В одну реку

Анидаг

Я открыла глаза, посмотрела в потолок и глубоко вздохнула, вспомнив все, что произошло вчера. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы это был только сон, но, увы, это ― страшная реальность. Иногда мне кажется, что на нашем семействе какое-то проклятье (и в этом со мной, думаю, согласятся все остальные), иначе как можно объяснить все те беды, что сыплются на нас будто из рога изобилия уже довольно продолжительное время. Вслед за этим я вспомнила свой сон, что приснился мне под утро, и грустно усмехнулась: как давно мне перестало сниться прошлое? Я уже и не припомню, когда это было последний раз, кажется, несколько лет назад. И вот сегодня мне вновь приснился мой отец. В молодости, в те дни после трагедии, он приходил ко мне во снах почти каждую ночь, и я просыпалась в слезах, потому что понимала: его на самом деле нет, я вновь одна. Потом, чем больше проходило времени, тем реже мне снились сны о том, что было прежде, а сегодня ночью… я вновь увидела наш сад; мы с тетушкой поливали розы, и я говорила, что сначала нужно полить белые, потому что они гораздо красивее красных. А потом я будто бы сорвала розу, хотя тетушка почему-то просила меня этого не делать. Но я сказала, что должна сорвать этот цветок, потом я взяла розу и побежала по дорожке к дому. После я поднималась вверх по ступенькам на галерею нашего замка; лестница была такой крутой, что я выбилась из сил, мне было нечем дышать, я устала, но все шла и шла, пока не увидела в конце коридора своего отца. Я несказанно обрадовалась, ведь именно его я искала! Я побежала к нему, закричала, чтобы он подождал меня, поскольку откуда-то точно знала, он может не заметить меня и уйти. И вот отец услышал меня, обернулся и пошел мне навстречу. Он приближался ко мне, а я, не в силах сдержаться, плакала от счастья, что вновь вижу его. Наконец, он подошел ко мне почти вплотную, и я так ясно, словно наяву, видела его лицо, таким, каким его запомнила: спокойным, немного усталым. Знакомые и такие любимые глаза смотрели на меня внимательно и ласково, и я видела небольшую складку около губ, которая появлялась всякий раз, когда он напряженно размышлял о чем-то; и несколько морщинок около глаз. Мне хотелось броситься ему на шею, поцеловать его, дотронуться до него, понять, что он здесь, со мной, что не было этих долгих лет, он никуда не исчезал, а всегда был рядом. ― Я так рада, отец, ― сказала я ему, ― я просто счастлива, что вы вернулись! ― Что с тобой, моя принцесса? ― обеспокоенно спросил он. ― Тебя что-то встревожило? ― Я просто немного испугалась, ― ответила я и, наконец-то, сделала шаг вперед и обняла его. ― Впрочем, нет, я очень испугалась, отец! Мне приснилось… это был такой страшный сон, дорогой отец! ― Какие глупости, ― он погладил меня по голове, ― разве можно верить снам? ― Мне снилось, что вы… что я потеряла вас навсегда, я так плакала, мне было так плохо без вас! ― Тшш,― он отстранился от меня и улыбнулся, ― я же столько раз тебе повторял, что где бы я не был, я всегда вернусь к тебе, никогда тебя не брошу и буду рядом с тобой, ты помнишь? Я кивнула и, вспомнив вдруг, зачем я его искала, протянула ему розу. ― Я сорвала ее для вас, ― сказала я, но тут вдруг увидела, что роза уже засохла, и все ее лепестки опали. Вздрогнув, я выронила цветок, а отец взял меня за руку. ― У тебя кровь, ― сказал он. ― Да, я, должно быть, укололась шипом. Посмотрев на свою ладонь, я увидела, что царапина была глубокой и сильно кровоточила, может быть, роза ни при чем, я поранилась о каменные перила, пока поднималась? Отец достал платок и осторожно вытер мою руку. ― У тебя на руках нет и не должно быть крови, Анидаг! ― строго глядя на меня, проговорил он. Я хотела было сказать, что