В одну реку

Акбулог

Я не могла поверить своим ушам, когда узнала о том, что случилось с Тоудом. С утра ко мне прибежала служанка и, заикаясь от волнения, сообщила эту ужасную новость. Первая мысль, которая в ту же секунду обожгла меня будто огнем: Кайт. Второе, о чем я подумала: что я могу для него сделать? Ведь если это правда, и Кайт на самом деле убил этого несчастного, то виновата во всем я одна. Значит, мне нужно придумать, как отвести от Кайта подозрения, чтобы полиция ничего не смогла бы доказать. Вчера вечером, после того, как госпожа Серпент и господин Абаж ушли, я легла на кровать, закрыла глаза и стала вспоминать о прошлом: о тех днях, когда я была счастлива. Меня это успокаивало, на душе становилось уютно и тепло, будто ничего плохого со мной не случилось. Я вспомнила, как мы с Кайтом, взявшись за руки, бежали по узкой горной тропинке к дому, шел проливной дождь, а мы лишь смеялись. Потом мне вспомнилась наша свадьба, когда мы стояли рука об руку перед алтарем, улыбались друг другу, и я верила, что вся моя жизнь отныне будет полна радости. Еще я вспомнила, как мы плыли на корабле, и я стояла у борта и плакала, потому что думала о папе. «Наша с тобой мечта сбылась, папочка, ― думала я, ― все, как ты и хотел: вот он, мой большой белый корабль, и он несет меня к счастью!» ― Акбулог! ― я открыла глаза и увидела перед собой Кайта. Он стоял на коленях перед моей постелью, протягивая ко мне руки. ― Убей меня, Акбулог, если считаешь, что я достоин смерти, ― опустив голову, проговорил он. ― Я пришел умолять тебя о прощении, хотя знаю, что не заслуживаю его! Я даже взгляда твоего не заслуживаю, Акбулог, пыли под твоими ногами недостоин! Очевидно отец с матерью все ему рассказали, он выглядел как побитый пес, и мне стало безумно жаль его. ― Не надо, Кайт, ― я села на постели и осторожно коснулась рукой его волос, ― не говори так! ― Если бы я знал, Акбулог, если бы ты еще тогда мне все рассказала! И ведь я сам ввел в наш дом этого негодяя! Я должен был бы убить его, не раздумывая, самым жестоким образом за то, что он посмел прикоснуться к тебе и за то, что чуть было не надругался над моей дочерью! ― Прости, Кайт, если я была виновата, но я не могла ничего сказать, мне было стыдно о таком рассказывать. ― Это ты прости меня за то, что я устроил сегодня: за все мерзости, что я тебе наговорил, за то, что посмел поднять на тебя руку. Господи, мне бы следовало отрубить себе обе руки за то, что я осмелился ударить тебя, такую нежную, милую, мою маленькую Акбулог, которую я любил и люблю больше жизни. Ты и так настрадалась в том числе и по моей вине, а я… Я выгнал его. Завтра утром и духу его здесь не будет! ― Не терзай себя, ― я обняла его, погладила по голове, ― ты же ничего не знал. Любой на твоем месте подумал бы об измене, это просто лежало на поверхности. ― Я убью его! ― вновь воскликнул Кайт. ― У меня руки чешутся придушить этого паразита, стереть его с лица земли! ― Не надо говорить о смерти, Кайт, давай просто забудем об этом, как раньше мы забыли обо всем плохом. Ведь сегодня утром мы с тобой порешили именно так. Он вновь привлек меня к себе, и его плечи затряслись от рыданий. ― Я так люблю тебя! ― без конца повторял он. У меня тоже безостановочно текли слезы, я обнимала Кайта и чувствовала себя так, как тогда, когда только встретила его и поняла, что люблю: бесконечно счастливой. Мы довольно долго сидели, обнявшись, и не заметили, как прошло время, совсем стемнело, и в доме все стихло. ― Тебе нужно отдохнуть, ― сказал Кайт, помогая мне лечь, потом он еще раз поцеловал меня, задул свечу и вышел. Я попыталась заснуть, но не смогла, сон почему-то не шел ко мне, поэтому я встала, накинула халат и вышла из комнаты. Я направилась в детскую, посмотреть, как там Доу. Малышка спала, ее кормилица и нянька тоже дремала, сидя рядом с кроваткой. Я не стала заходить, чтобы не разбудить дочку, после я заглянула к сыну, он тоже преспокойно спал. Я направилась обратно в свою комнату и уже в дверях столкнулась вдруг с