Бесцветный

      Юнги пересматривает видео снова и снова, пытается разглядеть каждого, чтобы подобрать нужный темп, но взгляд невольно возвращается к мальчишке, что в первом ряду между Чимином и Хосоком, чувственно проводит рукой от шеи до бёдер под Rainism. Вообще, Юнги до этого не знал, какой тип людей ему нравится в том самом понимании, но теперь он, кажется, чувствует тепло, глядя как по смуглой коже скатываются капельки пота и липнут к вискам чёрные чуть вьющиеся волосы. Должно быть, противоположности правда притягиваются, по крайней мере, один магнитик, ёкнувший в сердце Мина, тянется к тому, чтобы снова нажать повтор и зависнуть на довольной ухмылке сквозь монитор. Юнги играется с карандашом, пропуская его через пальцы, а после фиксирует в ложбинке над губой, всё же решаясь позвонить Хосоку, просить аудиенции короля танцпола. — Знаешь, мне всё равно, кто кого будет упрашивать, просто напоминаю — не мне это нужно, — Юнги дует щёки, а Хосок досадно цокает, правда ведь, это ему сдался эксклюзивный трек, а Намджун слишком занят, и вообще: — Считаю до трёх. Два уже было. — Сегодня в шесть, — отступает, приняв полное поражение, однако план мести вынашивать долго не приходится, и, Юнги, кажется, сегодня снова к Намджуну. — Неужели так понравилось, что сам Мин Юнги решил почтить нас своим присутствием? — в трубке что-то громко шуршит, вырывая из общих помех смех Джина, который и смехом-то не назовёшь. Может, альпака под действием первых гормонов? — Ну, ничё так дрыгаете. — Буду считать комплиментом. Тебе понравится, сахарюшка, до вечера.       Вымяв бока послеобеденным сном, затянувшимся до сгущающегося вечера, Юнги лениво трёт глаза, находя себя в кровати намджуновой комнаты. У друга очень важные дела, и, судя по вылитому на себя флакону духов, оставалось вымаливать богов девственности, что дела сердечные не стеснят его сиротливым котёночком скрести двери Тэхёна, выпрашивая ночлег. С Тэхёном совсем дела не ладятся. Юнги и без него не сильно-то общительный и лишнее внимание не выпрашивает, выкручивая вертлявой задницей пируэты как перед девушками, так и перед парнями, а вот Ким воспринимает это как должное, не брезгуя похотливыми взглядами преподов. Поэтому делить с ним комнату, как минимум, не хочется, куда противнее найти под собой засохшее пятно далеко не от йогурта. Не выходя из раздумий, Юнги вздрагивает, открыв одеяло и завернувшись в него же, бредёт в свою комнату. И, казалось бы, что могло случиться за две секунды пребывания в коридоре после чудесного сна? Юнги тоже не догадывался, сразу и не понял даже, когда сквозь одеяло чья-то рука перехватила его поперёк живота, впечатав в стену. — Юнги?       Глаза пугливо мечутся по грубому лицу, вылавливая из памяти не такие уж поздние воспоминания, такое и забыть невозможно, наверное, когда, премерзко гогоча, парочка уродов раскладывают на пыльном матраце. Сопротивление было не в пользу, однако отчего-то благосклонно крепкие руки всего лишь стянули тугие узлы на запястьях, фиксируя их над головой, после ноги разошлись, и оставалось только выгнуться, потому что места катастрофически не хватало. Юнги тогда не надеялся быть услышанным, пока действия перестали быть похожи на попытку изнасилования и, судорожно опустив вздымающуюся грудь, он отключился. Очнулся от дикой боли в растёртых руках и лодыжках, пусть не самое страшное в его положении. Пугало яркое, невыносимо жаркое майское солнце, оставляющее на коже красные пятна, от которых не отделаться ванной со льдом и мазью. Не понятно, за что с ним так тогда, и сейчас, когда всё наладилось, это лицо выдавливает приторную улыбку, приподнимая голову Юнги за подбородок. — Мин Юнги? — Вы обознались, — обкусанные ногти царапают по чужой руке, отталкивая, — я не он. Счастливо.       