Бесцветный

      Гадкое чувство. Будто бы чей-то взгляд может снимать кожу слой за слоем тупой вилкой, накручивая нервы словно спагетти. Тэхён может. Безмолвно, расчётливо, сев напротив, не спускает взора весь вечер, всячески одёргивает Чонгука, который лишний раз желает оказаться ближе к Юнги. Угнетённая атмосфера между ними двумя не может не раздражать, принимая во внимание факт, что должно быть хмельно и весело — как-никак у Хосока день рождения.       Долгими уговорами, по большей части Джина, Юнги согласился прийти, хотя понятия не имел, каково это — большая шумная компания, потому что не был. Действительно ни разу не был на чьём-то празднике, да и на свои не звал — некого было. А пришедший вечером Хосок даже не рассматривал отказ, уламывал присутствием Чонгука, и, если вдруг, может быть, Юнги станет дурно от выпитого, он мог бы остаться с меньшеньким Чоном в одной комнате. Не учёл только одно — Юнги предпочитал сторониться всего, что выше отметки двух градусов. А Чонгук, судя по размытой улыбке, не брезговал, распаляя алкоголем свой внутренний огонь, приглянувшийся не только Юнги, но и Тэхёну.       Поначалу всё шло неплохо, гостей оказалось меньше, нежели предполагал Юнги, все свои, однако шума в разы больше, потому что Чон Хосок — эмоциональный вулкан, перемножающий видимое в разы. Тэхён уже был там, выделывался подле Чонгука, будто вертлявая шлюха: то салфетку уронит и поднимает, грациозно выгибаясь, то соус с чонгуковых губ сотрёт, показательно слизав его со своего пальца, после, как ни в чём не бывало, усмирив Юнги высокомерным взглядом. Насколько Юнги знал до недавнего времени, Тэхён был лишь другом, и, если он имеет что-то на Чонгука, тот явно не в курсе или старается не обращать внимания на очередную выходку, которая сильно резала глаза Мину. Стыдно в какой-то степени было признавать, что это ревность, но, да, именно она. Явилась, вскрыв дверь с ноги, и, взрывно-задорно крикнув "бум, бейби", обсыпала Юнги конфетти. С кем не бывает, собственно?       Ближе к полуночи, когда уже начали гаснуть фонари, только тогда Чонгук смог пробраться из-под приторных нежностей Тэхёна к Юнги, притихнувшему на полу рядом с балконом. Зная его, можно подумать, что тот спит, приткнувшись головой к стене, но то, как сжался картонный стаканчик в дрогнувших руках, когда Гук сел рядом, вызвало лёгкую усмешку на лице младшего. — Вау, ещё никто никогда не спал на дне рождении Хо, — Чонгук положил голову на плечо Юнги, вот так просто и беззаботно это делается — удивительно, — ну, разве что, я, но, хён, мне было всего два года.       Притупив взгляд в пол, Юнги тяжко вздохнул, будто только что прошёлся по канату над жерлом вулкана. Только вот на другой стороне от горящего пекла дела обстоят хуже — Чонгук приобнимет за талию и утыкается носом в шею, щекоча, шумно снимает слабый аромат сандала и мяты. — Почему ты покрасился в чёрный? — пьяный взгляд сквозь опущенные ресницы, пересохшие губы вдруг становятся влажными. — Тебе не понравились фотографии? Почему ты ничего не ответил? — У меня не было слов? — фыркает Юнги, но самому ни капли не смешно. Ему страшно от того, что Чонгук может знать, что Тэхён каким-то образом узнал, и теперь давит изнутри, потроша догадками мозг. — Ты лжёшь, хён, — печально кивнув головой, Чонгук чуть отстраняется, чтобы посмотреть в глаза. — Не подумай, что смелость во мне появляется, только когда налакаюсь. Просто хочу довести до сведения, что ты мне нравился с белыми, а вообще, знаешь, пусть. Пусть чёрные, хоть розовые или салатовые можешь вернуть. Ты... С тобой здорово, поэтому ты мне нравишься. А фотографии буду делать до тех пор, пока ты не увидишь себя так, как вижу я. Хён, я не знаю, в чём дело, но я вижу, как ты скрываешь себя. Может, Тэхён прав?       