Перевернутый рай

ты, конечно, продержишься сутки-другие, месяц, притворяясь, что камень внутри ничего не весит.

***

Хреновая привычка забывать про дверной глазок, проворачивая ключи в замке. Снимать негнущимися фалангами цепочку. Хмыкать от трели звонка. Хреновая привычка забивать на самосохранение. Оставшись без права на движение, я вдруг вспоминаю про эти мелочи. Вздор. И сколько меня ни лечи, всё равно это дерьмо повторится. Словно зверь, идущий на зов одной и той же ловушки. Чтобы в капкан по колено. Я рычу, почти вибрирую от больного чувства. Чувства, что он наступил на мою гордость. Вошел так легко, нет, не в квартиру, в мою чёртову зону комфорта. Никакого софта, чистый хардкор. Руки в петлях его пальцев, не вырвать, не ударить, не толкнуть. Головой не двинуть, никак, широкая ладонь сжимает локоны на затылке, словно горячая кочерга по коже. Слишком сильно. Слишком громко было моё ругательство. «Сукин сын». Дар речи появляется не сразу. Лёгкие забиты ароматом давно заученным. До отказа. Присвоенным, однако не моим. Словно наркотик, который тебе не по карману. Телу жарко в лёгких вещах. Его холодные пальцы трещат на моих запястьях. Взгляд цепляется за мелочи. За шрам над левой бровью, рассекающий ту надвое. За ровный нос, немного картошкой к кончику. За трехдневную щетину и плотно сжатые губы. За то, как выделяются желваки. За то, как ноздри раздуваются часто-часто, будто он пытается успокоиться. За широкие покатые плечи. За жилистые руки. За сильный, мясистый торс. За лакированные дорогие туфли. Уверена, они стоят, как пол моей однокомнатной квартиры. За строгие, с иголочки, классические брюки, обтягивающую рубашку навыпуск, сквозь ткань видно татуировки и игру мышц, мышц, которые хочется ласкать, и этот кожаный пояс с выделяющейся пряжкой, слишком притягательно. Слишком горячо. Слишком сексуально. Слишком не моё. Всё слишком. Чёртов греческий Бог. Что за абсурдное умение сбивать присутствием с ног? Каким-то бешеным цунами. А там забудь, как поминали твое холеное женское «эго». Боже, минута. Выдохнуть. Всего минута, чтобы совладать с собой. Одной. Всегда было легче одной. Зализывать раны или курить на балконе. Больной шаркать по паркету и залезть в холодную ванну. Поорать в квартире под аккомпанемент громкой музыки под градусом красного полусладкого. Одной изнывать от переизбытка воспитанных чувств. Воспалённых снов с твоим чёртовым участием. Возможно, я мазохист. Хочу быть убитой до конца и всё теми же мужчинами. — Какого хрена, Гордон? — голос не вздрагивает, не хрипит, не ломается. Я же гребанная реалистка. Зачем топтать собственную гордость? Сдаваться и хныкать о капитуляции? Глупость. Испытывать что-либо к мужчине, который тебе не по зубам. Или по зубам, только если ты на коленях. Перед его ногами. Ирония. — Какого? Я вздрагиваю отнюдь не от жесткого маневра, не от толчка в спину, заставляющего меня идти в комнату, а от тона, который он использовал. Глубокий бархатный бас, пробирающий до костей. Под кожу, в кровь, парализуя. Самой ядовитой змеей в ЦНС. Он зол. Чертовски зол. И, вероятно, громоотводом выбрал меня. Вероятно, что его всё же зацепили вчерашние слова и… — Ты забыла, Краснова? Забыла, какой я тебя нашёл? — Лёгкие покидает кислород, скомканное одеяло забивается в рот, едва успела уберечь нос от бокового косяка. — М? — резким движением он опрокидывает моё тело животом вниз, рваными движениями подминая под себя. Будто бы я — тряпичная игрушка. Где-то на периферии слуха слышу, как звонко цокает его ремень, обжигая гладким холодом голые предплечья. Он стягивает их, словно жгутом, за спиной. Заламывая. — Отпусти меня, сукин ты сын… И это всё, Краснова? Банальная фраза, вырванная из глубины сознания? Я даже не помню, где слышала её. Вместо наглых и едких слов одно ругательство? Глухое и хрипящее на придыхании. Ненавижу это состояние. Забыла? Чёрта с два. Это невозможно. Что-то на грани собственного имени или даты рождения, имени матери, или как дышать, не забыть — это исключительно. Только если амнезия. Абсолютная. А это… Это самыми острыми