Недовольный оскал прорезает морщины, как у обозлённой собаки. Едва не рыча, парень наваливается с новой силой, не выпуская Мина из хватки, ещё и одеяло явно не в пользу сковывает небрежные движения и попытки вырваться. Страшно, настолько страшно, как заниматься скайдайвингом без парашюта, где боязнь перерастает из безобидной фобии до дикого ужаса, пробирающего до позвоночника. — Что ты, тебя невозможно не узнать, — запах едкой мяты в лицо подгоняет тошноту. — Думаешь, спрятался за краской — и жизнь удалась? Ты всё такой же бесцветный, Мин Юнги, пресный, тебя в школе даже никто трахать не хотел, настолько ты не вызывал эмоций, кроме отвращения. — Ещё слово — и сводка новостей пополнится некрологом, — резкий голос притягивает к себе две пары глаз. — Убрал руки, — не дожидаясь какой-либо реакции, Тэхён самолично хватает перепуганного Юнги, затем вталкивая его в свою комнату, а сам разворачивается на пятках, бросая под ноги офигевшего от дерзости парня: — Мразь.       Трясёт и колошматит не на шутку. Пребывая в прострации, Юнги опускает плечи, дав одеялу сползти на пол, и совсем на ватных ногах перелазит бортик душа. Он не замечает, что стоит в одежде, пока в прилипших к ногам штанах не начинает пищать телефон. КимТэ: Я не буду делать вид, что ничего не произошло. Если придётся применить силу, я всё равно узнаю твой секрет.       Раньше тоже было так страшно? Или это потенциальная угроза нормальной жизни?       Юнги всё равно.       Сейчас всё равно.       Действия на автомате высвобождают из мокрой одежды. Лоб в кафель и ноль реакции на холодную воду по спине. В зеркале ничуть не изменившийся Мин Юнги с полотенцем на голове загнанно дышит, всматриваясь в унылое отражение. Ему катастрофически не хватает цвета. Пусть все только и хотят, что вымазать его, втоптать, смешав с травой и грязью, он, как маленький, до сих пор верит — найдётся человек, который раскрасит его. Не синяками и многочисленными вспухшими царапинами, а румянцем, взывающим к целомудрию, или небрежными засосами, остывающими на шее, ключицах, рёбрах. Он скучает по боли, втирающей цвет, и сейчас не так важно, сколько прольётся краски из вен. В шкафчике Джина оказывается лезвие из сломанного станка, и маниакальная тяга подкрепляется, когда ребро проходится по коже и… ничего под белой полосой. Тупое. Так же и Юнги себя чувствует, наверное, тупым, а затем вздрагивает, наспех растирая руку, когда слышит хлопок входной двери. — Поторапливайся, принцесса, красота сама не ляжет на лицо, если оно не моё, — ох, Юнги бежит и падает, лениво разматывая полотенце. — Ты там живой? — Не надейся избавиться от меня, — предупреждает Юнги, глядя в своё отражение, и тихо добавляет, — я уже сам от себя избавился.       Он запускает руку в мокрые волосы, легонько проводит по ним, вычёсывая сбитые пряди. Краска почти слезла, оставив лёгкий неоновый оттенок зелёного, и отчего-то хочется оставить как есть чёлку, лезущую в глаза. Немного проблем с постоянным окрашиванием приходится на ресницы и брови. Пусть ко второму найдено решение в виде чёрного тинта (чего только не насоветуют бьютиблогеры), то для светлых ресниц приходилось замешивать вязкую кашицу, пока Джина нет. На худой конец, скудные художественные навыки благосклонны к изогнутой линии по веку, придавая взгляду лисий прищур. Да и с линзами после неожиданного визита Хосока приходится быть аккуратным, иногда Юнги снимал их вовсе, демонстрируя стеклянный, будто неживой, взгляд. Многим нравилось, кого-то жуть пробирала, а Юнги откровенно всё равно.       