он, безусловно, прав, но когда подняла глаза, то увидела, что стою на галерее совсем одна. А потом с удивлением отметила, что это была вовсе не галерея нашего замка, а полутемный коридор гостиницы. Я удивилась, как я могла оказаться в гостинице в Стране Теплых Морей, если мне всего девять лет, и я должна быть вместе со своим отцом в Королевстве Кривых Зеркал, в нашем замке, и у меня впереди еще много-много счастливых дней. Я хотела было отправиться на поиски отца или тетки, но в этот самый момент проснулась. ― Что-то не так? ― спросил меня Абаж, когда мы уже собирались спуститься к завтраку. ― Да нет, ― улыбнулась ему я, ― просто такой странный сон приснился! ― Пусть он будет к добру! ― сказал Абаж. ― Да, это нам точно не помешает. И вот, когда мы уже готовы были спуститься вниз, прибежала служанка с сообщением об убийстве Тоуда. Он лежал на заправленной кровати, поверх покрывала, и можно было подумать, будто он просто уснул: слишком устал, вот и лег, не раздевшись. Покрывало было темно-бордового цвета, а портьеры задернуты, поэтому пятна крови на постели заметны не были. И лишь рукоятка кухонного ножа, которым повар обычно шинкует овощи, режет мясо или разделывает рыбу, которая торчала у него в груди, давала понять, что он уже не проснется. Есть в мире справедливость, ― возликовала я про себя, этот негодяй получил по заслугам. За то, что он сделал, этого даже мало, нож ему всадили прямо в сердце, по самую рукоятку. Наверное, он даже не проснулся. Я вспомнила, как отец рассказывал о службе в гвардии, об одном из сражений, где ему довелось участвовать (они беседовали с министром Абажем, а я, десятилетняя, сидела в кресле у камина с книгой, делая вид, что читаю, а на самом деле, не пропускала ни единого слова из их разговора). «В самой гуще боя, ― говорил отец, ― трудно было понять, с какой стороны тебя ждет смерть. Я не видел даже лица своего врага, того, кто напал на меня. Я развернулся, мы с ним скрестили шпаги, потом я выхватил кинжал. Тот человек, видимо, был совсем неопытным новобранцем, я легко отбил все его удары, а потом ― мой кинжал вошел ему прямо в сердце. Он умер сразу». Жаль. Мне бы хотелось, чтобы эта сволочь помучилась перед смертью, чтобы он понял, какую гадость совершил и раскаялся. Хотя, наверное, раскаяние ― не для таких людей. Если он мог так поглумиться над беззащитной женщиной, если хотел воспользоваться наивностью и чистотой юной девочки, если наплевал на чувства человека, который считал его другом, то о каком раскаянии может идти речь? Он просто-напросто обычный беспринципный мерзавец, и гореть ему в аду! ― Прости, дорогой, ― повернулась я к Абажу, поняв, что он что-то говорил мне, пытаясь привлечь внимание, ― я задумалась… ― Я говорю, Анидаг, что полиция уже приехала. Я пойду встречу. Полиция. Разумеется, ведь это убийство, и какой бы дрянью не была жертва, все равно ее смерть обязаны расследовать, найти убийцу и наказать его. Найти убийцу! Да, конечно, они же станут искать и все выяснят! Нет, это невозможно, ведь никто ничего не видел. Была уже глубокая ночь, все легли спать. Поэтому, кто угодно мог войти к нему и прикончить. Допустим, это были его враги. У него наверняка было много врагов, хотя бы те самые контрабандисты, которых с его помощью посадили в тюрьму. ― Да, разумеется, ― кивнула я Абажу, ― иди, дорогой. Я пока… пойду скажу, чтобы приготовили комнату. Для полицейских. Они ведь наверняка задержатся у нас. ― С тобой все хорошо? ―обеспокоенно спросил меня Абаж. ― Да, милый, все просто замечательно! Я поцеловала его в щеку и быстро вышла из комнаты. Уже в коридоре на меня налетели Акбулог и Рейвен: ― Госпожа Серпент, это правда? ― с ужасом глядя на меня, спросила моя невестка. ― Он мертв? ― дрожащим