матерью: ― Акбулог, ― она приблизилась ко мне, взяла за руку, ― ты не должна на меня сердиться. Я твоя мать и желаю тебе добра! ― Я знаю, мама, ― кивнула я. ― Извини, если была с тобой резка, но… мне все же кажется, что, как бы там ни было, ты повела себя неосмотрительно, и за это поплатилась. Пусть это послужит тебе хорошим уроком. Постарайся же теперь заслужить прощение своего мужа, поскольку если он решит оставить тебя, тебе придется очень туго, тебя не примут ни в одном приличном доме, а твои дети… ― Мама, ради бога! ― устало отозвалась я. ― Давайте поговорим об этом завтра, я очень устала, у меня болит голова, и я хочу спать! ― мне не хотелось с ней ни о чем говорить. Возможно, я все еще была обижена на нее за то, что она сказала мне днем. Сейчас, когда мама остановила меня, я было подумала, что она смогла, наконец, понять меня, но она, кажется, просто решила не продолжать скандал и не обострять отношения. Если подумать, она всегда была слишком уж категоричной и непримиримой. Когда папе было плохо, он страдал, что он стал никому не нужен, ему больше не верят и не хотят видеть на его любимой верфи, мама лишь недовольно ворчала, что он ведет себя «хуже бабы». А папа, я видела и чувствовала это, расстраивался еще больше. ― Она меня совсем не понимает, птичка! ― жаловался он мне. И я, хотя мне было мало лет, очень ему сочувствовала, мне хотелось сделать что-нибудь для него, чтобы он снова начал улыбаться, стал тем моим обожаемым папой, который любил рассказывать мне сказки о кораблях. Но я могла лишь сесть рядом с ним, поцеловать в щеку и сказать ему, что я очень сильно его люблю. ― Ты одна меня понимаешь, моя птичка, ― говорил он, отодвигая от себя пустую бутылку, ― и никто нам с тобой не нужен, да? Вот посмотришь, у нас все будет просто отлично, уедем с тобой далеко-далеко, и пусть она остается тут и считает свои копейки! А когда мама бывало кричала ему, что ненавидит и желает побыстрее сдохнуть от его проклятого пьянства, я, хоть и стыдно в этом сознаваться, почти ненавидела ее. Хотя, разумеется, ее можно понять, ей тоже было тяжело, но тогда, в мои десять лет, мне было жаль папу, и я не могла и не хотела думать о том, что моя мать на самом деле не желала ему смерти, а говорила это в сердцах. Вспомнив своего отца, я достала из нижнего ящика комода свой, как я любила некогда повторять, талисман: небольшой деревянный кораблик с отломанными мачтами. Мне его сделал папа, когда я была совсем маленькой, и я не расставалась с этой игрушкой. Когда же папы не стало, эта потрепанная игрушка стала мне еще дороже, потому что теперь она служила напоминанием о самом близком человеке. Решив, что мне уже не заснуть этой ночью, я вновь вышла из комнаты, спустилась вниз и вышла на террасу, где с удивлением обнаружила госпожу Серпент. ― Я думала вы уже спите, ― проговорила я. ― Не спится, ― отозвалась моя свекровь. ― Мне тоже, ― вздохнула я. ― Я все лежала, думала, вспоминала. ― Да, именно так, ― кивнула госпожа Серпент. Я повертела в руках игрушечный кораблик, улыбнулась и вздохнула. ― Что это? ― спросила вдруг госпожа Серпент, кивнув на деревянную игрушку. ― Пустяки, ― ответила я, ― это… подарок моего отца. Единственное, что мне от него осталось. Знаете, ― призналась я ей, хотя раньше никому еще об этом не говорила, ― мне до сих пор очень не хватает моего папы, я очень по нему скучаю, хотя прошло уже столько лет. Когда мне бывает плохо, я всегда вспоминаю о нем и думаю, что если бы он был рядом, то непременно помог бы, защитил меня. А когда я радуюсь, то снова вспоминаю папу и думаю, как он был бы счастлив, зная о том, что мне хорошо. А еще… пусть для многих, почти для всех, даже для мамы, он был слабым, опустившимся, спивающимся человеком. Для меня он все равно оставался моим папой, который катал меня на спине и вырезал кораблики. Таким я его помню и люблю, и жалею лишь о том, что так мало времени ему было отмеряно, чтобы быть со мной, мне ведь было всего десять лет, когда он умер. Он так и не увидел, как я выросла, как