Созерцанию красивой куклы вскоре мешает конденсат, осевший на зеркале, который стереть — лишь провести ладонью. Юнги так и делает, но взор останавливается на тонком изгибе, где браслетом по запястью расцветает фиолетовым отпечаток тэхёновой руки. Ведёт невыносимо, и хочется кусать себя же, целовать и высасывать из вен больше, ещё больше цвета. Возбуждение накрывает, приподнимаются светлые волоски на белой коже следом за мелкими приятными мурашками. Контраст температур и рука на вставшем члене раз за разом срывают сдержанные стоны в сомкнутую на губах ладонь. Приятная нега заворачивает в невидимые объятия, и неожиданно чёрные глаза глядят в упор под закрытыми веками. Мальчишка ухмыляется невинно и так пошло одновременно, что скулить и выгибаться рваным движениям не кажется стыдным ни перед свои мутным отражением, ни перед Джином, долбящим кулаком в дверь.       Юнги вздрагивает крупно, хохоча на своё дурацкое положение. Ему хорошо чертовски из-за какой-то бляди, оставившей грязь на его коже. Ноги чудно пружинят, что стоять почти невозможно, поэтому приходится принимать душ сидя, отчего смешки, близкие к истерике, не исчезают с покрасневших губ. — Чем ты занимаешься, сладкий? — глухой хлопок, скорее ногой, приходится по шаткой двери. — Сублимирую, — Юнги резко открывает дверь, задевая любопытный лоб Джина до красного отпечатка. — Нет, не извинюсь, сам виноват.       Пребывая в приподнятом настроении по пути в студию, Юнги забегает в кофейню на углу, расплачивается наспех, после срываясь на бег из-за безбожного опоздания к назначенному времени. На улице начинало темнеть. Оживлённое движение и какофония звуков резали чувствительный слух. Однако, если вслушаться, можно уловить ритм: писк светофора на красном, сигнал такси, по которым слова из рекламы на цветастом баннере торгового центра и пробегающая стайка детишек маленькими ножками придавала некую выразительность. Юнги хотел быть, как Август Раш: слышать музыку во всём, чувствовать её под ногами вибрацией метро и переписывать жужжание проводов в нотную тетрадь.       Из мыслей в реальность возвращает холодный ветер. Юнги уже начинает жалеть, что предпочёл зимнему пальто тоненькую парку, из которой смешно торчат рукавицы. Ну и что, что стукнул двадцатник, руки музыканта должны быть в тепле. Замёрзшим воробушком он добирается до студии к половине седьмого, убеждённый, что сможет нагнать время, переступая через две ступеньки. Но как только нога ступает на скользкий мрамор, челюсть едва ли не ровняется с оледеневшими плитами, и, сам не ведая, каким чудом, его выворачивает с грацией цирковой кошки, и Юнги выпрямляется как ни в чём не бывало. — Вау, десять из десяти, хён, — ржёт Хосок в открытое окно, которое именно сейчас припёрло открыть на проветривание. — Может, присоединишься к нам? Ты лёгонький, мы тебя подкидывать будем. — Сначала подкидывать, а потом на шпагат растягивать? — хмурится Юнги, снимая куртку и пристраиваясь скромненько на стульчик в уголке напротив зеркал. — Где все? Ты, кажется, обещал грандиозное шоу с огнём, ветром и ляжками Чимина. — Парни переодеваются, — поясняет, распластавшись по полу.       