Юнги не улавливает вопроса, не понимает, был ли это вопрос вообще или утверждение очевидного факта и что там вообще наговорил Тэхён. Кем он себя возомнил, что может о чем-то говорить? О чужом личном, оставленном в затравленном мальчишке, прошлое которого развеялось с пеплом два года назад. Да, он путешествовал по Европе, да, открыл для себя многое и, да, хочет повторить на лайнере, обогнув Скандинавию, а тут лезут всякие Тэхёны и суют палки в колёса. — Что тебе сказал Тэхён? — Ничего, — глупая усмешка, — но ты так испугался, будто он действительно знает о тебе больше положенного.       Юнги немо открывает рот, закрывает и шумно через зубы втягивает воздух. Надрать бы уши малому, да свидетелей много. Его ещё крупно встряхивает от того, как Чонгук оценивающе перебирает каждую прядку, заправляет волосы за ухо, где сверкают новенькие гвоздики вдоль хряща. И вся злость оседает невысказанной. — Эй, — откуда-то из гостиной до хрипоты сорванный голос Хосока, изрядно перебравшего в пивной русской рулетке, — кто хочет сыграть в "Правда или ложь"?       Коряво исписанные мятые листочки перемешивает Намджун, после кладёт их в широкополое сомбреро, по приколу подаренное им же. Правила сочиняют заново, дописывают и корректируют старые, в конечном итоге — штрафной за каждую не угаданную "правду" или "ложь". На разогрев идёт сомнительный коктейль, приготовленный Джином и подозрительно тихим Чимином, невинной душонкой сидящим около Юнги с зажатым наготове телефоном в руке. Ах да, вот он минус отношений. Но лучше так, чем соскабливать с себя косые взгляды Тэхёна, стоило лишь посмотреть в сторону Чонгука.       Игра неплохо так зашла, однако вскоре перерастает в соревнование, разоблачение и выяснение интимных подробностей. Без стыда, совсем не удивительно, оказался Тэхён, перечисляющий сантиметры и имена преподов, не стесняясь прокомментировать каждого. Многие воспринимают шуткой, выкрикивая недоверчиво "брехня, Тэ" или "Сон Сондык женат, завали свой грязный рот". А после эти выкрикивающие наваливаются под колёсами "бронепоезда", когда Тэхён разворачивает бумажный шарик с небрежным "правда".       Юнги краснеет и мнётся, старается выйти, как только очередь доходит до него, а, вернувшись, слушает от Хосока его опыт укрощения шпагата. А ведь Юнги знал, знал, мать их, что одним шпагатом там не могло обойтись. Чего было только нагло лгать, когда очевидно не сошедший стояк протирал шорты. — Правда! — непоколебимо чеканит Юнги, приземляясь на пол. — До четырёх утра на чём вообще держатся ваши члены, рептилоиды? — О! — все развернулись в сторону Мина, а тот не рад вообще, что голос подал, потому что следующим заставляют тянуть бумажку его и вот уже никак не отвертеться. Юнги напрягается, раскрыв для него одного известную мятую "правду". Хосок же радостно хлопает, улюлюкая. — Я хочу узнать все грязные подробности об этой плюшечке.       Чонгук, до того безучастный, оказывается весь во внимании, буквально впитывает каждое произнесённое неловко "эм-м". Ему совершенно не верится, что Юнги мог с кем-то по-крупному нагрешить, после чего не вымолить прощения ни в одной пещере Тибета. — ... Впервые я видел парня, получившего неистовый оргазм от дрочки, — заканчивал Юнги, а Чонгук готов сквозь землю провалиться, самолично присыпав себя песочком сверху, потому что не нужно строить логические цепочки — Юнги бесспорно говорил о нём. Было ли стыдно? Немного. По крайней мере, поступив разумно, имена Юнги опустил.       