встретила свою любовь, не радовался появлению на свет моих детей… ― Будто эхо слышу! ― тихо проговорила госпожа Серпент. Она повернулась ко мне, грустно улыбнулась, обхватила себя за плечи и так же тихо продолжила: ― Пусть для всех он был бессердечным, не знающим жалости первым министром королевства, для меня он был и навеки остался самым любимым и самым лучшим на всем свете отцом, который сидел у моей постели, когда я болела, гулял со мной по извилистым горным тропинкам, учил меня ездить верхом. Двадцать три года моей жизни он был рядом со мной, а потом… я точно так же жалела, что ему не дано было радоваться моему счастью, видеть, как родился, рос и взрослел его внук… Ладно, дорогая моя, ― вновь улыбнулась она мне, ― довольно о грустном, кажется, и впрямь пора спать, уже около полуночи. Мы вернулись в дом, поднялись наверх, и она, проводив меня до комнаты, пожелала спокойной ночи и ушла к себе. Я же легла в постель, и на сей раз, стоило мне смежить веки, как я заснула глубоким и спокойным сном. Уже засыпая, я услышала вдруг чьи-то торопливые шаги в коридоре, потом где-то вдалеке хлопнула дверь и вслед за этим все стихло. Рано утром меня разбудил настойчивый стук в дверь, я быстро встала, накинула халат и только уже хотела открыть, как в комнату вошла Рейвен. ― Я все слышала вчера. Я хотела уйти, но потом… словом, я все знаю. Я всю ночь не спала, ― глядя себе под ноги проговорила она, ― не могла дождаться, пока рассветет, чтобы прийти к тебе. Прости меня, пожалуйста! Это я рассказала отцу, что ты пошла к… нему. Я будто с ума сошла, мне казалось, что… я люблю его. И он меня тоже. ― Ты просто доверилась тому, кто не заслуживал доверия, Рейвен. Ты молода, чиста и невинна, и твоей наивностью так легко мог воспользоваться этот человек. Ему ведь неведомо, что такое честь и совесть. ― Ты меня простишь? ― ее голос дрогнул. Вместо ответа я крепко обняла ее. ― Мы же с тобой друзья, да? И в эту самую минуту явилась горничная с сообщением о смерти Тоуда. Ошеломленные до глубины души, в это было просто невозможно поверить, мы с Рейвен побежали к нему в комнату. В коридоре мы встретили госпожу Серпент, которой, как оказалось, уже было обо всем известно. Мне она показалась странной, во всяком случае, я еще не видела ее такой растерянной. Впрочем, это можно было объяснить, не каждый день в доме происходит убийство. Когда я увидела Тоуда, лежащим без движения, с ножом в груди, мне… стало жаль его. Да, он был последним мерзавцем и негодяем, но ведь никто не заслуживает того, чтобы его убили столь жестоким способом. Пусть бы его лучше посадили в тюрьму и судили по закону. Рейвен всхлипнула и уткнулась мне в плечо. ― Мне дурно, ― шепнула она мне, ― я хочу уйти. ― Да, конечно, ― я взяла ее под руку и увела в комнату. Вскоре приехала полиция, и нам всем велели разойтись по комнатам, пока они все осмотрят, после чего старший инспектор пожелал поговорить со всеми нами. Когда очередь дошла до меня, и я предстала перед инспектором Оуэлом, у меня, сама не знаю, почему, ноги дрожали. Я смотрела на него с замиранием сердца так, как некогда смотрела на директрису пансиона. Он обладал властью, и он сейчас вершил наши судьбы. ― Вы знали господина Тоуда? ― первое, о чем он спросил меня. ― Да, ― пролепетала я. ― А как давно? ― Я… я не помню точно, года два, или около того. Он был другом моего мужа. Я не стала говорить ему при каких обстоятельствах Кайт и Тоуд познакомились, мне вдруг пришло в голову, что это может повредить моему мужу. Чего доброго, этот инспектор подумает, что мой муж способен на преступление, раз однажды он уже попадал в тюрьму. ― А эти синяки, ― спросил он вдруг, взглянув на меня в упор, ― наставил вам ваш муж? ― Нет, ― еле слышно отозвалась я. ― Нет? ― Да, то есть… нет! Это был господин Тоуд! ― выпалила я. ― Он хотел… воспользоваться мной. Взять… силой. Я вырывалась, кричала, и тогда он ударил меня. ― Вот как? ― насмешливо взглянул он на меня. Я испугалась: ведь все остальные, включая самого Кайта, могли рассказать ему