молодой хозяйке». Орбод ничего не поняла, подумала, госпожа Асырк от старости заговаривается. Тогда она и рассказала моей жене, что, оказывается, когда-то давно служила у вашей матери экономкой. ― Она была еще служанкой моей бабки по материнской линии, ― отозвался я. ― В общем,― продолжил господин Гурд, ― она сказала, что якобы вещицу эту некогда заказала у ювелира ее первая хозяйка в подарок мужу. А потом, когда уже ни хозяйки, ни хозяина не было в живых, а ваша мать уехала из родного дома, госпожа Асырк случайно нашла этот медальон и оставила себе на память. «А теперь мне уж недолго осталось, ― добавила она, ― так пусть эта вещь вернется к своим владельцам». Честно говоря, ― усмехнулся господин Гурд, ― мне немного странно, что каким-то безделушкам люди придают такое большое значение. ― Может быть, ― ответил я, ― эти безделушки просто помогают хранить память о прошлом и о том, что было так дорого человеку? ― Наверное, ― вздохнул господин Гурд. ― Так ты передашь? ― Конечно. Но почему вы сами не хотите отдать его матери? ― Потому что мне показалось, твоему отцу это может не понравиться. Я хотел было обернуть все в шутку, но тут же передумал, вспомнив, как он относится к моей матери. Неужели он до сих пор не забыл ее? Хотя, кто знает, ведь чувства ― это очень сложная вещь, вполне возможно, он до сих пор не смирился с тем, что его любовь осталась безответной. Я не стал больше ни о чем его расспрашивать, пожелал спокойной ночи и ушел спать. На другой день, сразу после завтрака, я, улучив подходящий момент, передал матери этот медальон. Она долго вертела его в руках, потом открыла, рассмотрела миниатюрные портреты… ― Господи, ― прошептала она, наконец, ― откуда? Я рассказал ей обо всем, что услышал от господина Гурда. ― Когда мы заблудились в горах, то пошли искать подмогу, и там, недалеко от замка было небольшое поселение. Люди, которые жили там, сказали, что раньше служили в замке, когда там была тюрьма. Мы постучались в первый попавшейся дом и по иронии судьбы попали именно к этой женщине. Она меня узнала, то есть, сказала, что я похож на ее прежнего хозяина. А потом уж выяснилось, что она работала у вас и у вашего отца. Я ведь, помнится, тогда писал вам об этом. Я даже хотел, чтобы она поехала с нами и жила здесь. Но она наотрез отказалась, сказала, что никуда не тронется из родных мест. «Негоже мне на старости-то лет ехать за тридевять земель», ― заявила она мне. ― Асырк… ― задумчиво произнесла мать. ― Конечно, я очень хорошо ее помню! Она была, как говорил отец, одной из самых преданных слуг, всегда вежливой, предупредительной. Когда я уезжала, то отдала ей какие-то ценности и немного денег, чтобы хоть как-то отблагодарить за все. «Берегите себя, хозяйка», ― сказала она мне в тот день. Значит, она не пожелала уходить из замка, так там и осталась. Что ж, этого следовало ожидать. Но почему ты мне ничего не рассказал тогда, сразу же, как вернулся? ― Честно признаться, матушка, я совершенно позабыл обо всем; ведь мы только поженились с Акбулог, плюс все, что мы пережили, когда ее похитили. ― А как эта вещь попала к вашей служанке? ― спросил отец. Я пожал плечами: ― Вроде бы она сказала, что спрятала ее в тот день, когда в замок явились представители нового правительства. ― Явились, чтобы грабить! ― возмущенно воскликнула мать. ― Ну, вот, ― продолжил я, ― и она вроде бы нашла эту вещь и спрятала. ― Думаю, ― задумчиво проговорила мать, ― она немного слукавила. Скорее всего, медальон она специально забрала себе на память, и гораздо раньше, чем произошли все те трагические события. Ведь здесь… его портрет. ― Не каждый день можно встретить такую верность и преданность, ― вздохнул отец. ― Нет, Абаж, нет, ― грустно улыбнулась