Значит, не он один опоздал. Что за безответственная и непунктуальная команда — с секундным опозданием проносится в голове человечек с каракулями на ватмане, а потом эпично падает вместе со всяким стыдом Юнги, когда в зал начинают заходить литые красавчики. Юнги умеет ценить красоту, не один день с Джином живёт, и, если то бессознательное принятие повторяющейся мантры соседа о его прекрасной мордахе, тут осознанное залипание на скульптурные тела. Из толпы он узнаёт только Чимина, машущего ему с другого конца зала, и, пожалуй, всё. Вообще, Юнги рассчитывал просто прийти, посмотреть, сделать несколько почеркушек, украдкой глянуть на мальчика из видео и умотать поскорее домой. А Хосок зачем-то берёт и знакомит с каждым, отчего комплекс неполноценности вжимает Юнги в стул и делает его щёки цветом со спелый помидор. Сквозь пелену он осматривает зал, мелькают лица, ему улыбаются приветливо и руку тянутся пожать, некоторые кланяются, будто звезде мирового масштаба. Юнги охотно отвечает, удостаивая каждого кивком, пока совсем близко перед ним не всплывает проказливое личико, и внутри что-то обрывается, когда глаза сами по себе следуют ниже по подкаченным рукам и мощным ногам с выпирающими рельефными мышцами. Надо же, а на видео казался совсем ребёнком. — Чонгуки, — как-то по-особенному представляет Хосок, потрепав парнишку по волосам, на что тот брыкается и выкручивает хёну сосок, злобно хихикая от того, как тот вскрикнул.       Представленный Чонгуки, тот который приехал недавно и спрашивал про томбоя, тот который творит невероятное своим телом, стоит музыке заиграть, тот который протягивает руку Юнги и мягко её пожимает, берёт и заставляет его краснеть, словно прыщавого подростка. Самое время слиться со стеной и закрыть глаза, чтобы с надеждой их открыть, когда в зале никого, кроме их двоих, не будет. Юнги даже немного стыдно за проделанное в душе, потому что завестись от какого-то там синячка — одно, а кончить, представляя вполне реального человека, от которого вдобавок приятно пахнет, — другое. — А это — Мин Юнги — гений и просто няшка. От него зависит фееричность нашего выступления, поэтому постарайтесь впечатлить хёна и выложиться по полной. Кто собьётся больше трёх раз — драит туалет и раздевалку. Не шутка, — Хосок звонко хлопает, и парни как по команде выстраиваются в исходные позиции. — Погнали!       Отточенная командная работа приводит Юнги к трепетному восторгу. Ему доводилось присутствовать на показательном выступлении, но то было в начале учебного года и детским садом по сравнению с тем, что приходится видеть сейчас. Сброшены оковы цензуры, больше свободы и меньше одежды. Под кожей играют мышцы, шумное сбитое дыхание раскаляет воздух, и невероятная сдержанная агрессия пылает в глазах каждого. Резкие выпады волнуют синхронностью, словно единый механизм, пугая опасностью, но притягивающие красотой, которой грех не любоваться с приоткрытым ртом. Вообразить сложно, на что способно человеческое тело, каким гибким оно может быть и страстным настолько, что им хочется обладать и владеть полностью, словно чем-то запретным, тем, что ввергнет в экстаз.       Вместе с безупречным представлением в голове начинают подыгрывать свои биты, вплетённые в чёткие размашистые движения, вырисовывается нотная картинка, которую Юнги едва успевает записывать, смачивая языком слишком твердый карандаш. Отбивая по полу чётко уловимый ритм, он тут же переносит его на хрустящие страницы ежедневника, будто срисовывает неуловимые движение вплоть до взмаха ресниц, искусно снимает пробу с капелек пота, вписывая их нотками. Каждый взгляд, каждый вздох — всё приобретает значение, перерождаясь новым, известным лишь Юнги смыслом. Остроты придаёт дерзость чёрных глаз, прожигающих крохотную фигурку через зеркало, а Юнги чувствует, чувствует жажду в этом взгляде и дразнит, выманивая всю сущность наружу, оголяет её одним лишь кончиком карандаша. Ему поддаётся сам дьявол в открытом красивом мальчишке, увлекающим с головой в первобытную страсть.       