Бесцветный

      Больше всех взбесился Тэхён, когда узнал о ночёвке Юнги в доме Чонов. В перерывах между парами он не уставал напоминать об этом уже крайне взбешённому Хосоку, а тому приходилось терпеть ради брата, потому что друзья детства, общая песочница и уличные соревнования на трёхколёсном велосипеде вместе. Раньше Тэхён был скромнее, приятным мальчиком с причудливым взглядом на мир и приветливыми пришельцами в голове. С ним хотелось быть и следовать его очаровательному безумию. Многие подкупались этим, застревали и кололись о неожиданно вскрывшуюся стервозность. Напарывался и сам Тэхён, а ранки зализывать бежал к Чонгуку, которому не оставалось ничего, кроме как притащить таз мороженого и приглаживать взмокшие на кончиках волосы.       Что за выпад случился в этот раз — одному Тэхёну известно. То, как он встряхнул Юнги, едва тот переступил порог собственной комнаты в общаге, вынудил Хосока и Джина оперативно оттащить их по разные стороны. Сцеженное через зубы "сука" и хлопок дверью, да такой, что с обратной стороны оторвалась ручка. — Всё нормально, — выворачиваясь из рук Джина, Юнги поправляет задравшуюся худи, — я починю. — Что это с ним? — две пары глаз на Юнги, знающего ровным счётом столько же, сколько парни. Разве что, у него была догадка, а, значит, Тэхён подкапывает в нужном направлении. С другой стороны, что тот смог узнать всего лишь за ночь?       Юнги растерянно жмёт плечами. — Вечером он был ещё нормальным, — вспоминает Джин, застилая кровать. — Приходил, интересовался, где ты. Сказал, что нашёл твоих друзей из школы, которые не прочь с тобой встретиться, поболтать, вспомнить забавные деньки. Почему не сказал нам, что до универа ты год катался по Европе? Кажется, твои друзья сильно расстроились твоему долгому отсутствию.       С лица стираются всяческие эмоции, и глаза загнанно мечутся по комнате, выгодно останавливаясь на окне. Четвёртый этаж не так и высоко: с переломами его вряд ли кто доставать будет или же по пути меньшего сопротивления воспользуются? Вот так всегда, наверное, карма даёт тебе одного чудесного человека, с которым отлично проводишь несколько часов, а взамен возвращает вагон ебланов-экспериментаторов, коим шутки ради — разбить губы в кровь и заставить улыбаться. — И что вы ему сказали? — Что ты на ночь у меня дома, и чтобы не беспокоился сильно, потому что с тобой Чонгук, — глядя на то, как Юнги шумно выдыхает, опустив плечи, в голову приходят не очень хорошие мысли. — Чонгуки ведь тебя не обижал? Если так, я надеру ему задницу до алых яблочек, что ни одна Белоснежка не позарится куснуть. — Нет, — частые короткие кивки, — конечно, нет. — Извини, что не предупредил раньше, ты был слишком занят, — Хосок макает в кипяток чайный пакетик и протягивает чашку Юнги. — Скажу по секрету, — придвинувшись, Хосок закрыл свой рот и ухо Юнги, перейдя на шёпот. — Чонгуки давно интересовался тобой, просил познакомить, а повод выдался только вчера. Думаю, ты ему нравишься, честно, ты и мне нравишься, — а вот тискать за щёки было лишним. Юнги фыркает, сбрасывает руки Хосока, но слушает дальше охотно, потому, ну, потому что Чонгук заставил внутри всё встрепенуться. — Он хоть и засранец, нарастил себе мышцы и думает, что всё позволено, однако хороший мальчик. Если он тебе хоть немного симпатичен — не отталкивай. Отношения у него не очень клеятся, а лучший друг у него редкостная сука, сам видел, — Хосок перевёл взгляд на дверь. — Хэй, лицо попроще, а то будто я тебя подговорил на убийство президента!       Пожалуй, о произошедшем ночью нужно забыть, хотя мысли прокручивают зависший в дверном проёме силуэт с завидной точностью. Глупо, очень глупо полагать, что такое вообще можно выкинуть из головы, ведь Юнги... Юнги предстал ангелочком, сошедшим видением из сотворённого идеала — ну и пусть, что волосы не длинные, и ничего, что парень! Хочется быть рядом с ним психом, как тот из "Парфюмера", собирать аромат с его кожи, слизывать с неё сладкую мяту до горечи в горле. Он, кажется, пропал безвозвратно и готов теряться снова и снова в выразительных глазах, которые Юнги прячет за линзами. Ещё не понятно, почему он их стесняется, а Чонгуку же хочется видеть серебристую каёмочку, смотреть на то, как глаза темнеют, когда тело предаётся удовольствию, коим наполнить хочется безотказно.       