В одну реку

Гурд

― Свидание! ― крикнул надзиратель, отпирая дверь моей камеры. Я поднялся, с трудом разлепив веки, так мне хотелось спать; ночь напролет я размышлял обо всем, что произошло. Сам не знаю, почему, но мне снова и снова не давали покоя недавние события. Кроме того, приступ кашля длился сегодня дольше, чем когда-либо, и с утра ко мне по приказанию коменданта вызвали врача. Он осмотрел меня, покачал головой и сказал, что мне бы нужно в больницу, а не сидеть здесь. ― Что делать, придется ждать суда здесь, ― усмехнулся я. ― Да вы не волнуйтесь, я знаю, что мне осталось уже совсем недолго. ― Если вы не будете лечиться, ― строго взглянул на меня врач, ― то конечно, но если бы вы больше внимания уделяли своему здоровью, то… ― К чему это теперь? ― улыбнулся я. Доктор покачал головой, дал мне какое-то лекарство и, не говоря больше ни слова, вышел. Лекарство подействовало удивительно быстро, и мне стало гораздо легче, пожалуй, даже порошки, который дал мне перед отъездом мой врач, не помогали так хорошо. Я прилег на койку и задремал, а через час с небольшим меня разбудил надзиратель с известием о свидании. Я обрадовался: неужели она пришла снова? В первый раз, когда мне сказали, что пришла жена, я заявил, что отказываюсь от свидания, пусть она уходит; я не хотел видеть Орбод. Но надзиратель мне заявил, что тут не гостиница, и никто меня не спрашивает, хочу я или нет. Раз положено свидание, жена пришла ― я обязан выйти. ― Смотрю, нескучная у тебя жизнь, ― хохотнул надзиратель, ― то одна жена, то другая. В следующий раз придет еще одна? Я не обратил внимания на эти глупости, пропустил мимо ушей его дурацкие шутки; я решил пойти и поговорить с Орбод, попросить ее уехать как можно скорее и самое главное ― позаботиться о сыне. Не знаю, почему она решилась сделать то, что сделала да, честно говоря, не хочу об этом даже думать, но я не хочу, чтобы хоть кто-нибудь еще об этом догадался. Однако же, когда я вошел в комнату для свиданий, я увидел, что вместо Орбод пришла госпожа Серпент. Я благодарен судьбе за такой подарок, поскольку не надеялся уже увидеть ее. Разве что во сне, но и тут мне не везло: обычно мне снилось, что я вновь выхожу из застенка, оказываюсь один в бескрайней пустыне и не имею ни малейшего представления, куда мне идти; ведь мне некуда податься, и меня никто не ждет. Это более, чем странно, потому что я точно знаю ― отсюда мне уже никогда не выйти. Ну, и, собственно, именно поэтому я так обрадовался приходу госпожи Серпент: мне нужно было с ней попрощаться и сказать ей в последний раз о том, что я люблю ее. Да, конечно, это тоже совершенно бессмысленно, ведь и мне, и ей давно уже все известно, но мне это было нужно. Теперь я был богаче всех на свете, у меня есть самое счастливое воспоминание, когда она сидела передо мной и смотрела на меня своими огромными, бездонными глазами, сочувственно улыбалась, еле сдерживая слезы. И я смотрел на нее, как тогда, восемнадцать лет тому назад, когда я уезжал из ее дома обратно на родину, и хотел насмотреться на нее на всю оставшуюся жизнь. Я вспомнил еще и о той маленькой статуэтке, которую нашел в замке; жаль, что я в спешке позабыл ее, оставил дома. Сейчас, возможно, мне позволили бы взять ее с собой. И тогда я не расставался бы с напоминанием о своей любви до последнего часа. Больше меня уже ничего не волновало, не хотелось вспоминать ни о прошлом, ни думать о будущем, пусть в памяти останется только настоящее. Казалось, мне уже нечего желать, я мог бы назвать себя счастливым человеком, но вот сегодня мне сказали, что мне полагается еще одно свидание, и я шел на него в приподнятом настроении и отличном расположении духа. Однако же на сей раз, когда меня ввели в комнату для свиданий, то моя радость сменилась разочарованием. В этот раз пришла именно Орбод. ― Ты здесь? ― удивленно воскликнул я. ― А ты кого ожидал увидеть, Гурд, ― недобро усмехнулась Орбод, ― свою