Юнги впервые лихорадит от процесса, он не замечает, как музыка стихает, зал начинает пустеть, а за спиной чьё-то присутствие, и горячая рука касается плеча. Слишком интимный жест не для него, бесцветного. — Покажешь? — М? — Записи, говорю, покажешь? — медленнее повторяет парень, одаривая сбитого с толку Юнги дружелюбной улыбкой. Тот лишь хлопает глазами и ёрзает по полу, отползая подальше от настойчивого разгорячённого тела, липкого к тому же. — Я Чонгук, если забыл.       Вяло пробубнив под нос, что не забыл, Юнги недоверчиво смотрит на протянутую руку, настороженно подаёт свою и рывком поднимается с места, утянутый Чонгуком. Оба заинтересованно, будто на редкое природное явление, глядят на переплетённые пальцы. Поразительное отличие, красивое сочетание кожи в сравнении кофе с молоком, на вкус неизведанное, а так хочется. Ожидающая пауза, отпускать нет желания — руки не позволяют. Чонгук украдкой проводит по выступающей венке на тыльной стороне ладони, когда Юнги, тяжело вздохнув, смущённо выдёргивает ладонь. Ему неведомо это чувство, до этого его руки били, связывали, выворачивали хрупкие запястья, ломали пальцы, но ни разу не касались их нежно, чтобы аж до сердца достал трепетный импульс. — Хорошенький, — хихикает Чонгук, останавливаясь взором на смутившемся лице. — Ох, у тебя тут это, м-м, — показывается кончик языка, которым Чонгук смачивает палец и проводит им по его, Юнги, губам! Он немного в шоке от мимолётного прикосновения, и, кажется, забывает дышать, а в голове вместо беспорядочных нот поют птенчики, и вместе со шквалом эмоций проносится пузатый ангелок. — Я тоже частенько облизываю карандаш.       Ах, ну теперь всё ясно. Юнги пробегается подушечкой пальца по влажному отпечатку, проталкивая комок в горле, и натянуто улыбается. Раньше он только читал в манге и слышал, как пищат школьницы невинному, но не менее волнующему заочному поцелую. Оказывается, всё так просто: обслюнявил, вытер, чуть не умер от сальто мозга и дальше живёшь, как под энергетиком, пока затянувшееся молчание не разряжает Хосок.       Из студии, Юнги ожидал, все выйдут уставшими и измученными, но, по-видимому, только ему хочется приложиться к подушке и пищать на светлый образ улыбающегося ему Чонгука, идущего рядом так близко, что их плечи соприкасаются. Сзади, пританцовывая, шагает Хосок, без устали хохоча в трубку, а Чимина девушка встречает, и они уходят, держась за руки. Юнги немного неловко смотреть на влюблённые лица, тайно завидно, и, вообще, это его не касается. Он, может, ещё не женился на музыке, но сделал ей предложение руки и сердца, теперь уже нескромно надеясь, что душа не против многожёнства, потому что Чонгук нереальный. Стараясь делать вид, что не замечает любопытного взгляда, Юнги спускается по ступенькам, подставив лицо снегу, да так увлёкся, что не замечает, как оказывается на четвереньках перед бордюром. Всё бы ничего, битых коленей можно было бы избежать, если бы Хосок, чтоб его, прекратил витать в облаках и смотрел под ноги, причём Юнги ноги. Споткнувшись о хёна, того припечатывает животом о тротуар, и вечерок на минуту становится часом матерной поэзии. — Хён, тебе меньше времени нужно проводить с Намджуном, — Хосок поднимает, одним движением ставя на ноги, следом подбегает испуганный Чонгук, интересуясь всё ли в порядке. — Всегда хотел стать камушком, — приглушив сквернословие, Юнги смеётся сипло, по-мышиному, вызывая на лице мальчишки ямочки умиления. — У тебя кровь на коленях, — приседает, касаясь боязливо стёртой кожи, но Юнги не даёт, отходит. — Пустяки, я как раз новую упаковку пластырей купил, суперклейкие. Давно не орал от депиляции.       