Никто не высказывает своего мнения на предмет правдивости рассказанного — не этого ожидали. — Скукота, — заключает Тэхён, — разве мы не договорились рассказывать о себе? — и зачем-то придвигается до удушающего тепла ближе. Чонгук подползает следом с другого бока, посторонив Чимина к дивану. — Расскажи нам про свой первый раз.       Заметив, как Юнги краснеет, Чонгук понимающе шепчет на ухо, что он не обязан говорить правду, что это всего лишь дурацкая игра, поле которой рушимо, и сказанное забудется на следующий день. На самом деле, Юнги даже сочинить нечего, остаётся только ловить вопрошающие взгляды парней и один понимающий, но ему отчего-то Юнги не рад. — О-о-о-о, какая преле-е-есть, — Хосок на коленях подползает к Юнги, чтобы потрепать того за щёчки. Допирать начал и Джин, плывущей улыбкой выдавая одобрение. — Невинный барашек.       Блять, вот это последнее, что хочется обсуждать, когда рядом в затылок дышит Тэхён, порываясь на ехидную ухмылочку, задравший кверху бровь. Чонгук же смотрел с открытым обожанием и ртом, из которого вот-вот потечёт слюна на обнажившуюся правду. — Поведай же нам, о, храбрый рыцарь копья и клинка, — стебёт Тэхён, отчего остальные начинают ржать; притих только Чонгук, чувствуя, как трясёт сидящего рядом Юнги, — есть ли у тебя кинки, фетиши? Может, — острый взгляд в глаза, — тебе понравилось бы быть связанным и оставленным до тех пор, когда лежать будет невозможным из-за онемевших конечностей, а из стёртых запястий будет сочиться кровь, м? Вдруг тебе нравится что-то необычное: дефекты во внешности, может, альбинизм? Что насчёт ролевых? Ты такой бледненький, твоя пассия захотела бы быть укушенной таким хорошеньким вампиром, тебя ведь так называли? Твой друг мне говорил. — Хён, не надо, — просит Чонгук, но Юнги принимает вызов.       Тэхёну известно всё. Спорить нечего — он действительно держит обещания, выискал, словно надрессированная шавка, то, что сожжено и разложилось. Оставалось дождаться требований, а пока никто не воспринимает тэхёновы слова всерьёз, слишком всем хорошо, чтобы вдаваться в подробности. А Юнги, будто зеркало, отражает, подыгрывает лицу, глядящему на него в упор. — Меня вставляют ссадины на теле, — мнётся, выдавая секрет, доставляющий не только эстетическое удовольствие, воплощённое в действие, — раны, синяки, царапины, укусы — всё, от чего остаётся след.       Немного забавляет скривившийся Хосок, обозвавший Юнги латентным извращугой и пообещавший, что никогда ни за что больше не купится на хорошенькую мордашку, если она не Джина, разумеется. Намджун с Чимином совсем не оценили практику увечий на теле возлюбленного, зато глаза Тэхёна по-особенному загорелись, и лишь Чонгук совсем поник, потому что образ ангелочка непроизвольно опошлился. Признаться — сны с участием Юнги были именно такие, что после прямая дорога только в Тартар. — А с виду весь такой обычный, бесцветный, я бы сказал, — не унимался Тэхён, — ты хоть целовался?       И снова молчание, слышно только, как в глотке Хосока зарождается ультразвук, перерастающий в нечеловеческий крик ебанутого птеродактиля, пикирующего прямо в сомбреро перед парнями. Был ли это звук умиления, Юнги до последнего не понимал, но ушам стало очень больно. Неужели он такой очевидный? Как будто на лбу выгравировано: "Мин Юнги, 20 лет, нецелованный девственник. Однако Чонгука можете повязать красной лентой". — Ёбушки-воробушки, разве не милашка? — Хосок откидывает шляпу, на её место кладя пустую бутылку. — Тогда играем в бутылочку!       