Feels

Запах сырости и канализации усиливается посредством сквозняка. Откуда-то сверху вечно капают ржавые капли воды. Звонкая капель разносится единственным эхом по коридорам. Военные зло шипят, что если потребуется, их опустят ещё ниже на метров двадцать. Курить здесь нельзя – нет и намёка на вентиляцию, да и пространство действительно непозволительно маленькое. Кристоф чувствует себя спокойно здесь, оправдывая своё прозвище. Но он не чувствует себя уютно, комфортно. Если он «Крот», это не значит, что ему нравится гнить живьём под землёй. Он, признаться честно, ненавидит закрытые пространства. Он вовсе не слепой, ему хочется чувствовать и видеть открытое небо над головой. Чувствовать себя на свободе, способным поднять голову и упиваться этим единственно-чистым цветом облаков на закате дня, считать созвездия во тьме и сравнивать утренний холод с ледяным оттенком солнца. Ни за что на этом свете он не захотел бы жить под землёй. В подземелье. Как бы тут ни было «безопасно и комфортно». В каком углу здесь вообще виден комфорт? И если в тебя тычут карабином в ребро, это считается безопасным? Крот отдал бы всё, чтобы увидеть грёбанное небо ещё раз. - Тот ад, что там творится, никто долго не переживёт. Здесь, по сравнению с бывшей столицей, просто сущий рай! – Кристоф так и не понял, кто была эта женщина, что вечно восхваляла этот гроб, какой он пиздатый. Политик? Общественный деятель? Шлюха с высшим юридическим образованием? Вечный гвалт по утрам и вой сирены давил на слух своей однообразностью и неестественностью. Голоса людей соединялись в одно, их унисон звучал ультразвуком какой-нибудь межгалактической баньши. Отчего-то ему вспомнилось, как он впервые плакал во время просмотра кино – это был фильм «общество мёртвых поэтов». Тогда он не совсем понимал, что и почему происходит, но последние двадцать минут он не переставал шмыгать носом. Когда его мать строго замечала, что он мешает ей смотреть, он тихо и ворчливо отвечал: «je t'empêche ce que je respire?»*. Тогда она впервые поняла, что эмоциональный циник – это последние очертания в его портрете личности, которые она хотела в нём видеть, но увидела. Грегори внимательно очерчивал его сгорбленную фигуру, не веря, что вообще видит. - La taupe, c'est toi? – парень с надеждой дёрнул его за рукав, тот не обернулся. Конечно, значит, это он. - Твой французский хуже, чем цвет твоей рубашки. - Да, не могу её носить больше, - с наделанной грустью отвечает, не замечая сарказма, - в последний год больно похолодало, знаешь ли. В следующую неделю явный дефицит чистой воды и пропитания. Кто-то пробрался на охраняемый склад и слил всю воду из кулеров и сосудов, выкинул три четвёртых провизии в контейнеры для токсичных отходов. - Думаешь, это поможет? – Грегори замечает, как Кристоф сильнее напрягается и быстрей водит указательным пальцем по карте Подземелья. – Легче ведь просто расстрелять всех, чем эвакуировать наружу. - Не поможет – уйдём сами. Раз вышло пробраться на склад, то до выхода из убежища добраться не трудно. – маленькая капля пота впиталась в бумагу, - осталось вывести схему патрулей. - Можешь ты хоть на секунду успокоиться? – ощутимый укус в шею заставляет поморщиться, парень больно сминает зубами смуглую кожу, после чего целует образовавшееся красное пятно. – Сотню раз было сказано, что у патрулей окно между полуночью и часом ночи. Перед смертью не надышишься. - Я хочу надышаться. День, полдня, час или даже минуту. Но на поверхности, точно не здесь. Бледные ладони крепко сжимают чужие, заставляя остановиться. У Кристофа вся боль медленно останавливается на пояснице, горло резко пересыхает, уши-шея-лицо горит, ноги подкашиваются. «Так я влюбилась в его отца, в эту несносную сволочь!..», - вспоминает Крот, как его mere, выпив три стакана полусладкого, слёзно рассказывала о своих жизненных провалах кузине, при этом уже более тепло припоминая, как же Кристоф похож на него своим внешним спокойствием и едкой остротой в каждом ответе. Всё-таки он думает, что больше похож на неё, чем на отца. «Так я влюбился в эту несносную сволочь», - передразнивал он про себя, непривычно выгибаясь в спине и послушно открывая плечо и шею для очередных отметин. Грегори был определённо несносной сволочью. И мразью, и подонком, и моральным уродом… Это всё, на что был способен Крот, когда его эмоции просто плескались через край вселенной. При привычном спокойствии он мог выдать что-нибудь поинтересней. Например, «ну ты сука и мразь», «просроченный гандон» или «дегенерат с атрофировавшимся мозгом». Сказать просто «я терпеть не могу, когда ты так говоришь/делаешь/думаешь» для него слишком казуально и скучно. Грегу это нравится больше, ведь, если он вежливо попросит его, то не будет смысла не слушаться. «Мне нравится, когда ты говоришь что-то вроде "Ггхегогхи, пгекгхати вести себя как мгхазь, иначе я выгву тебе кадык" - это звучит мило», - Грег преукрашенно пародирует картавость парня, сильно раздражая. Такими моментами он по-своему пытается сказать ему, что на самом деле нет ничего страшного в его акценте. Кристоф сильнее злится и больше думает, что его английский действительно ужасен без преувеличений. Вот бы мы научились понимать друг друга, думает Грегори. Вот бы научиться этому индивиду говорить прямо, раздражается Кристоф. Открыть огромную дверь оказалось сложнее, чем кажется. В последний момент их замечают двое военных, благо, без пушек. От людей с дубинками слинять проще, чем от пуль огнестрельного. Боль в висках жутко пульсирует, словно растекаясь по венам всё быстрее с каждой секундой, как они приближаются к поверхности. Чем ближе к глотку свежего воздуха, тем медленнее (так кажется Кристофу) взбирается по лестнице Грегори. Он движется всё быстрей, а мир вокруг словно одно большое препятствие. На поверхности не так холодно, как внизу. Здесь ветер тёплый; нет потолка и стен. Здесь всё было другое. Конечно, именно это Крот и считает своей свободой. Грегори смотрит. Кристоф дышит, словно задыхается, глаза не могут остановиться на чём-то одном, ресницы дрожат. Обсохшие от сквозняка подземелья губы трескаются; расплываются в счастливой улыбке. Сквозь тьму видно, как глаза становятся подобны звёздам. Как руки, до этого вечно прижаты к рёбрам и сунутые в карманы толстовки – широко раскинуты и расслаблены. Он обнимает его и чувствует тепло, приглушённое до этого стенами в безопасности. Совершенно другой Крот. - Свобода, правда? Безусловно, Грег и считает это своей свободой. И он тоже хочет когда-нибудь говорить прямо.