Чонгук усмехается, но всё же берёт Юнги под руку и ведёт обратно в студию, где роется в шкафчике, извлекая из него коробку с лекарствами. Аптечкой это вряд ли можно назвать, зато есть всё необходимое: бинты, пластыри, перекись и сомнительного цвета мазь от ушибов. Усадив потенциального пациента на холодную металлическую скамейку, Чонгук скручивает ватный шарик, а Юнги, как полагается капризному пострадавшему, стиснув зубы, шипит, когда смоченная ватка щиплет ушибленное место. Чонгук сосредоточен, но пальцы подрагивают, когда он ими забирается под дырку в джинсах, которая не писк моды, а реальная дырка. Приходится часто, раскаявшись, извиняться и поочерёдно дуть на каждую ранку, чтоб чуть-чуть унять боль — так заботливо и искренне, что Юнги не выдерживает и проводит по лохматым волосам, расцветая маргариткой, стоит Чонгуку подставиться ладони. — Всё нормально. В школе ты не узнал бы меня без бинтов и синяков. — Будь внимательнее, с такой кожей нужно обходиться аккуратно, — Чонгук наклеивает поверх пластырь и снова смачивает ватку перекисью. — Покажи ладони.       Катышки стёртой кожи цепляются за мягкий тампончик. Не больно, однако и не приятно, вдобавок непрошеные слёзы дали о себе знать. Такое бывает, когда мячом врежут в нос или когда отходит онемевшая нога, — вроде не повод лить в два ручья, а они сами градом. Юнги старается не палиться, запрокидывая голову вверх, в принципе, ему позволительно спихнуть на светочувствительность, вот только правило из трёх "НЕ" перечёркивает всякие оправдания.       Руки у Чонгука по-мужски грубые, чувствуется сила, и в то же время невыносимо нежные, и от того, с какой бережностью он накладывает бинт, выжимает из Юнги тихий скулёж. Ему бы вместо обезболивающего на душу принять успокоительного двойную дозу и бежать подальше, закрыв лицо руками, потому что Чонгук складывает холодные ладони вместе, целуя каждую рядом с завязанным узелком. После, как ничего не было вовсе, отстраняется. — Мама говорит — так заживает быстрее. У тебя красивые руки, мне больно видеть их такими, поэтому я хочу целовать их каждый день, чтобы увидеть скорее здоровыми. — Со всеми ты так? — Оу, я очень ласковый, хён, — закусывает губу, шкодливо вглядываясь из-под чёлки в глаза Юнги, где в уголках еще не высохли капельки. — Так больно было? — Чонгук хмурится, всматриваясь как-то скептически и настороженно. — Не помню, чтобы ты был в линзах. — Я всегда с ними хожу. — В серых?       Юнги замолкает, вжав голову в плечи. Видимо, выпала. Печальнее всего, что натуральный цвет глаз от Чонгука вдруг скрывать не хочется, так и сидит, нервно жуя губу. — Мне нравится, гетерохромия — это круто.       Юнги соглашается.       Из здания они выходят вместе, Чонгук держит Юнги под локоть одной рукой, другой за талию, и, собственно, Юнги это устраивает, уютно, немного неловко, но он привыкает к ощущению тепла, которое не сулит опасности. С Чонгуком неожиданно комфортно, и словно нет разницы в возрасте, хоть и всего-то два года, не препятствует и сам факт, что знакомы каких-то несколько часов. Юнги слышал однажды на уроке биологии, что у скудной доли людей сохранились рецепторы, как у животных, которые улавливают запах предназначенного. Это, разумеется, не мигание брюшка светлячка, что сходно лишь у пар, но, видимо, Юнги попал еще в один редкий процент уникальных людей, а там пусть решают: дефектных или особенных.       