обожаемую госпожу Серпент? Ей сейчас не до тебя, знаешь ли. Я вздохнул: признаться, ее ревность меня преизрядно утомила за все то время, что мы провели в «Белой розе». Сразу же, в день приезда, Орбод принялась меня пилить, что нам нужно уехать, поскольку я веду себя, как влюбленный мальчишка. ― Я же вижу, как ты на нее смотришь, и мне это оскорбительно! ― обиженно надув губы, говорила она. ― Орбод, ― обнимал я ее, ― поверь, тебе это только кажется. Я люблю тебя, у нас с тобой семья, и только это имеет значение. Все остальное ― это лишь мираж. Но ее, судя по всему, это не убедило, хотя, как мне кажется, я не давал ей повода для ревности. ― Здравствуй, Ордод! ― сказал я. ― Давай не будем ругаться, поскольку это не к чему не приведет. ― Я знаю, ― отозвалась Орбод, усаживаясь на скамью, ― ты ждал ее. Она ведь один раз уже была здесь. ― И сказала, что ты собралась уезжать. ― Да, ― кивнула она, ― я приняла решение вернуться назад. ― Это правильное решение, ― сказал я. ― Для тебя так будет лучше, и для нашего сына тоже. Я надеюсь, что сына нашего ты не бросишь, вырастишь его умным и порядочным человеком. ― Об этом можешь не волноваться, ― пождав губы, проговорила Орбод. ― Алис ― мой сын, и потому мой долг позаботиться о нем. ― И потому тебе следует думать о своей безопасности, ― тихо проговорил я. ― О чем ты? ― вздрогнув, проговорила Орбод. Я сел рядом с ней и взял ее за руку: ― Орбод, к чему сейчас лукавить, если нам обоим известна правда: это была ты. ― О чем ты? ― отшатнулась Орбод. Она резко побледнела, на лбу выступила испарина. ― Я знаю, что Тоуда убила именно ты. ― Как? ― одними губами прошептала она. ― Я не слепой, ― усмехнулся я, ― и не дурак, Орбод. ― Я думала, что ты из-за нее… ― растерянно проговорила она. ― Да, ― согласился я, ― поначалу, когда Оуэл только начал свою «обвинительную речь», я поверил, что это могла быть она. Тем более, в ту ночь я проснулся, поскольку мне стало… немного не по себе. Я принял лекарство и решил пойти пройтись, спуститься во двор или выйти на террасу. Когда я приоткрыл дверь, собираясь выйти в коридор, то увидел, как Анидаг выходила из комнаты Тоуда. Она была потрясена и поражена настолько, что не заметила не только меня, но и вообще ничего и никого вокруг. Я задумался было, что бы это могло значить, вернулся в недоумении к себе в комнату, и тут заметил, что тебя нет. Я хотел было пойти на поиски, но тут мне снова стало нехорошо. Я прилег и вскоре задремал, а через некоторое время, сквозь сон я услышал, как ты вернулась, прошлась взад-вперед по комнате, затем достала из шкафа ночное платье и переоделась. Я открыл глаза и хотел было спросить тебя, в чем дело, но ты была так напугана, что я решил не трогать тебя, подумал, ты вновь поругалась с Акбулог. Потом ты легла в постель, и я отметил, что ты дрожала, как осиновый лист, а потом всю ночь ворочалась с боку на бок. Когда Оуэл стал говорить о том, как Анидаг совершила преступление, я ужаснулся: все сходилось. Но потом он упомянул медальон, и я понял, что это все вранье. Она ничего не делала, поскольку в тот день никакого медальона на ней не было. Она просто пыталась взять вину на себя, видимо, считая, что во всем виноват был Кайт. И тут вдруг я вспомнил, как ты себя вела, что бормотала во сне, которым забылась под утро: «Я не хотела, не хотела, он сам виноват!» А еще ты вернулась раздетой, закутанной лишь в плащ. Вот тогда-то у меня и сложились воедино все частички головоломки, и ради всех нас: госпожи Серпент (она ведь была ни при чем), ради нашего сына и ради тебя я пошел на это ― взял все на себя. Ты не должна пострадать, тебе следует быть с нашим сыном, а что до меня… ты ведь все знаешь, правда? Тебе известно, что я болен, и именно поэтому ты не проговорилась, хотя, стоит признать, я поначалу испугался, что ты признаешься. Но ты все поняла верно и промолчала. Ради нашего сына ты должна молчать и дальше. ― Он… Тоуд чуть не снасильничал