Бесцветный

      Юнги кутается в махровый халат Чонгука, который волочится за ним по полу, будто королевская мантия. Благо с воображением у Мина отлично и с чувством юмора у Чонгука тоже, решившего подыграть низким поклоном в коленочки. В битые коленочки, выглядывающие из полов, от которых сжимается внутри и противное чувство, будто по телу скатывается битая стеклянная крошка, отбивает в висках. — Ты снял бинты. — Они намокли, — пожимает плечами, ведь очевидно, что такое вполне допустимо, когда со всех сторон в тебя бьют тугие струи воды, приводя в невероятное чувство кайфа.       Помимо бинтов пришлось снять линзу. Вообще, этого делать очень не хотелось после заявления Чонгука, что ему нравится без неё. Куда сложнее объяснить, откуда взялась вторая или, еще хуже, как так вышло, что у корейца светло-серые, с голубоватым оттенком по каёмке, глаза. Юнги только понадеялся быстренько выбежать из ванной комнаты сразу в расстеленную ему постель, накрыться с головой одеялом, а по утру шустро умотать, не попрощавшись. Перед универом забежать в оптику, точно. — Может, перекусим? Мы могли бы заказать пиццу, с чем ты любишь? О, а ещё я привёз из Индонезии вкусный кофе, тебе нравится кофе? — да, Юнги нравится кофе, но индонезийский вызывает долю сомнений своим престижем и весьма премерзким способом добычи. Мусанги, конечно, вряд ли страдают, избавляясь от кофейных зёрен, однако это не повод разбавлять водой звериные экскременты. Юнги отказывается. — Не хочешь посмотреть фильм или ты предпочитаешь аниме?       Юнги предпочитает свидание вслепую с любой горизонтальной поверхностью, только отказать Чонгуку язык не поворачивается. По крайней мере, если бы тот не выглядел, как картинка из журнала, в спальной футболке и до безобразия спущенных пижамных штанах, под которыми, судя по оголённым бедренным косточкам, ничего нет. Это вообще законно? Соблазнять бесцветное существо, не догадываясь, как внутри него переворачивается понимание о некоторых вещах. Нечто покруче возбуждения от собственных синяков, Юнги не прочь отделаться от мыслей о них и оставить несколько на Чонгуке, предавшись уединению с правой подругой. Чувствуя себя конченным извращенцем, он кутается в халат поглубже и не в тему смущённо присаживается на краешек чонгуковой кровати. Ладно, он не против посмотреть аниме. — Выбери пока, — подвигает ноут, откуда с монитора смотрит Морт из Мадагаскара, — а я найду тебе одежду.       На таких моментах мозг обычно отключается, как и когда просят рассказать что-нибудь о себе или посоветовать фильм. Пока Чонгук копошится в шкафу, Юнги бездумно листает отзывы, отмечая, что диванные критики слишком многое о себе возомнили, обращаясь напрямую к создателям в очень грубой форме. Так продолжалось бы до бесконечности, если бы не всплыла картинка с мультяшным пареньком, близко похожим на самого Мина. Вовремя подтягивается Чонгук, плюхаясь рядом со стопкой одежды и свёрнутыми в конвертик носками. — Ты похож на того, кто мёрзнет, — говорит, перекладывая ноут себе на живот, а Юнги подскакивает, словно ошпаренный, когда его рук касаются. — О! "В лес, где мерцают светлячки". Хосок рыдал над этим аниме, успокаивался, вспоминал и снова рыдал, а потом они начали встречаться с Джином, когда тому надоело переводить свои бумажные платочки на сморщенное в финик лицо. Так и сказал, — откашлявшись, Чонгук попробовал передразнить парня брата, — "либо ты платишь за них, либо мы начинаем встречаться, и ты льёшь слёзы только в моё плечо". — А мне сказал, что Джин ему ресничку помог из глаза достать. Дальше — искра, буря, безумие. Отвернись, я переоденусь.       Несмотря на тусклый свет ночника и подсветку монитора, Юнги чувствовал себя так, будто на него были направлены несколько прожекторов и вегасовская вывеска с указателем на тощее тельце, жмущееся в углу в попытке прикрыться. Шорты пришлось отложить, потому что слетали даже с подвязкой, а футболка без примерки казалась огромной, но вполне сгодилась бы за ночное одеяние африканской принцессы. Горловина только слишком узкая или голова слишком большая, отчего Юнги пыхтит, смеясь, проталкиваясь, и никак не ожидает почувствовать на спине руки, ведущие вверх вдоль позвоночника. Вроде бы отшатнуться нужно по-нормальному, разыграть недотрогу и, психанув, врезать. А Юнги берёт и стоит вмурованный, ощущая, как ткань ложится на спине, а по верху обдаёт теплом. — Почему на спине так много шрамов? — сочувственно интересуется Чонгук и разворачивает Юнги к себе лицом. У того испуг нефиговый и застрявшее в горле объяснение, что такое случается, когда ржавые пружины рвут кожу или когда за выигрыш в литературном конкурсе проигравшим интересно, будет ли Мин так красноречив, если расцарапать его в кровь. Юнги сам себе поражается, как у него терпения хватило закончить школу, не поехав крышей. Как не сойти с ума, когда влажные глаза просят ответ? — Не молчи, слышишь? — ладонь к щеке — Юнги пугливо жмурится, отступив к стене. — Эй, я не буду тебя бить, ты чего? Ладно, извини, я не должен был распускать руки, и, эм-м... Твои глаза. Почему они серые?       