Потеряли всякий стыд, как только горлышко прокрученной бутылки попало на Хосока, и благо первым крутил Джин, потому что идейка, мягко говоря, не привела его в восторг. В целом, ничего страшного не должно было произойти, так, лёгкий чмок, можно в щёку — Юнги именно так и предполагал, подумаешь, никто ведь от этого ещё не умирал. Ведь не умирал? Тогда почему Хосок задыхается, отталкивая настойчивого парня? — Эй, мы ведь только начали! — басит Намджун, а сам ржёт, прекращая сотрясаться смехом, только когда бутылка медленно прокручивается и останавливается напротив него. — Только попробуй засунуть ему в рот язык, — громко шепчет Джин Хосоку, но тот не слышит. Перебирается на колени Намджуна, притягивая того за шею, и сильно прижимается губами, ничего больше — как будто бы встряхнуло в автобусе, и волей случая губы пришлись впритык. — Не думай, что это сойдёт тебе с рук, Чон Хосок. Юнги, детка, — обращается к Мину с натянутой улыбкой, а за ней невысказанность и планы на ночь, — переночуешь сегодня в общаге с Чонгуком?       Улюлюканье и довольные охи со всех сторон. Юнги, одержимый общим порывом дружеского стёба, соглашается и тут же оказывается не рад своей хмельной доброте, потому что слышно, как крошатся зубы Тэхёна. Гневный посыл разносится негативными волнами явно не в пользу Мина, однако то, как сбоку трётся осмелевший Чонгук, немного успокаивает. По крайней мере, это стоит того.       Намджун вжимает брыкающегося Чимина в пол, после Чимин отвечает Джину под подозрительное одобрение Хосока, который, оказывается, мечтал увидеть, как обладатели картинных пухлых губёшек обмениваются пьяными флюидами. Красиво, именно красиво. Юнги тоже хихикает в ладонь, пока горлышко не указывает на него. И всё затихают, обмениваясь любопытными взглядами. Нет, Джин — не самая плохая партия в розыгрыше на первый поцелуй, ну клюнет он его разок, ну в губы, а что потом? Потом придётся крутить ему, и оставалось выпрашивать карму, скрестив пальцы, повернуть бутылку в сторону Чонгука, но тот, судя по отстранённому виду, мечтал материализоваться на Гавайях с кокосом в руках. Вот так возьми и полюби кого-то. А вообще мысли сейчас, у-ух, играют сальсу.       Юнги чуть жмурится, когда Джин бережно касается щеки, склоняется близко-близко, но, вместо того чтобы выполнить должное, вопреки правилам шепчет на ухо: — Чонгук весь вечер раздевает тебя глазами. Поэтому не я должен это сделать, — мазнув губами по щеке, садится обратно.       А Чонгук расслабляется ненадолго и отсчитывает секунды до остановки бутылки и, кажется, его сердца тоже. Потому что та показывает на Чимина. Юнги чуть ли не рыдает, злорадствует рядом Тэхён, выталкивая его в центр круга, Чимин подползает следом, смущаясь и краснея хлеще Мина. Была ли эта мужская солидарность, или Юнги настолько очевидный влюблённый котелок, что закипает, стоит произнести где-то рядом "Чонгук" — хотелось верить, потому что Чимин легонько кусает за кончик носа и садится на пригретое место.       Вновь по кругу, только бутылка какая-то бракованная: мастерски обходит Чонгука, которому душно и тесно вдруг становится в своей шкуре: пиздец как хочется целоваться, лучше с Юнги, лучше тому, конечно, этого не знать. Смелости пока никому не хватило заставить Юнги покраснеть и забыться так, чтобы до аритмии и трясущихся коленок, по новой разбитых, — замечает Чонгук. И что шепчут тому на ухо, знать ой как хочется.       Широко распахнув глаза, Юнги пялится на горлышко, медленно скользит по нему, выписывая направление. Голову поднять страшится, потому что там оскал в квадрате и припухшие губы. Тэхён тычет языком за щёку, обнажает его кончик, скользнув по кромке зубов. Юнги чувствует пиздец и то, как чужие руки прижимают его ноги к полу. В него будто натыкали транквилизаторов, оставив силы лишь на неловкое сопротивление. Удар несильный в грудь, Тэхён немного пошатывается, ухмыляясь, и встаёт следом за вырвавшимся к двери Юнги. Настигает, дёрнув резко за руку на себя. — Пусти, — попытки увернуться лишь сильнее вжимают в Тэхёна, нагло задравшего край футболки. На лопатках кожа стирается о шершавую стену, саднит след руки на шее, что притягивает ближе к неизбежному.       