надо мной, ― опустив глаза, проговорила Орбод. ― Я хотела заставить его признать свою вину перед всеми, я лишь защищала свою дочь. А он повалил меня на пол… Я не знаю, откуда там взялся нож, и… все было как в тумане. ― Значит, я все правильно понял, ― вздохнул я. ― Поэтому нам нужно доиграть этот фарс до конца. Ты должна молчать обо всем ― до конца дней, Орбод. ― Прости меня! ― так же не поднимая глаз и не глядя на меня, прошептала Орбод. ― Ты должна уехать. ― Я уеду, Гурд. Сегодня же. Я уже купила билеты на корабль, поздно вечером мы с Алисом уедем, и меня никто и никогда не найдет, и ничего не узнает. Я все сделала правильно! ― Тогда прощай, Орбод! И если я сделал что-то не так, как-то обидел тебя, может, не уделил тебе должного внимания, то… прости! ― Прощай, Гурд! Я много страдала в жизни, ты знаешь, да и ты тоже прожил очень трудную жизнь, тебе хорошо известно, что такое бороться за свое счастье, будущее, за столь ценимую тобой справедливость. Когда-то я отказалась следовать за тобой, быть твоей тенью, верной соратницей, потому что выбрала… по сути ― пыль и химеру, ошибочно приняв их за счастье. А потом, когда я все поняла, и решила исправить свою ошибку, оказалось, что моя жизнь тебе вовсе не нужна. Разве это справедливо? ― В жизни, Орбод, случается всякое, ― отозвался я. ― Скажи мне, ― в ее глазах блеснули слезы, ― почему? ― О чем ты? ― Почему она, а не я? Чем она лучше, скажи, Гурд, разве она хоть когда-нибудь любила тебя, она прожила с тобой жизнь, была рядом в трудные минуты, родила тебе сына? Так почему ты любишь ее, а не меня? Я вновь глубоко вздохнул: это правда, она всю жизнь меня ревнует, и, выходит, в том, что произошло, есть доля и моей вины. ― Сердцу не прикажешь, Орбод. Я сам не мог представить, что полюблю женщину, которая в той, другой, прежней моей жизни, никогда бы не взглянула в мою сторону. Да и я, безусловно, не посмел бы и глаз на нее поднять, даже если бы мне и довелось с ней пересечься на жизненном пути. Хотя это само по себе было нереально, она была дочерью фактически первого человека в государстве, а я ― всего лишь нищим зеркальщиком. Но жизнь подчас преподносит невероятные сюрпризы, она доказывает, что нет ничего невозможного и невероятного. Ну и кроме всего прочего, разве мы любим определенно за что-то или почему-то? Как можно объяснить, почему я люблю именно ее? И почему она не любит меня? А почему Акбулог, например, полюбила именно Кайта, и таким образом я вновь оказался связан с семейством женщины, которую безответно полюбил. ― Да, не прикажешь, ― отвлек меня от размышлений голос Орбод, ― ты прав. Но это не отменяет того, что все это ― чудовищная несправедливость. И я хочу, чтобы ты знал, я не могу и не должна тоже любить ее или считать своей подругой. Меня утомил и, честно говоря, стал раздражать этот разговор: ― Тебя никто не заставляет. И давай прекратим это раз и навсегда, прошу тебя. ― Что ж, тогда я, пожалуй, пойду. Я пришла потому, что мне хотелось взглянуть на тебя… в последний раз и попрощаться с тобой. ― Прощай! ― повторил я. ― И еще раз прошу тебя, Орбод, не держи на меня зла. И если тебя не затруднит, попроси госпожу Серпент, чтобы она больше сюда не приходила. ― Не волнуйся, ― усмехнулась Орбод, ― она не придет. Это я тебе обещаю! Что-то зловещее послышалось в ее словах, остаток дня я провел словно на иголках, мне казалось, Орбод о чем-то хотела меня предупредить, или же она знала чего-то, чего не знаю я. А вдруг… Я похолодел, вдруг с госпожой Серпент что-то случилось, ей стало плохо, она серьезно заболела или… нет! Об этом я не хотел думать! Несмотря на то, что меня не беспокоили ни кашель, ни боли, я провел беспокойную бессонную ночь, ворочаясь с боку на бок и размышляя, что же на самом деле хотела сказать мне своими прощальными словами Орбод, а утром, едва рассвело, лязгнул вдруг замок, отворилась тяжелая кованая дверь и надзиратель объявил мне, что я свободен.