into you

      — Как он?       Я вздыхаю.       — Целый день сидит в комнате. У нас сегодня льет, как из ведра, сам понимаешь, каково ему сейчас. А как вы?       — Мы… Ну, ты, наверное, видела.       Кивнув, я поднимаю взгляд на Сэма, смотрящего на меня с экрана мобильного.       — Я думаю, он принял сыворотку… Не знаю. Скажи ему, что мы во всем разберемся. Передай ему это. Обязательно. И какой к черту дождь? Мне казалось, на ранчо «Обратная сторона Луны» нет плохой погоды и светит солнце триста с чем-то дней в году.       — Сегодня как раз один из пасмурных. Я не ведьма, Сэм, погоду контролировать не умею.       — Ладно, — он выдавливает из себя улыбку. Барнс что-то бурчит из-за его спины. — Иди к нему, а мы пойдем разгребать все это дерьмо…       — Опять эти словечки…       Он сбрасывает, а я снова вздыхаю. И через пятнадцать шагов скребусь в приоткрытую дверь.       Старик лежит на кровати и, выставив перед собой планшет, неотрывно глядит на него. Я прислушиваюсь. Знакомые звуки. Вызывающие тошноту и омерзение. Вот хрустят ломающиеся кости, удар, еще один, они в порошок. И из горла вырывается последний, предсмертный, исполненный алой пеной хрип. Наступает тишина. У людей, стоящих на площади такой шок, что никто не может выдавить из себя ни звука. Может, боятся, что следом эта слепая ярость обрушится на их головы тоже? Я их понимаю. После увиденного становится страшно. Не за себя. За все, во что мы верили в последние годы, когда тот, кто считался умершим, нашелся во льдах. С его появлением действительно жилось безопаснее. Пока прахом не рассыпалась половина планеты, и теперь все никак не восстановится, хотя люди вернулись, а понимание, как жить дальше после такого, — нет. Со старыми символами справедливости было бы легче, было бы лучше. Но они оказались не вечными, а новые — не такими уж прочными, с нервами тоньше волоса.       — Мистер Смит, вы не придумали, что хотите на ужин?       Он явно знает, что я здесь, он слышал мои шаги, но, вместо ответа, он лишь шамкает губами и трясущимся, морщинистым пальцем давит на экран, запуская следующее видео. Такое же, как предыдущее, только ракурс немного другой.       — Мистер Смит…       — Все пытаюсь найти что-то… — шелестит он еле слышно. В выцветших от возраста и увиденного за все эти годы голубых глазах слез нет, но я уверена, его душа рвется сейчас на части, трещит по швам, хотя до этого всем казалось, что она безразмерная, что она всепрощающая и готовая распахнуться перед любым, в ком еще осталась хоть крупица доброты и способность раскаиваться за содеянное.       — Найти что?       — Что-то, что оправдает это.       — Мистер Смит, я думаю, вам лучше убрать планшет и порисовать, например. Попробуйте забыть об этом, ладно?       Хотя не представляю даже, как это можно сделать, когда символ справедливости и чести испачкан публичной казнью.       — Брось. Ты ведь знаешь, кто я.       Он поднимает на меня взгляд, все такой же, как прежде. Прошивающий насквозь, сканирующий меня на наличие дурных помыслов.       Конечно знаю. Именно поэтому по всему дому то тут, то там спрятано оружие, много оружия, самого разного, на случай, если кто-нибудь разнюхает, где он. Я смогу его защитить. Я лучшая их лучших, но от паршивых новостей из всемирной паутины я его, увы, не уберегла.       — Да, Стив, знаю. И надеюсь, что скоро то пятно позора смоют со щита…       — То пятно позора — кровь. Щит не впервые омыт ею, — вздыхает он, зажмурившись то ли от одолевших воспоминаний, то ли от груза произошедшего. Отдав щит, он полагал, что освободил свои плечи от этого, но, похоже, ответственность по-прежнему давит на них. — Но у меня было оправдание. Всегда было оправдание. Как мне казалось. Я успокаивал себя этим. И имел выбор: убивать или нет. И все равно убивал больше, чем требовалось.       — Война не обходится без жертв.       — Война… А это что? Разве он был на поле боя… — старик швыряет от себя планшет так, словно это тот самый запятнанный щит, такое отвращение сквозит в его жесте. Оно мне знакомо — его я почувствовала, когда впервые увидела новости. А ведь его пытаются обелить, на каждом углу твердят, что именно действия «Разрушителей флагов» привели к такому суровому и, безусловно, адекватному ответу: жестокостью на жестокость. Какая тошнотворная чушь!       — Сэм думает… — я колеблюсь секунду, стоит ли говорить ему это, — он принял сыворотку.       Голубые глаза распахиваются, в них плещется тревога.       — Это он зря… Когда мне вводили сыворотку, меня предупредили, что она усиливает все качества. Как плохие, так и хорошие. Думаешь, мне никогда не хотелось наказывать всех без разбору? Чтобы везде воцарился порядок. Хотелось, очень. Гнев, он так бьет по глазам, вот как рассветное солнце, если не задернуть шторы вечером, — старик указывает на окно. — Но я всегда задавался вопросом, — так и удерживая указательный палец вытянутым, он взирает на его кончик, потом утыкается им себе в грудь, — что именно говорит во мне сейчас. Какое из моих качеств: плохое или хорошее. Это помогало понимать, как будет правильно. А он… Он не знает, на него свалился и щит, и все это. Не думаю, что он долго протянет. Он бык. Эрскин бы сказал сейчас именно так.       — Мне предупредить Сэма? — дергаюсь я с места.       — Нет, Сэм и сам все поймет. А если нет, Баки подскажет.       — Вам виднее, мистер Смит. Так что там с ужином?       — На твое усмотрение.       Отобрав у него планшет под предлогом поиска новых рецептов — впрочем, старик обо всем догадался и не сопротивлялся, — я покидаю его спальню и отправляюсь на кухню.       Спустя час возвращаюсь его проверить. Откинувшись на подушки, он дремлет. Его дыхание хоть и тяжелое, но размеренное. Значит, во сне эта сцена его не терзает.       Рядом с ним открыт новый скетчбук. С первой же страницы скалится злобно цирковая обезьянка, наряженная в костюм со звездой, и сжимающая знакомую вещицу — щит; на нем по низу все те же брызги крови.       Заботливо подоткнув старику одеяло, я тихонько крадусь к порогу. Когда-то он, столкнувшись со всем этим давлением, доверием, вниманием, прикованным к нему круглосуточно, и миллионами надежд простых людей, выстоял. А Джон Уокер сломался сразу.