Бесцветный

      Отчётный концерт, деловые костюмы и подчёркнутая элегантность в свете софитов. Юнги, мягко говоря, раздражает напускная чёрно-белая сдержанность, о которой твердят преподаватели. Творческого человека не скрыть за приталенным пиджаком — известно каждому, и всё равно душат себя туго завязанными галстуками. В зале темно, помимо знаков аварийных выходов, ничего, что могло осветить путь побега. Перебороть боязнь публики оказывается тяжелее принятия своей дефектности, но он неплохо справляется, вспоминая наставления Чонгука перед выходом, к тому же, чего стоит всего лишь выйти поклониться? Ничего. Игра на рояле разрывает нотную прямую на созвездия, просачивается сквозь кожу, и оказываются забытыми все трудности. Посвящённая композиция достигает своего слушателя, Юнги верит и видит, как за кулисами мнётся Чонгук, а, заметив взгляд, оттопыривает два пальца вверх. А у самого в крови излишки звёздной пыли забивают ток и перекрывают дыхание. — Приходи сегодня, — когда Юнги немного отдышался от волнения, Чонгук садится рядом, протянув открытую бутылку минералки, — Хосок с Джином улетели на Чеджу, поэтому плазма в нашем распоряжении. Если ты, конечно, не против.       Юнги решил, что больше не будет оленем, поэтому соглашается.       В гримёрке всё время было так жарко или это всё чудотворное действие приятной близости, а, может, всё же нужно было покупать пиджак без подкладки? Самому смешно от приходящих идей, но улыбку быстро стирает нарисовавшийся на горизонте Тэхён. И всё ему неймётся заслонить перед Юнги солнце, накрыв своей тенью без просвета и право на жизнь без редкостных мудаков. Дабы не задеть цацу, Юнги отворачивается, краем глаза улавливая движение Тэхёна к Чонгуку. — Не думал, что мы такие обидчивые, — недовольно шипит Тэхён. — Долго ещё будешь игнорировать? Знаешь, мне ни капли не стыдно за себя, и просить прощения перед ним я не собираюсь. В колени может не биться, а спасибо пусть скажет, что впервые за своё скверное существование получил нечто большее, чем дрочка в душе.       Как героиня мелодрамы, Юнги хочет услышать от Чонгука такой ответ, который осадил бы Тэхёна ниже плинтуса, но, вопреки всяким ожиданиям, до слуха доносится глухой удар и нервный смешок. Обернувшись, Юнги видит Тэхёна, зажимающего рот рукой, и сжатую в кулак руку Чонгука. — Какая же ты сука, Тэхён.       А потом всё происходит слишком быстро: падают флакончики с зеркал, кисточки катятся по полу, и громкий стук двери. Вдруг тихо становится, и любопытные взгляды со всех сторон. — Что?! Занимайтесь своими делами, цирк закончился, — Чонгук тянет Юнги за руку к выходу, на пути прихватив его пальто. — Не бери в голову, он быстро отходит, перебесится, тогда и поговорим.       Юнги откровенно похуй, перебесится Тэхён или покроется скорлупой ненависти к нему. Пока что он хочет снять с себя стесняющий движения костюм и перебраться в пижаму, но он пообещал, поэтому, не прощаясь, просит Чонгука дать ему час. — Возьму вещи и приду. Ах да, ненавижу грибы в пицце. И оливки тоже.       Пока что они дали фору развивающимся отношениям, сохранив их дружескими. Чонгук только рад, по крайней мере, старательно делает вид и радуется каждой встрече, а внутри Юнги скрипит битое стекло, втоптанное им, Чонгуком и ревнивой блядью. С Тэхёном незримая борьба, затишье перед чем-то скандальным. Юнги знает, перед чем, и ждёт наступления, только вот свой план ещё не придумал. Оставить всё как есть могло быть самым верным решением, однако разгребать возможные последствия неизвестного масштаба наперёд казалось тягостным.       Юнги мялся на пороге дома Чонов, словно первый раз. Было ли это из-за предчувствия или пары лаковых туфлей, в которых был Тэхён на концерте? Сквозь приоткрытую дверь трудно разглядеть что-либо. Внутри по-вечернему темно. Тонкая полоса света из прихожей ведёт тропинкой вглубь, огибает диван, за которым силуэты смазанных теней. Дверь чуть поддаётся вперёд, скрипит и замирает вместе с Юнги. Из темноты доносится шуршание, тихий шёпот, после глухой стук, видимо, кулаком о стену или стол. — ... Не твоё дело и не смей подходить.       