Чонгук ещё раз извиняется перед Юнги, не напрямую, через сообщение, а, когда приходит ответ, дёргается почему-то и расплывается в дурацкой улыбке. Юнги-хён~: Я бы посмотрел на скорбящее объяснение Хосока о том, почему крышка твоего гроба не закрывается и как так вышло, что такой красавчик умер от спермотоксикоза. Забей.       Чонгук не уверен, что от такого умирают, а сам, кажется, уже на грани, только не к остыванию, а кипению. Что ещё за "красавчик" и почему это так неловко? Остаток дня в прострации. Звонки Тэхёна отчего-то хочется игнорировать — сейчас не лучшее время сбивать спесь хорошего настроения капризами и жалким нытьём, что расфуфыренную куклу кто-то снова обидел. Может, слишком резко и строго по отношению к лучшему другу, однако рано или поздно это должно прекратиться. Найдётся человек, от которого даже такой детке, как Тэхён, голову снесёт, и хотя бы на время он исчезнет в нём, дав Чонгуку перерыв.       Юнги ещё несколько раз приходит на тренировку, так сказать, прочувствовать детали, а Чонгук, будто нарочно, сбивается, отстаёт или спешит, подбешивая Хосока своей несобранностью. Хотя обоим лишний раз объяснять не приходится, в чём дело, и Чонгуку остаётся надеяться, что не выглядит влюблённым мальчишкой, старательно заметающим следы цветочного периода.       К концу недели Юнги подзывает даблЧонов заценить наброски, сырые слишком, но ему хотелось дать что-то взамен соблазнительным танцам Чонгука. Мелодия рваная, резкая — такими взывают к революции, и Чонгук готов поднять флаг, следуя за обожаемым хёном. Юнги серьёзен как никогда, разъясняет, где будут взрывные переходы, где биты в такт сердечному ритму, где замедляться будет. Что не получилось записать, Юнги отбивает костяшками о подоконник, додумывает на ходу и что-то помечает. Принимает во внимание пожелания и поправки, пробуя сразу же вплести в общую мелодию. Окончательно без того вдохновлённого присутствием хёна Чонгука срывает, когда Юнги напевает, может, не так выразительно и чётко, как это делает Тэхён, зато голос ничуть не уступает, посылая вибрации под кожей прямиком в кровь до полного отравления.       Чонгук на грани. На тонком лезвии балансирует, выжидая, когда ветер колыхнёт в нужном направлении: провалиться или забыться. Две крайности одного естества, и обе ведут в тупик, потому что падать хочется с Юнги, забываться с Юнги, быть с ним, касаться его, чёрт возьми, целовать его!       Повод пригласить Юнги прогуляться приходит вместе с курьером срочной доставки. В коробке новенький "олимпус" и два объектива. Свободный субботний вечер зовёт к приключениям, но бюджет призывает к романтике вдоль заснеженной набережной у реки Хан. Чонгук выжидает, когда Хосок немного утихнет внизу с Джином, после закрывается в комнате, отгородившись от постороннего шума, и набирает Юнги. Ждать не приходится, голос достаточно бодренький, но слышно, как Мин старается совладеть с ним, прогнав сонливость. А перед глазами заспанное лицо, примятое подушкой, наверняка отпечаток на щеке и розовенький румянец. — Да? — Хён! — громко начинает Чонгук, на что Мин морщится, убирая трубку от уха. — Тише, боец, — тихо смеётся Юнги, — судя по голосу, пришёл? — Именно! Хён, он крутой, правда! Корпус отличный, качество — очешуеть просто! Спасибо, что посоветовал, — лепечет Чонгук, вжимая трубку в щёку, будто так Юнги станет ближе, а тот только говорит короткое "не за что" и отдаляется, видимо, снова засыпая. — Хочешь со мной опробовать? То есть, я хотел сказать, если ты не против, мы могли бы прогуляться, ты бы показал, как он работает, а то инструкция на японском и многое непонятно. Если ты, конечно, не против, — повторяет, вслушиваясь в молчание. — Хорошо. — О! — вскрикнув, Чонгук подпрыгивает на кровати, роняя пустую коробку на пол. — Отлично, я зайду за тобой в семь. И ещё, хён, можно кое-что попросить? — голос тише. Юнги насторожился. — Надень серые линзы... Тебе красиво очень, получатся отличные кадры. Пожалуйста.       Юнги собирается возразить, что фотографироваться не собирается, но, вопреки правилам трёх «НЕ» и отброшенным инстинктам самосохранения, соглашается.       