мать, ― тут дело не только в этом. Она… в общем, она любила моего отца не только как верная служанка любит и уважает своего господина. ― Ты хочешь сказать, что… ― удивленно взглянул на нее отец. ― Да, именно это я и хочу сказать, ― кивнула мать. ― Я точно знаю, хотя бы потому что видела, как она на него смотрела. Даже самая расторопная служанка не стала бы подобным образом ловить каждое слово, предупреждать любое желание. Так ведет себя только безумно влюбленная женщина. ― Вообще-то это не редкость, ― сказал я, ― если люди всю жизнь провели бок о бок, она привыкла заботиться о вашей семье, вполне возможно, она была благодарна вашему отцу за хорошее отношение, вот и это вылилось в безответную любовь и безграничную привязанность с ее стороны. ― Ну, не такую уж и безответную, ― усмехнулась мать. ― Неужели? ― воскликнул отец. ― Никогда бы не подумал, что господин Нушрок… а, впрочем, Кайт прав, когда люди столько времени живут рядом, то это в некотором роде естественно. ― Я не знаю, ― отозвалась мать, ― когда это началось, и как долго длилось; мне было около двадцати лет, когда я случайно обо всем узнала. Однажды мне не спалось, было очень жарко, я встала и решила спуститься вниз, во внутренний дворик, посидеть у фонтана, там было прохладнее. И вот когда я уже возвращалась обратно, шла по коридору к себе в комнату, то увидела, как она выходила из спальни отца. Ночью. В одной сорочке. Разумеется, я сразу все поняла, но ни ему, ни ей я об этом не сказала (она меня не заметила, поскольку я успела спрятаться, благо было темно). Стоит признаться, поначалу я хотела все рассказать отцу, я не могла понять, неужели же он не мог выбрать кого получше. Он же мой отец, он был достоин только самого лучшего! Но, во-первых, мне было стыдно говорить с ним о таком, а во-вторых, я не привыкла и не могла оспаривать его решения. Если он что-то делал, значит, считал это правильным. Значит, оно и было правильным! Если он счастлив, решила я, то так тому и быть. Я ведь тогда уже знала, что с матерью он, к сожалению, счастья так и не обрел. ― Да, все это очень грустно, ― вздохнул отец, обнимая маму за плечи. ― Удивительно, ― вновь улыбнулась мама, разглядывая портреты в медальоне, ― я впервые вижу ее. Свою мать. У отца не было ее портрета, он говорил, не успели сделать, она не любила позировать. И я знаю о ней только с его слов и со слов тетушки. Да, точно такая, какой она ее описывала. ― Вы на нее похожи, ― проговорил я, заглядывая ей через плечо. ― Только глаза у нее светлые. ― Я знаю, что с отцом они не ладили, ― продолжала мама, ― он говорил, не сошлись характерами. ― Прости меня, Анидаг, ― усмехнулся отец, ― но в это можно легко поверить. Характер твоего отца, при всем моем уважении… ― … был далеко не самым уживчивым, ― рассмеялась мать. ― Я знаю. Так во всяком случае, говорили все, даже моя тетушка. Но по слухам, здесь дело не только в этом: вроде бы отец некогда был влюблен в одну девушку. Мне об этом рассказал Бар, когда мы уже жили здесь, когда родился ты, Кайт. Поэтому рассказ этот был весьма, скажем так, приблизительным, Бар сообщил лишь о том, о чем у нас в замке шептались украдкой остальные слуги. А он сам стал у нас служить много позже того, как все это случилось, когда родилась я, и матери уже не было в живых. В общем, та девушка то ли обманула моего отца, то ли они поругались из-за чего-то, но отец оставил ее, и вскоре женился на ее сестре ― моей матери. Может быть, он не забыл ее, ту девушку, хотя она его и обманула, а может быть, и впрямь они с матерью просто не смогли ужиться друг с другом. Но я знаю также и то, что мать его любила до безумия, об этом мне часто рассказывала тетка. ― В любом случае, ― сказал отец, ― все свои