раскалёнными иглами нацарапано на обратной стороне моей тлеющей души. Она отпиралась, кричала и просила не делать, но кто её слушал, нанося вечные руны. Сильные руки удерживают мой стан, пальцы впиваются в кожу — не дернуться. Его губы напротив уха, едва касаясь, вызывая мурашки по хребту. Будто я тону в его словах. Приятное, будоражащее удушье. Это несправедливо. — Пьяную, зарёванную, в окружении падали, которые были готовы пустить молодую студентку по кругу. Если бы не я… — Если бы не ты… — злорадная усмешка сама вырывается и ложится пеленой на уста. Содрогаюсь от импульсов тихого, истеричного смеха. Господи… — Ты трахал меня, ничем не разделяя «молодую студентку» и портовую шлюху, а теперь смеешь что-то говорить? Возникать? Ты гребанный мудаа… Ах… Нет, не забыла. Честно, не забыла как в жаркую погоду носила водолазку из-за следов твоих губ, твоих зубов и рук. Особенно рук. «Тебя избили»? Я хохотала, крепко держась за живот. Избили? Нет. Это хуже. Прикипеть телом непонятно к кому. Вспоминать чужие поцелуи, от которых млеешь. Прикосновения, от которых горишь. Требовать повторения, словно течная собака, но не находить отклика в чужих глазах. Не находить понимания в собственных мозгах. Так низко пасть, когда хотелось летать. И за это я ненавижу нас обоих. Поровну. — Не трогай меня, ублюдок. — Поджилки дрожат, подкашиваются колени от грубых проникновений среднего и указательного пальцев. И больше на рефлексе я не поддаюсь назад, насаживаясь сильнее. Без прелюдий и глупых признаний. Без сомнения и показаний. Просто и по-настоящему. Каждый берёт то, что желает. — Ты дура, Инга. Ты идиотка, если считаешь, что свободна в своих действиях. Что можешь улыбаться каким-то кретинам безнаказанно, отметать, отказываться, пренебрегать тем, что я делаю для тебя же, куклы. Ошибаешься, что можешь разорвать наши отношения одним телефонным звонком, будто бы ты вольна делать это. Скажи мне, Краснова, ты действительно думаешь, что такой, как я, будет гоняться за обычной бабой, коих полно? Дорогая моя, сколько дней я «выбивал» у тебя имя? А номер телефона? Свидания? Что буду из кожи вон лезть и останавливать себя каждый раз, когда ты раздвигаешь свои сексуальные ножки, чтобы закинуть одну на другую. Что твои растянутые лямки, которые ровным счётом ни черта не скрывают, меня не волнуют. Я не могу, понимаешь, не могу, забыть твои ладошки на своей спине, которые не царапали, держались, будто ты утопающая. Твои ноги, трение щиколоток, живот впалый, рёбра, трогательные ключицы, шея, горящие румянцем щёки и закрытые глаза. Губы, их вкус. Словно за долгое время зверю дали мяса. Ты — моё мясо. Ошибаешься, блять, полагая, что я поверю в твой образ плохой девочки, потому что подо мной ты была настоящей. Кусать губы до крови, когда его член входит в меня до основания. Хорошо, слишком хорошо, но сдаваться не хочется. Не хочется после бороться с новым приплывом чувств. Не откликаться на грубые поцелуи в холку, на укусы, снова и снова. Руки на бедрах сжимают в ладонях кожу. Медленные и плавные толчки, доводящие до исступления. Нет, пожалуйста, только не снова. — Горд-о-он… — зову на грани искренности и потерянности. — Не в меня… — еще один месяц паранойи я не переживу. И он рычит, рычит гортанно вколачиваясь в меня тазом, почти больно. С мужским, честным отчаяньем. Не щадит наших тел, доводя до изнуряющего экстаза. Мысли путаются почти до мигрени, тело ломит, а дыхание не слушается. «Ты — моё мясо». Но я не хочу снова наступать на эти грабли. Не хочу, чтобы эта боль снова колола сердце. Мне страшно и странно. Странно ощущать это вновь. — Уходи… — сипло, через силу с неприкрытой мольбой. — Пожалуйста уходи… Не спрашивай, зачем, просто дай мне воздуха. Дай мне время подумать. Принять решение. Покурить… После дверного щелчка выкурить пачку. Кутаясь в простыню прямо в ванной. Кашлять от водного пара и сизого дыма, не решаясь открыть окно. Да пошло оно… Надоело. Хочется спать. И срать на всё. Надо готовиться к семинару и сдать его по-человечески, а потом, потом я обязательно подумаю над бредом Гордона. Обещаю.