Конец января выдался снежным, таким белым и чистым, как Юнги, Чонгук уверен. К вечеру утихла городская суета, осела дорожная пыль, с которой, как ни борись, всё равно появляется. Зато воздух свежий, морозный, щекочет нос и щиплет за покрасневшие уши, которые то и дело хочется согреть, приткнув ладони в варежках.       Юнги объясняет всего раз: открывает затвор, настраивает фокус, подбирает подходящий цветовой гамме фильтр и наводит камеру на проталину в реке, где плавают взъерошенные утки. Чонгук повторяет следом, из сбитых настроек находит нужное, только кадр выбирает другой, фокусируясь на Юнги, приподнявшем голову. На фоне дерево в розовом кружеве из фонариков, и рыжий кот на нижней ветке тянется мордочкой к шапке Юнги. Кадр, ещё один, пока хён отвёрнут, прицел на обветренные губы — зум отличный. А потом Юнги в кадре поворачивает голову, взгляд в объективе растерянный успевает отпечататься цифрой на карте памяти. — Мне нужно на ком-то учиться, — пожимает плечами в оправдание, и Юнги смягчается, облизнув губы. — Что у тебя под низом? Ну, под курткой. — Толстовка, а что? — Случайно не синяя? — план зреет быстрее сказанных слов. — Голубая. Я всё еще не улавливаю логики. — Отлично! Белые волосы, серые линзы, ну? — Чонгук приближается невыносимо близко. Во взгляде задорные бесята дают понять, что домой они вернутся ещё не скоро, однако, к чему клонит малой, всё еще не ясно. Страшновато немного, потому что он уже расстёгивает куртку, выдыхая в губы тёплый воздух, которые Юнги инстинктивно поджимает до характерной белизны. — Вылитый Джек Фрост! — Вместе с курткой Чонгук снимает шапку и шарфик, набрасывая на себя, чтобы тепло не остыло слишком быстро. — Прости, я не хочу, чтобы ты мёрз. — И поэтому я стою раздетый. — Я сделаю всё быстро, — Чонгук поднимает руку, указывая на кованую арку, оплетённую неоновыми цветами, — встань там. Так, обернись на меня из-за плеча и сделай вид, будто шагаешь. Приоткрой чуть губы, — Юнги слушается, выпускает облачко пара над головой и замирает.       Чонгук уверенно руководит процессом, подбирает ракурсы и берёт на пробу некоторые позы. Развёрнутое действие напоминает написание музыки. Главное — атмосфера. Несмотря на то что праздники прошли, витало в воздухе трепетное чудо: в каждой снежинке, в крохотной звёздочке на небе и в островке света под фонарным столбом была некая загадочность. Юнги немного скован, но, глядя на энтузиазм Чонгука, готов терпеть ради хорошей работы. Их глаза встречаются только сквозь объектив, пробирая до костей вовсе не морозом. Лёгкий, словно снежинка, Юнги умудряется залезть на дерево, свесив ноги с толстой приземистой ветви, а его новый знакомый устраивается на ноги, тычась в них холодным носом. Оказывается, не так уж и холодно, да.       Одежду Чонгук возвращает тёпленькой, как обещал, и, пока складывает фотоаппарат обратно в футляр, Юнги одевается и ждёт рядом со скамейкой, поглаживая кота за ухом. — Красивый, — шёпотом говорит в спину, надеясь остаться неуслышанным, но Юнги оборачивается, улыбаясь, всем своим видом выдавая спокойствие. — Угу, — кот мурлычит следом. — А знаешь, кто красивее? — решаясь спихнуть всё на шутку, Чонгук улыбается в ответ и ждёт, что Юнги подыграет, а он, видимо, правил игры не знает. — Забудь.       Неловкая пауза, руки по карманам и морозный ветерок за шиворотом. По-хорошему, нужно что-то говорить. Мало вытащить парня, который нравится, на улицу, раздеть его и заставить немного повыпендриваться. Что вообще делают на свиданиях, и оно ли это? Чонгук долго думает, куда бы сводить, но время располагает только на ближайшее кафе или последний сеанс в кинотеатре. Хочется оба варианта сразу, только дома под мохнатым пледом перед телевизором и хёном с кружкой какао под боком. Едва ли открыв рот, он собирается предложить забежать на чашечку чая, Юнги опережает, закончив вечер коротким "мне, кажется, пора". — Проводишь меня?       Ну, не всё так плохо, правда ведь? Послушным щеночком Чонгук выравнивается, протягивая свою руку Юнги. А почему нет? Юнги, вон, соглашается, сжимает некрепко, чуть боязно, и, пряча ладони в карман, улыбается широко, отчего губа трескается. — Ох, у тебя кровь! — Ты всегда будешь так реагировать на мои болячки? — Юнги морщится — печёт, вдобавок неприятный горький привкус на кончике языка. — Погоди, — ожидая аптечку из внутреннего кармана чонгуковой куртки, Юнги веселеет, но быстро прячет улыбку — больно. Чонгук достаёт бесцветный бальзам для губ, объясняя, что зимой даже самые суровые мужики им пользуются. Хочется улыбнуться снова, однако подушечка пальцев касается раньше, чем Юнги успевает пискнуть. Всё-таки это приятно — чувствовать бережные касания, улавливая лёгкий аромат апельсина, впитывающийся в губы. Вкусно. — Возьми, тебе он нужнее.       