Обиднее, что смотрят на это как на разыгравшийся цирк в Колизее, только гладиатор из Юнги хреновый, а Тэхён, словно истинный лев, набрасывается, жадно уповая в сопротивлении. Тянет, вбирает и проглатывает жалобный стон. — Я всё знаю, — грубо в дрогнувшие губы, — не такой ты невинный, Мин Юнги.       Юнги давится напористым поцелуем, ни капли не приятно, учитывая то, где мог побывать язык Тэхёна, совсем мерзко. Ладонь цепляет проколотое ухо, больно до тока в венах, а руки рефлекторно колотят по спине. На губах лишь усмешка и влажный след. Где-то за спиной Тэхёна Чонгук просит остановиться, поддерживает и Хосок, ясно дав понять, что игра окончена. Включенный свет режет привыкшие к темноте глаза до липкого слезливого следа по щекам. Не осознавая до конца, откуда смелость взялась влепить пощёчину, Юнги некоторое время залипает на взбешённого Тэхёна, а затем просто убегает.       Снег хлопьями присыпает волосы, оглаживает мороз обнажённые плечи. Ладно, идея побега бесила своей непродуманностью, потому что просто-напросто холодно. Засыпаются в плюшевые тапочки колючие снежинки, отчего носки тут же намокают — а там и простуда подоспеет как раз перед отчётным концертом. Движения в четыре утра никакого, ловить нечего, возвращаться под пушечным выстрелом Юнги не собирается, посему, зябко растирая замёрзшие руки, плетётся в общагу.       И почему только навоображал себе, что, переехав, что-то существенно изменится. Себя не скрыть за краской, за карандашом и пирсингом — прикрыться, чтобы отстрочить неизбежное, более вероятно. Накормил себя мнимой любовью к Чонгуку, а, как дело дошло до возможного вскрытия, трусливо сдал назад. Хотя до последнего верил, что лгать и недоговаривать — разные вещи, но отчего-то гадко одинаково. — Хён! — так называет его Чонгук, чуть тянет гласную, будто не решаясь произнести дальше. Называет так реально, что стоит обернуться — и мальчишка оказывается за спиной, держа в руках куртку, пару ботинок и ярко-жёлтый рюкзак. Юнги думает, что не только жара вызывает галлюцинации, и вообще перестаёт думать, когда слишком тёплая грудь прижимается к его спине. — Ты совсем замёрз, — из-за контраста температур трясет правда очень сильно.       Отступив, Чонгук разворачивает Юнги к себе лицом, и внутри сразу так всё сжимается, холодеет и обваливается острыми сосульками куда-то под ноги. Слишком бледный, слишком холодный, слишком… красивый? — Прости, хён, — Чонгук набрасывает куртку, застегивает под самую шею, опасаясь придавить собачкой тонкую кожу. Юнги позволяет надеть на себя чонгуковы перчатки, напустив дыханием немного тепла. — За то, что твой друг шлюха, или за то, что не успел перед ним? За что простить, Чонгуки?       За то, что не успел перед ним…       Оставив вопрос висеть в воздухе, Чонгук приседает на одно колено, по другому похлопывает, приглашая Юнги сесть. — Тебе нужно обуться, лавочки я не вижу, поэтому не бойся, — дружелюбная улыбка, которой невозможно отказать, и Юнги соглашается, чуть опасливо придерживаясь шеи Чонгука, садится. Он ничуть не прогадал, предполагая, насколько у того мощные ляжки, мысленно ликуя. — Хосок внушил себе, что мы должны быть вместе, — занятый шнуровкой, Чонгук не поднимал головы, но дрогнувший голос выдавал в нём волнение. — Тэхёну это не нравится, хотя… — резкий бантик, и глаза считывают надежду. Юнги почему-то невыносимо хочется запустить ладонь в растрёпанные волосы Чонгука, но одёргивает её. — Мы ведь друзья, хён? Да?       