тайны, свои переживания, свою боль, а также и свои радости они унесли с собой. Возможно, там, куда они ушли, они стали более счастливыми, чем были здесь. ― Наверное, ― тихо отозвалась мать. ― Но вот видишь, прошлое иной раз воскресает так неожиданно и внезапно. Но это приносит не только боль, во всяком случае, вспоминать о том, что было… грустно, да, но это удивительно светлая грусть. Перед самым обедом вернулся Тоуд и рассказал мне, что нашел замечательный дом, прямо на берегу моря и, кажется, они сошлись с хозяином в цене. Так что на днях он переедет к себе. ― Думаю, это будет кстати, учитывая, наплыв в гостиницу твоих родственников, ― улыбнулся он. ― Я очень рад за тебя, ― отозвался я. ― Надеюсь, в этом доме тебе будет хорошо, и ты, наконец, заживешь спокойно. Он расхохотался, поняв, что я опять завел свою старую песню (и это на самом деле было так): о тихом семейном счастье. Я, честно признаться, давно уже хочу познакомить его с какой-нибудь приличной и благовоспитанной женщиной, чтобы он завел с ней семью и остепенился. Вот, скажем, внучатая племянница госпожи Уиллоу, хорошей знакомой моих родителей, госпожа Роуэн, вполне ему подходит. Она еще молода, ей около тридцати лет, недавно овдовела, муж ей оставил небольшое состояние, детей у них не было, она умна, начитана, хорошо воспитана и образована, ― ну, чем не пара? Я уверен, что если бы они познакомились поближе, то вполне возможно, что-нибудь у них и получилось. ― Ой, Кайт,― всякий раз смеялся надо мной отец, ― мне кажется, ты зря стараешься, это безнадежно! Господин Тоуд, видимо, из той породы людей, которые попросту не созданы для семейной жизни. ― Ладно, ― отвлек меня от размышлений голос Тоуда, ― пойду, пожалуй, переоденусь, чтобы потом не заставлять ваше почтенное семейство ждать меня к обеду. Время обеда все приближалось, и я решил пойти разыскать Акбулог, чтобы проверить, во-первых, все ли готово, а во-вторых, нужно было еще зайти на кухню, отдать распоряжения насчет ужина и предупредить, что три номера сегодня вечером выезжают, так что нет необходимости готовить и на них тоже. Акбулог нигде не было, и я решил, что она уже покончила со всеми делами и поднялась к себе ― покормить Доу и уложить ее отдыхать. Однако же в детской ее тоже не было, служанка мне сказала, что Доу сейчас у моих родителей, а мальчики, кажется, пошли к пруду вместе с господином Гурдом. Куда, черт возьми, все подевались? Я зашел к Рейвен, но ее тоже не оказалось в своей комнате. Пожав плечами, я направился к себе, придется подождать, уж к обеду-то все точно соберутся, ― подумал я и в эту самую минуту услышал громкий стук в дверь. ― Войдите! ― крикнул я. ― Отец! ―Рейвен, запыхавшись, вбежала ко мне в комнату, постояла на пороге, пытаясь отдышаться и вдруг бросилась мне на шею и горько заплакала. ― Отец, дорогой, это ужасно, ужасно! ― Что с тобой, дочка, что случилось? ― повторял я, гладя ее по спине, пытаясь утешить. Это было более чем странно, раньше она никогда так себя не вела; если честно, Рейвен всегда немного сторонилась меня. Во всяком случае, если ей нужно было выговориться, рассказать о своих трудностях или обидах, то первым делом она всегда шла к моему отцу. ― Случилось ужасное, отец, как нам теперь быть, что делать? ― спросила она, подняв на меня глаза. ― Да что произошло? ― воскликнул я. ― Это все Акбулог! ― вновь заплакала Рейвен. ― Я знаю, что сейчас сделаю вам больно, но если я буду молчать, то поступлю подло! ― Что опять стряслось? ― вздохнул я. Все понятно: опять они поругались, а я только обрадовался воцарившемуся у нас покою! ― Просто ваша жена совсем совесть потеряла, дорогой отец! Она изменяет вам, у вас на глазах, в нашем же собственном доме! У нее есть другой мужчина!