голосом спросила Рейвен. Я кивнула. ― Вам лучше пойти к себе, ― сказала я им. ― Тут сейчас будет слишком оживленно. Кроме того, они наверняка захотят со всеми нами побеседовать. А вы, ― я только в эту минуту сообразила, что они шли вместе, рука об руку, ― кажется, помирились? Рейвен потупилась: ― Я вела себя как дура. А Акбулог… ― Давай не будем больше вспоминать о плохом, милая, ― Акбулог погладила Рейвен по голове. Вот и славно, так мне будет спокойнее, ― подумала я и, оставив их одних, пошла к сыну. ― Что? ― с ужасом уставился на меня Кайт. ― Да, сынок, Тоуд мертв, его больше нет. ― Но… что же теперь будет? ― растерянно спросил он у меня. ― Там уже приехали полицейские, ― сказала я. ― Не волнуйся, все будет так, как надо. ― Мама… Я не дала ему договорить, просто взяла за руки, посмотрела ему в глаза и поцеловала в лоб. ― Кайт, запомни, чтобы ни случилось, тебе следует быть рядом с теми, кто тебе дорог. Береги их всех: детей, жену, отца. Все будет хорошо, милый, все пройдет, этот кошмар закончится уже очень скоро. И вы… все мы, я хочу сказать, вновь будем вместе и будем счастливы. ― Да, конечно, ― растерянно отозвался он, ― но… матушка, с вами все в порядке? ― Сегодня все спрашивают у меня об этом, ― я нашла в себе силы рассмеяться. ― Уверяю тебя, все хорошо, Кайт. Просто помни о том, что я, несмотря ни на что, любила… люблю тебя, сынок. И не тревожься больше ни о чем. Я резко развернулась и вышла из его комнаты. Следовало торопиться ― мне нужно успеть обратно в комнату Тоуда, пока туда не пришли полицейские, иначе этот мерзавец и после смерти сумеет навредить нам, окончательно разрушит наш покой. И пока я жива, я не позволю этому свершиться! Старший инспектор Оуэл оказался коренастым мужчиной примерно одних лет со мной и моим мужем. Он был лысоват, носил мешковатый, словно с чужого плеча, серый камзол, имел привычку теребить в руках цепочку от карманных часов. Со знанием дела он обошел всю гостиницу (половина постояльцев съехали после завтрака сами, остальным мы вынуждены были спешно выплатить деньги за оставшееся время, что они намеревались провести у нас, и снабдить их сопроводительными письмами к хозяевам нескольких отелей в городе), которую пришлось закрыть. Судя по всему, завтра об этом скандале будет говорить вся страна. После инспектор поговорил со всеми, кто остался в доме. Его подчиненные же тем временем тщательнейшим образом осматривали комнату убитого. Тело Тоуда к тому времени уже увезли… Инспектор расположился в одном из свободных номеров гостиницы и по очереди вызывал каждого из нас. По сути это был допрос, хотя он сам называл это просто беседой. Хотя, если вдуматься, допрос будет после ― уже в участке, а потом в тюрьме. ― Я бы хотел задать вам несколько вопросов, госпожа Серпент, если позволите, ― поклонился мне инспектор полиции, когда очередь, наконец, дошла до меня. ― Я к вашим услугам, сударь. Если он сейчас прямо спросит, я ничего не буду отрицать. Впрочем, может быть, это вызовет у него подозрения, он же не дурак, поэтому нужно, чтобы у него и тени сомнения не возникло. ― Вы владелица этой гостиницы, верно? ― он посмотрел на меня поверх очков. ― Да. Уже больше тридцати лет. ― Вы давно знали господина Тоуда? ― он раскрыл маленький блокнот в кожаном переплете, достал маленький остро оточенный карандаш и начал что-то быстро записывать. ― Около двух лет. Господин Тоуд когда-то помог нашей семье и с тех пор стал нам другом. ― У вас, я хочу сказать у вашей семьи, были с ним конфликты? ― Вряд ли это можно назвать конфликтом, господин Оуэл! ― скривилась я. ― Да, он очень плохо обошелся с вашей невесткой, ― глаза инспектора блеснули за стеклами очков. ― Именно так, ― кивнула я. ― Где вы были вчера вечером, когда произошло