На фоне крушение Титаника и ни одной спасательной шлюпки по душу Юнги. Уголок едва приподнимается, демонстрируя подобие улыбки, а во рту привкус крови из треснувшей обветренной губы. — Да, Чонгуки. Друзья.       Взгляд из-под чёлки, как у брошенного котёнка. Хочется верить, что Юнги ответил неправильно и, если бы чувства проходили экзамен, он бы отправлял его снова и снова пересдавать до поры, когда слуха коснётся неловкое «а, может, больше?». Видимо, показалось, или Хосок жесточайшим образом солгал, что Юнги — та самая аппетитная вишенка на чонгуковом торте. — Ладно, — из рюкзака достаёт согревающий пакет, — возьми и пойдём, — нет, нужно немного повыделываться, поэтому пакетик он не берёт, предоставляя Чонгуку свободу действий, которой тот охотно пользуется и прикладывает компресс к посиневшему носу. — Ты ведь не забыл, что мы спим вместе? — где-то эта фраза уже мелькала, насколько помнит Юнги, привела она к неожиданной развязке. — Нет.       Ещё как забыл, отрезвляющий поцелуй Тэхёна и имя высосал, выставив психованной истеричкой. Хорошо до погрома не дошло, Хосок бы припахал, заделав в рабство до последней склеенной рамки. — У тебя кровь идёт, — Чонгук вынимает из кармана салфетки, а Юнги привычно наклоняется, чтобы оценить новые ссадины на коленях. Однако, погодите. Он не падал ближайшие полчаса и на полу не так много просидел. — Не там, — хихикает, — тут, — палец ощутимо нажимает на губу — крови в капле собирается больше, после стекая вниз по подбородку, а с него — на язык Чонгука. "О-ху-еть", — бьёт по вискам у обоих, только Юнги вот-вот сознание потеряет, а Чонгук останавливается, едва задев нижнюю губу. — Друзья, Чонгук… — Угу, — последнее, что слышит Мин, ощутив апельсиновый бальзам на губах.       Да, он так и знал, что именно такой вкус оставит Чонгук, но не знал, что это будет так трепетно и волнительно одновременно. Они не разжигают первобытное пламя, довольствуются первым крохотным огоньком в зажатых руках. Растирают на двоих тепло и пропадают в ощущениях. Между скудными миллиметрами собирается пар, оседает на ресницах, застывая инеем. Чонгук неторопливый, до безобразия ласковый, что запереть бы его в себе и жить симбионтами — остаток существования.       Отступает первым Юнги, лениво поплыв в дурной улыбке. — Ну вот, — голос хрипловат, возбуждает, — теперь обветрятся еще больше.       К общаге добираются молча, на автомате передвигая ногами. Как правильно описать произошедшее, в голову ещё не пришло. Страшно посчитать это ошибкой или исключением из дружбы, когда один друг надрался, а второй оказывается вовремя, к тому же привлекательный, вдобавок проработанный годами идеал.       Комната встречает открытой форточкой и уличным котом на кровати Джина, и, если со вторым разобрались быстро (хотя Чонгук был против, потому что котику холодно), с первым пришлось повозиться и в конечном итоге промёрзнуть остаток ночи. Терпеть долго было невозможно, у обоих крутилась одна и та же мысль, озвучить которую боялись. И, наверное, лишь на ментальном уровне сошлись, одновременно подскочив с кроватей, приподняв краешек одеяла. — Иди сюда, — звал Чонгук, подвинувшись к стенке. — Пусть я умру от холода, но не встану. Давай ты, — Юнги так же отодвинулся на край. Чонгук не спорил, взял с собой одеяло, укрыв им хёна, и сам забрался следом. — У тебя ноги ледяные, — возмутился Гук, на что у Юнги хватило наглости закинуть их на него. — Так возьми и согрей.       Он согреет, обязательно, и всего Юнги тоже. И заснёт с ним, как давно хотел: уткнувшись носом между лопаток.