Юнги тушуется, мнёт подол футболки и вспоминает все возможные уговоры для услаждения богов. Ему как бы стыдно должно стать, и сложившаяся ситуация требует иного поворота событий, но почему-то всё как всегда через жопу вызвало противоположный эффект, и, если так продолжится, он будет вынужден позорно сбежать в душ и предаться кайфу уже не от гидромассажа. — Где я буду спать? — пожалуй, это лучше, чем "эй, Чон Чонгук, я альбинос, мои глаза — норма, скажи спасибо, что не красные, вот бы ты пересрал, попроси я ночью попить".       Чонгук не глупый, понимает, что тему будет правильным оставить до лучших времён.       Напряжение развеивается, а в соседском окне напротив зажигаются разноцветные фонарики, свет которых мажет по Юнги блеклыми зайчиками. — В доме не очень тепло, поэтому можешь лечь со мной, — вроде бы рассмеяться в ответ — то, чего требует ситуация, однако Чонгук, скрестивший руки на груди, серьёзен, как перед штурмом Белого дома. Отчасти позиции он расставил правильно. — Знаешь, я много времени провожу с Намджуном, храплю так же, как и он. — Ничего, я сплю крепко. — Пинаюсь во сне, — пробует обойти выпад, но спотыкается о насмешливое чонгуково "пусть". — Я не занимаю много места, могу лечь у стены.       План С вырывается сам, заставив покраснеть обоих. — Я сплю голым. — Заеби-и-и-ись, — присвистывает Чонгук и, смутившись, закрывает рот рукой, а Юнги, заметив поражение на покрасневшем личике, втихую стаскивает с кровати одеяло. — Сделай вид, что я не сказал этого вслух. — Ни за что, теперь живи с этим, кролик, — насмешливо произносит Юнги и, сверкнув напоследок обнажёнными ногами, перебирается в комнату Хосока, что рядом. Двери не закрывает, да и незачем, Чонгук тоже оставляет открытыми, желая через стену громкое "спокойной ночи".       Спокойной ночь перестаёт быть часам к трём. За окном развернулась сильная метель, отчего ветви дерева противно скребут по стеклу. Как в ужастике завывает плаксивый ветер, разбивая крохотных снежных камикадзе о подоконник, вдобавок стучащий по кирпичной кладке. Не хватало, разве что, чердака, откуда вывалится снежный человек с окровавленной мордой и чонгуковой ногой в зубах. Ногу, кстати, Юнги видит чётко, стоит приоткрыть один глаз и сфокусироваться на дверном проёме. Чуть выше, подтянувшись на локтях, обзору предстаёт пугающая картинка, и плаксивым оказывается не ветер, а Чонгук, сидящий на полу. Голова откинута назад, и даже по тени силуэта видно, как он дрожит. Сквозь всхлипы едва различимое его, Юнги, имя, произносимое слишком любовно, вызывающе, интимно.       Тяжёлое загнанное дыхание и тихое хныканье становятся чаще, слаще. Темноты так не боятся — Юнги уверен, но всё равно опасливо встаёт, подбираясь к Чонгуку на цыпочках, обходя скрипящие половицы. Всякие сомнения развеялись, как только в привычной глазу темноте Юнги видит размашистые движения, прикрытые глаза и поджатые губы, тянущие приятные слуху ноты, которые Юнги никогда не слышал так близко. Его ведёт от неглубоких стонов вперемешку со своим именем, не считает это постыдным, мерзким или странным. Ему вдруг хочется помочь, не успев опомниться, как рука легла на плечо Чонгука. — Ох, альпийские луга, — хрипло выдавливает Юнги, когда на него поднимаются влажные глаза, в огне которых можно сгореть, как тогда, на репетиции.       А Чонгуку терять нечего, он ускоряет движения, подмахивает бёдрами в такт, не сводя с Юнги пристального взгляда. Картинка перед ним замечательная: худые ноги, битые коленки и бельё из-под его же футболки вызывающе проглядывается. Окончательно срывают крышу аккуратные розовые губы, шепчущие что-то невнятное, перекрываемое шумом в ушах. Похоже на точку невозврата, потому что Юнги так близко, и эти нереальные его глаза сводят с ума, пронося по телу крупную дрожь. — Хё-о-он, а-ах, — выгибается, больно ударяясь лопатками о стену. Перед глазами плывёт чудно, и по всему телу истома заполняет удовлетворённую оболочку. — Хён! — вспоминая о зрителе, Чонгук привстаёт лениво, опираясь на закрытую дверь. — Юнги, прости, пожалуйста, — дыхание сбито, в голосе возбуждающая хрипотца. Юнги с радостью простит, когда закончит, потому что весна в большом городе наступила на несколько месяцев раньше.