into you

      — Отмечаешь второй день рождения? Виски? Плохой выбор.       Один взмах руки, бармен тут же кивает и моментально тянется за бокалами для шампанского. Потом достает бутылку самого лучшего игристого, что есть в этом баре, и ставит перед боссом.       Барнс берет ее сразу, знакомыми движениями плавно снимает фольгу, его изящные пальцы словно ласкают горлышко, пока в голове, заглушая музыку и разочарованные ругательства проигравших, звучит металлический щелчок. Обычно он — последнее, что слышат люди, которые стали жертвами огнестрельных ранений.       — И откуда же вам это известно, мистер Барнс?       — Вегас маленький город, тут слухи расползаются быстро, — безразлично передергивает он плечами.       Да, я действительно тут, в его казино, это не сон, и не бред от какой-нибудь лихорадки. А еще пару часов назад я была в проулке, куда приехала проверить одну гипотезу. Охрану уже сняли, оно больше не считалось местом преступления, и я планировала поползать минут пять с рулеткой от угла до угла и, сделав кое-какие замеры, поехать к Паркеру на пиццу. Не срослось.       Мои колени не дрожат. И тогда не дрожали. Меня учили, как реагировать в экстренных ситуациях, мыслить трезво, спокойно, не поддаваться панике. Это крайне сложно даже тренированному человеку, когда тебе в затылок утыкается дуло чужой пушки. И звучит глухой приказ: «Не оглядывайся, сука».       — Я приезжая, тут недавно, кто собирает слухи про меня.       — Я.       Простой короткий ответ, такой же короткий выразительный взгляд глаза в глаза, чтобы я поняла, что это не шутка, и Барнс обнимает пальцами пробку, снова сосредоточившись на откупоривании шампанского. Почему-то даже этот процесс выглядит со стороны чертовски сексуально и не менее опасно. Если Фьюри узнает, что я была здесь, сделает то, что не удалось подонку — снесет мне голову.       — Не понимаю, что настолько пробудило ваше любопытство.       — Ваша неугомонность.       Я грызла то дело об убийстве его бывшей подружки, как голодная псина кость без мяса, ибо улик не было абсолютно, вообще, совсем, полный ноль. До момента, пока шериф прямо не заявил: или я остановлюсь, или про работу могу забыть. Пришлось подчиниться.       И вот я здесь. Сейчас. Нарываюсь снова. Наверное, учитывая, что та скотина из проулка так и не пристрелила меня, моему сегодняшнему вечеру не хватает катарсиса.       Но выстрел там все-таки прозвучал.       — Для криминалистки это жизненно необходимо — быть неугомонной.       — Я не говорил, что это плохо, — он снова бросает на меня взгляд поверх бутылки. Оценивает мое спокойствие и собранность, потом резко вытаскивает пробку. От глухого, еле слышного хлопка я дергаюсь. Но тут же возвращаю свое напускное равнодушие, хотя сердце трепыхается нещадно, и я напоминаю себе, что надо дышать несмотря ни на что. — К тому же, мне льстит интерес такой привлекательной девушки, даже если он вызван подозрениями в убийстве.       Барнс разливает напиток по бокалам, один из которых подает мне. В ответ на прозвучавший комплимент я лишь закатываю глаза.       — За вас. И ваше чудесное спасение, — произносит он тост.       Я пить не тороплюсь, хотя в горле пересохло. То ли это эффект от пережитого, то ли от влияния голубых глаз, что напротив. Я не в том состоянии, чтобы анализировать свои ощущения и разбираться в них.       — Да, оно и правда чудесное. Счастливое стечение обстоятельств, не правда ли, что в том проулке, кроме меня и нападавшего, оказался еще и добрый самаритянин?       — Именно, — соглашается Барнс кивком. — Удивительно, что в Вегасе еще остались хорошие люди. Порой мне кажется, — он склоняет голову набок и понижает голос, — что этот город и все его обитатели прогнили насквозь.       — Все, кроме вас?       Он молчит. Снова делает пару глотков. Посчитав, что он — вполне заслуженно, чего уж таить, — причислил себя к этим прогнившим людям, я продолжаю:       — А меня вот больше всего удивляет, что у этого доброго самаритянина оказался с собой ствол 44-го калибра, которым он вышиб мозги тому козлу. Не проронив ни слова.       Это был просто выстрел, такой громкий, как взрыв, хотя выстрелы я слышала столько раз в жизни, что и не счесть. И мне казалось, я вот-вот, в тот же миг, почувствую боль, хотя по идее должна была просто упасть замертво, но за ним не последовало ничего. Я оглянулась, мертвый подонок валялся сзади, раскинув руки. А за ним темной кишкой растянулся пустой проулок.       — Наверное, техасец. Всем известно, насколько эти парни одержимы оружием.       — Тогда почему же он расстался с ним? Бросил его прямо там, возле мусорного бака? — лишь чуть-чуть подыгрываю ему я. Тот «магнум» нашли сразу при осмотре.       — Выронил? — его брови взмывают вверх.       — Добрый самаритянин из Техаса со стволом со спиленными серийными номерами… — задумчиво тяну я.       Барнс продолжает изображать из себя святую невинность. Хмурится, притворяясь, что занят мыслительным процессом, потом выдает:       — Ну, или не техасец, может, наркодилер, в котором не умер еще джентльмен, или сутенер. Разве так важно, кто? Главное, что в этом городе есть еще хорошие люди, которым не все равно.       Мне кажется, сердитый скрежет моих зубов должны слышать все гости в зале, но нет, он звучит лишь у меня в ушах.       — Конечно важно, хочу отправить ему корзинку кексов.       — Уверен, он переживет.       — Капитан Роджерс выдвинул теорию, что за мной следит кто-то…       — Следит? — кривится он. — Какое ужасное, грязное, сталкерское слово. «Присматривает» звучит куда лучше, разве нет? В нем слышна опека и даже забота.       — Кто-то влиятельный и опасный, — заканчиваю я, проигнорировав его паршивый спектакль. Кэп сразу назвал имя, и дополнил его осуждающим взглядом.       — Кто-то, кому небезразлична судьба перспективной криминалистки, — и этим мне не удалось выбить землю из-под ног у Барнса.       Зато он окончательно рассердил меня. Гнев, что кипел во мне с момента, как я выжила в том проулке, а козел умер, так и не познав его, теперь выплескивается наружу.       Я наклоняюсь ближе, наплевав на то, что нас кто-то может увидеть, что со стороны это выглядит как адски компрометирующий меня жест, и шиплю ядовито:       — Я не нуждаюсь ни в опеке, ни в заботе, ни в присмотре, ни в тебе. Я прекрасно помню, что случается с девушками, которые надоели тебе.       — Которые меня предали, — все тем же спокойным ровным тоном уточняет он. — Я так понимаю, я не дождусь благодарности?       — За что? — с вызовом переспрашиваю я. Пусть признается, пусть хотя бы намекнет, в каком направлении рыть землю, чтобы доказать, что и эта смерть на его руках, хотя я уверена, что моя жизнь тогда тоже была в его власти — его человек, вероятно, сперва связался с ним, чтобы уточнить, стоит ли меня спасать, стоит ли защитить и применить для этого оружие. Но я ничего не смогу доказать, если этот сукин сын не позволит, если не оступится хотя бы сейчас, потому что он, черт бы его побрал, не оставляет улик.       — За шампанское конечно же, — усмехается Барнс. — Попробуй его непременно, — взгляд голубых глаз острым клинком пронзает меня, меняется за секунду, превращаясь в ласковый, и блуждает по моим щекам, очерчивает контур моего рта. — Пусть хотя бы оно в такой день коснется твоих губ.       И он встает со стула, добавив, что его ждут дела.       Нет-нет-нет, мерзавец, я тебя еще не отпускала. Мы закончим, когда я скажу.       Непонятно, из-за чего, но мой самоконтроль дает сбой, и рука, сжимавшая еще полный бокал все это время, дергается. Через миг ручейки шампанского струятся по подбородку Барнса, стекая на его черную рубашку. Попробуй это стереть своим чертовым платком, ублюдок!       Он отпускает смешок. Собирает игристое большим пальцем со своих губ, свободной рукой хватает меня за подбородок, вынуждая не двигаться и смотреть на него; потом не просто приставляет палец к моему рту, вдавливает его в губы настолько, что подушечка практически ныряет внутрь, к языку, который прилип к нёбу от такой наглости. В голубых глазах горит дьявольский огонь, показывая истинную сущность Джеймса Барнса.       — Я буду в своем кабинете, чтобы Кэпу не пришлось долго искать, когда он придет задерживать меня за нападение на сотрудника полиции.       И Барнс отпускает меня. Отпускает и уходит, медленно, не убегает, поджав хвост, чтобы позвонить адвокатам и сменить рубашку, а словно прогуливается, как и каждый вечер, по своим владениям. Он даже оглядывается раз из-за плеча, чтобы вновь насладиться выражением полнейшего ошеломления, застывшим у меня на лице.       Я выпрямляюсь и беру бутылку. Бармен притворяется, будто не был свидетелем этой сцены, будто ничего необычного вообще не произошло. Хочется выплеснуть затопившую меня еще больше ярость, хочется швырнуть шампанское в зеркальную стену у него за спиной, и развалить тут все к чертовой матери, чтобы хоть так лишить того напыщенного ублюдка его самообладания.       Но вместо этого я отпиваю напиток прямо из горлышка, закашлявшись от пузырьков углекислого газа, ударивших в нос. Я хочу промыть горло и рот. Когда я пришла сюда, у меня горело место на затылке, куда тот подонок приставил дуло, хоть оно и было холодным, как лед. Теперь же пылают губы. Пылают оттого, что все еще хранят прикосновение Барнса. Я знаю сотни реактивов, названия которых большинство людей не слышали ни единого разу за всю свою жизнь, и ни один не способен вытравить его отпечаток с моей кожи. Вот так я впервые за вечер сожалею, что там, в проулке, осталась жива.