правду. А если так я сделаю только хуже? ― А ваш муж знал об этом? ― Да. Здесь… они поссорились. Какой смысл отрицать, если вся гостиница, наверное, уже в курсе. ― Вчера вечером, уже после ссоры, когда все разошлись по комнатам, к вам никто не заходил? ― Нет. У меня был Кайт, но я решила не говорить об этом, пусть он ничего не знает о том, что делал и где был мой муж. Вдруг я скажу что-то, а он заподозрит неладное? ― И вы никуда не отлучались? ― Я… не помню, ― старательно пряча глаза, ответила я, ― кажется, выходила. Да, я спустилась вниз, вышла на террасу. ― Когда это было? ― настороженно спросил инспектор Оуэл. ― Где-то около полуночи. ― И вы никого не встретили? ― Только госпожу Серпент. ― Вот как. Она пришла после вас? ― Почти одновременно со мной. Сначала она была в саду, а потом мы с ней разговаривали, я ей рассказывала о… своем детстве. ― Что же было после? Она ушла? ― Мы вместе поднялись наверх, и я ушла к себе. ― А она? ― Тоже. ― Вы уверены? ― инспектор поправил очки и поднялся с кресла. ― Да. ― А этот предмет вам знаком? ― жестом фокусника господин Оуэл извлек из кармана и протянул мне небольшой золотой медальон, у которого была оборвана цепочка. Я взяла его в руки, рассмотрела и покачала головой. ― Нет, господин инспектор, никогда раньше не видела. ― Вдруг я машинально я нажала на створки медальона, и он открылся. Я взглянула на портрет, который был в нем, и ахнула: ― Господин Нушрок! ― Кто, простите? ― недоуменно переспросил меня господин Оуэл. ― Господин Нушрок ― отец госпожи Серпент, ― ответила я. ― Значит, ― усмехнулся инспектор, ― это ее вещь? ― Вероятно, ― отозвалась я. ― Но я у нее прежде никогда такого не видела. Интересно было бы узнать, как он попал к инспектору полиции? Я не успела как следует обдумать это, как он забрал у меня медальон, убрал его к себе в карман, затем вновь пристально посмотрел на меня, отчего мне сделалось не по себе, и спросил: ― Вы не слышали ничего подозрительного уже после вашего возращения? ― Не знаю… только дверь где-то хлопнула, ― задумчиво отозвалась я. ― И кто-то прошел по коридору. ― Большое спасибо, госпожа Акбулог! ― инспектор пожал мне руку и вышел. Когда он ушел, я без сил опустилась на стул, приложила ладони к пылающим щекам. Не сделала ли я только хуже? Вдруг он решил, что это я его убила? Ведь у меня был мотив ненавидеть его и желать смерти. И как только я подумала об этом, сразу же похолодела от страха. Кайт ведь обо всем узнал от родителей. Он мне сказал, что ненавидит Тоуда, что он выгонит его, что будь его воля ― задушил бы мерзавца. А что, если… Нет! Мне даже подумать об этом было страшно. Я вновь и вновь прокручивала в памяти все, что только что сказала инспектору и думала, что будет, если мои слова как-то повредят Кайту? А если они его арестуют и вновь отправят в тюрьму? Он же не перенесет этого! Даже если он и в самом деле сделал это, я не стану его осуждать, потому что… сама во всем виновата. Получается, если его схватят и осудят, вина будет целиком на мне. Как мне тогда смотреть в глаза детям, госпоже Серпент и господину Абажу? Я была так занята своими мыслями, что не заметила, как прошло время и наступил вечер. В дверь неожиданно постучали, и у меня сжалось сердце от нехорошего предчувствия. Горничная, заглянув ко мне в комнату, сказала, что старший инспектор полиции просит пройти к нему в номер. Я быстро поднялась и направилась туда, тщетно пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Если полицейский обвинит Кайта, я… что я смогу сделать? Мне было так страшно, что ничего путного в голову не приходило. Если бы мне удалось поговорить с кем-нибудь, но инспектор Оуэл специально позаботился о том, чтобы все мы провели день фактически взаперти и не общались друг с другом. Я вошла в номер господина Оуэла, где уже сидели в креслах мама, господин Гурд, мой муж и Рейвен. Я кивнула господину Гурду, улыбнулась маме, затем направилась прямо к Кайту и Рейвен, села между ними и крепко сжала ладонь мужа. Что бы ни случилось, пусть он знает: я рядом.