Юнги берёт баночку и тот факт, что Чонгук тоже должен пахнуть апельсином сводит с ума богатое воображение и сердце малолетней фанючки. — А поцелуй? — Юнги шутливо подставляет щёку, сразу же замечая, как быстро наливается лицо Чонгука стыдливым румянцем. На свои же грабли, собственно, напоролся. — Чтобы быстрее зажило. Или мама учила не целоваться с мальчиками?       Испуг — именно он читается во взгляде мальчишки, да и Юнги чувствует, что ляпнул что-то не то. Извиниться собирается, легонько сжав плечо, как бы говоря "не бери в голову". — Если ты хочешь...       Да! Да, чтоб вас всех и Джека Фроста вместе взятых, Юнги хочет и будет оленем, если откажет.       Видимо, он и есть олень, самый северный и отмороженный на своём полюсе одиночества. — Я шучу, Гуки, пойдём домой.       Сегодня Юнги спит в своей кровати, в своей комнате, один. Спит, разумеется, громко сказано — мнёт бока, пялясь в потолок, а в голове нотный взрыв, смех Чонгука и цитрусовый отпечаток на губах.       Сентиментальная кроха — докатился!       Тянуло ли его обратно к Чонгуку? Конечно! Хочет он проводить с ним больше времени? Разумеется! Хочет снимать бальзам с его губ? Пф-ф, спрашиваете!       В самом деле, тотальные перемены дышали в спину, но готов ли был Юнги признаться, раскрыв секрет? Вряд ли. Рано ещё, только кому оно рано — ему или окружающим — он не решил. Дефектным был не он, а общество, окружающее своим изношенным мнением, и с поколениями ничего не менялось. Становились жёстче и выше ступени иерархии в школе, были звёзды, наподобие Тэхёна, в универе, которым уничтожить человека по щелчку пальца — ничто. Тэхён выжидает удобного случая — Юнги уверен в этом. Остаётся гадать, как это примут Джин с Хосоком, Чонгук. Дело, в принципе, не в проблеме альбинизма, а в том, что приходилось скрывать, фактически лгать, недоговаривая. Однако, глядя в зеркало, Юнги не мог понять, как парни упускают очевидное. Он столько раз прокалывался на одних только дурацких линзах, а волосы? Или это игра такая, обратная мафия?       Спать Юнги сегодня явно не будет, выспится днём. Для чего ещё создано воскресенье, как не для ленного дня, когда можно ходить весь день в пижаме и не чистить зубы. Забавно будет посмотреть на реакцию Чонгука при виде такой неопрятной неряхи. Вот оно. Началось! О чём ни подумай, мысли возвращаются к нему. Интересно, у всех ли такое бывает? Хосок с Джином тоже прошли через это? А Намджун, он тоже грезил о Хёне, уткнувшись в потолок, по которому размазывается рассветное солнце?       Удивительно, что Юнги сохранил себя для таких моментов, не дал слабины, переболел, перетерпел и вырвался из кошмара, год за годом вытравливающего из него тягу к жизни, где единственным спасением была музыка.       Коротко прозвенел телефон, оповестив о новом входящем сообщении. Обычно в такое время пишут только операторы, Юнги и не думал бы открывать, только звук повторился несколько раз и стих. Пять сообщений, четыре из них фотографии. Его фотографии, где он прежний: волосы, выбеленные фотошопом, и уставший глаз из-под светлых ресниц. Юнги, которой смотрит из недалёкого прошлого, заставляет наложить фото на того, кто не должен существовать, того, кого все забыли. Экран гаснет, на чёрном дисплее отражение не такое, как видит его Чонгук, и не такое, каким бы хотел видеть себя Юнги. У него есть несколько часов придумать новый цвет волос до открытия ближайшего салона, и уж точно он знает, где хочет сделать несколько проколов, чтобы тот бесцветный Юнги исчез.       Экран снова загорается, в этот раз прикрепленных файлов нет, лишь чёрный по белому текст. Чон_Бани: Юнги...       Как насчёт смены имени? Глос, Август или излюбленное хосоково Шуга? Проходит добрых минут двадцать, прежде чем окошко чата обновляется, и у Юнги, кажется, лопаются лёгкие от нехватки кислорода. Чон_Бани: Альбинизм тебе к лицу. Юнги, ты очень красивый.