Хочется говорить о всякой ерунде, смеяться, по-дружески толкая в плечо, и, взяв за руку, показать все самые чудесные места города. А затем, когда ноги будут звенеть от ходьбы, забраться на крышу многоэтажки и смотреть, как снежинки сыплются с неба, сменив своим сверканием звёзды. Однако это потом, когда непонятное чувство в груди чуть поутихнет, дав определиться, симпатия это или любовь с первого взгляда. От одной только мысли Юнги краснеет и улыбается вовремя, когда Чонгук о чём-то шутит. Тяжело не засмеяться следом — он ещё и забавный, а Юнги даже не подозревает, как Чонгук ловит каждое изменение в его лице, оценивая мимику по-девичьи миленькой. Ему нравится, как морщится нос и глаза до лисьего прищура закрываются, Чонгуку вдруг весь Юнги будто блёстками посыпан — сияет. Такими любуются и хранят, словно хрупкий фарфор, утром чай заваривают и провожают, чмокнув в щёчку на хороший день. — Расскажи что-нибудь. — Например? — шмыгнув носом, Юнги задумывается, перебирая истории, которые не вызовут жалости. — Что угодно, — подбив носком камешек, Чонгук вдохновлённо смотрит, как почти белые пряди развеваются на ветру. И просто верх всех ожиданий — надевает на голову Юнги капюшон, похлопав по закрытым ушам. — Они розовенькие стали, так мило.       Ага, прямо-таки от мороза. Кажется, Юнги собирался за успокоительным, которое вольёт прямиком в глаза, если не ослепнет от слишком яркой улыбки. Он готов даже что-то ответить, но залипает на родинке, под нижней губой и… пропадает. Чонгук по-своему уникален — его цвета безупречны.       Сотворённую из облачков пара идиллию разрушает Хосок, не звонит, забрасывает сообщениями, отчего карман вибрирует вместе с замёрзшим Юнги. Чон_Хо: У кого сегодня будет секс, а кто будет спать на вокзале? Шучу-шучу. Комната Нама под печатью. Он помирился с Хёной. Твоя, кстати, тоже. Если не хочешь к Тэхёну, переночуй у меня.       Предложение заманчивое на самом деле, однако немного не по себе от такого безоговорочного доверия. Неужели настолько крепка может быть дружба, что просто так позволить кому-то взять и прийти в свой дом не за забытой вещью, а лечь в чью-то постель. Дом Хосока совсем рядом, Юнги там часто бывает, успев облюбовать диванчик в гостиной, и, если слова парня не шутка, он охотно на нём свернётся крендельком, да, а на утро просто встанет, приберётся за собой и, напустив недовольство, будет на протяжении дня причитать, что до весны ещё далеко, озабоченные коты! Хорошо, дом рядом, а в общагу за ключами и сменными вещами идти добрых полчаса, а после обратно столько же — это не может не расстроить, взяв в учёт, что общественный транспорт совсем не по душе. — Что-то случилось? — Нам привёл девушку, а Джин с Хосоком решили устроить родео по моему терпению, Тэхён наверняка выстанывает на зачёт по социологии, — просто Тэхён знает больше положенного, но и догадки крутятся недалеко от реальности. — Так что императорские хоромы Хосока в моём распоряжении, а ключи от них на другом конце города, вот досада. — Эти? — Юнги сразу узнаёт плюшевого Пикачу без одного глаза. Даже спрашивать не хочется, откуда они у Чонгука, он просто лыбится по-дурацки и тянется за связкой, мысленно прокладывая новый маршрут к ближайшему дивану, ох, а ещё у Хосока классный душ, который хочется опробовать. — Здорово, — неожиданно Чонгук одёргивает руку, кладя ключи обратно в карман, — будем спать вместе.       И наглым образом убегает через тёмный проулок, ведущий в небольшой дворик с несколькими частными постройками. Юнги едва успевает следом, на ходу кряхтя выкрикивая, что у него, вообще-то, колени разбиты и снег в лицо, мать твою, Чон Чонгук. Вот тут-то приходит некое понимание, запущенное заржавевшими шестерёнками, в подтверждение Чонгук по-хозяйски вставляет ключ в замочную скважину, и, открыв, входную дверь, приглашает Юнги внутрь. — Мы с Хосоком братья, — поясняет любезно, глядя на раскрасневшееся от бега лицо, которое обречённо хмурится и зыркает гневными молниями. — Разрешаю отомстить и напускать слюней в его подушку.