убийство? ― Я не знаю, когда именно оно произошло, ― передернула я плечами, ― но после того, как утихла разразившаяся здесь ссора, о которой вам, должно быть уже рассказали, я ушла к себе и легла, поскольку не очень хорошо себя чувствовала. ― И вы никуда не отлучались? Я задумалась: Абаж пришел до того, как я вернулась или после? Я не помнила, у меня это совершенно вылетело из головы. Кажется, когда я вернулась, его не было, а потом… нет! Все было не так. Я вернулась, а он стоял в дверях и спросил меня, где я была. И я сказала, что была в саду! ― Я выходила в сад, в комнате было душно, я хотела подышать воздухом. Акбулог должна была рассказать ему о том же. Она видела меня на террасе. ― И вы никого не встретили? ― прищурился господин Оуэл. ― Нет! ― кажется, это вышло слишком поспешно. Но, с другой стороны, какая разница? ― Ни в саду, ни в коридоре? ― уточнил инспектор полиции. ― Нет, ― уверенно повторила я. ― Благодарю вас, госпожа Серпент! ― улыбнулся он мне. ― Вы пока можете идти. Я вышла из комнаты, чувствуя, как сильно бьется сердце. Коридор вокруг меня вдруг качнулся, и я, зажмурив глаза, остановилась, одной рукой держась за стену. Я выдержу, я во что бы то ни стало должна все это вынести! ― Анидаг, ― Абаж подошел ко мне, взял под руку, ― что с тобой? Что он тебе сказал? ― Ничего, ― пожала плечами я, с облегчением отметив, что дурнота, кажется, проходит, ― спросил, где я была вчера вечером. ― Абсурд! ― поморщился Абаж. ― Какой смысл спрашивать у всех одно и то же, если я ему рассказал, что ты спала, поскольку слишком переутомилась, и тебе стало плохо с сердцем. Ведь ты же спала, Анидаг, да? ― Он посмотрел мне в глаза, крепко сжал руку и еще раз, твердо и настойчиво проговорил, словно пытался убедить меня. ― Ты крепко спала и никуда не отлучалась, Анидаг! Я улыбнулась, погладила его по щеке и, не удержавшись, поцеловала в губы. ― Да, дорогой, ты совершенно прав! Ты все правильно сказал. ― Пойдем, ― облегченно вздохнув, проговорил он, ― этот человек сказал, чтобы никто никуда не отлучался из своих комнат. Если подумать, то он много на себя берет, будто бы мы подозреваемые и находимся под арестом. ― Наверное, так нужно, ― пожала я плечами. ― Абаж! ― помолчав окликнула его я. ― Да? ― взглянул он на меня. ― Я люблю тебя, ты знаешь. ― И я тебя! ― улыбнулся он. Я многое еще хотела ему сказать, но он мог что-нибудь заподозрить, поэтому я просто обняла его, не говоря больше ни слова. Потом, позже, он все поймет и очень надеюсь, просит меня за то, что я сделала. Ведь все это ― ради нашей с ним семьи, ради счастья наших внуков, ради нашего сына. Они должны быть счастливы и забыть об этом кошмаре. А я... мне ведь и так уже недолго осталось. Уже начало темнеть, когда в дверь постучали: ― Госпожа Серпент, ― раздался из-за двери голос горничной, ― тот человек, инспектор, велел передать, чтобы все собрались в его номере. Ну, вот и все. Я быстро сунула руку в карман, нащупала там оборванную цепочку от моего медальона и усмехнулась про себя. Именно так, как я и думала: быстро он все разнюхал! Я встала, поправила прическу и, стараясь казаться спокойной, будто меня и впрямь все это не касается, произнесла, глядя Абажу прямо в глаза: ― Что ж, идем? Посмотрим, что там напридумывал этот полицейский. Уже на лестнице, когда мы с мужем спускались на второй этаж, я вспомнила вдруг свой вчерашний сон. «Вы бы меня поняли, дорогой отец, ― пронеслось у меня в голове прежде, чем я переступила порог номера, где остановился инспектор полиции, ― ведь вам известно, ради кого я совершила то, что совершила. Вы не стали бы осуждать меня за это, ведь правда? Я ― ваша дочь, господин Нушрок, и потому я не отступлю! Я все вытерплю. Пусть уж лучше эта кровь будет на моих руках».