Включившийся свет выбрасывает тени на передний план, обрисовывая Чонгука и разъярённого Тэхёна. — А то что, сладкий? — Тэхён злится не на шутку, голос еще грубее, обретает властную интонацию.       Юнги не видит лица Чонгука, только его спину, вздрагивающую под напором чужих рук, блуждающих по талии. Пальцы Тэхёна перебирают позвонки, поднимаются вверх, приспуская рубашку на плечи, надавливают подушечками на ключицы. Ядовитый шёпот, повторяющееся "прекрати" разъедают воздух и реальность, тесно зажатую в голове. Как быстро сменяющиеся кадры в темноте кинотеатра, перед глазами проносятся откровенные движения бёдер, глубокие поцелуи, жадно ворующие голос.       Проронив сбитый стон, Юнги зажимает ладонью рот, когда видит, как Чонгука ведёт от ощутимого укуса. Невольный наблюдатель. Больно, будто перед ним развернулась атомная война и куча тел сгорает в агонии, но, нет, это всего лишь Тэхён, помечающий языком на шее Чонгука подтверждение своей собственности.       Едва Юнги успевает отодрать себя от места, на него поднимается пара чёрных глаз. Слишком чёрные, чтобы быть настоящими. Тэхён подмигивает, и кислотная ухмылка режет по его лицу. По-нормальному, нужно отодрать наглеца, сбить его цепкие ручонки, сжимающие воротник чонгуковой рубашки, стереть с лица его жадный оскал. Или закричать. Так громко, чтобы всё вокруг исчезло.       Асфальт смешивается со снегом в сплошную серую грязь, в которой Тэхён умело вывалял, даже не коснувшись. Светофор на красный, поворот, спящий консьерж на входе, ступеньки, пролёты, четвёртый этаж. Пришлось доверить ногам самостоятельно вести остальные угрюмые части тела, выслушивая грязную ругань взбешённых водителей. Должно быть, чудо, что его внутренности не размазало по дороге — так бы реальность совпала с тем, что бурлило изнутри прогнившим месивом.       Вода. Юнги любит воду, может доверить ей всё, вплоть до своей жизни, растворившись ею изнутри. Мыльная пенка щиплет ссадины на коленях, уже ничего не болит, лишь мокнут старые бинты. Игра в правду или ложь затянулась. Признаться бы прямо сейчас, да вот незадача, телефон лежит рядом. В воде. Забрала бы она с собой фальшивый цвет с волос, ресниц — терпеть уже невозможно. Приелось, выжгло всё чужеродное, наконец приняв себя. Чонгук должен узнать, но без драмы не обошлось — Юнги любит разыгрывать свои сценарии, он научился создавать им саундтреки.       Звенящая тишина раздирает изнутри. Свет выключен. А не должен.       Яркая вспышка слепит, глаза замедленно фиксируют картинку на своей кровати. Не этого он хотел увидеть. — Так лучше, — Тэхён перекидывает с руки в руку раствор для линз, — ты на щеночка похож, хаски, знаешь? — он всё еще одет слишком официально, только пиджак скинул небрежно на стол. — Я буду спать здесь. В моей комнате завелась мышь, крыса, я бы даже сказал. Белая.       Юнги пытается сохранить хоть каплю гордости, это довольно сложно, когда на тебе одно лишь полотенце слабенько болтается на бёдрах. Ничего не говоря, он идёт к двери, но ручка не поддаётся. — Ах, ключ, — Тэхён приподнимает бёдра, — он у меня в кармане, можешь забрать. — Ты совсем отмороженный ублюдок, — выплёвывает брезгливо, пятясь назад, но в спину упирается дверь в ванную комнату, что не очень хорошо. — Потому что нас такими сделали, — ему хватает два шага, чтобы настигнуть Юнги, вжав его в дверь. Однако щекотливое дежавю. — Тебя в школе любили по-особенному, меня начали обожать в универе. Знаешь, как падки дряблые старики, заевшиеся книжной пылью, на молодую кровь красивых мальчиков? — так же резко Тэхён отстраняется, лениво шагает к кровати и снова падает на неё, оставив Юнги учиться дышать заново. — Но я сумел этим воспользоваться, переиграл в свою пользу, закрыв глаза, когда меня имели на скрипучем пианино. Я вышел на шантаж, а ты ищешь успокоения рядом с Чонгуком. Однако, мой сладенький, мы никому не нужны грязные, так почему не вымазаться еще больше вместе? — Меня не трахали. Боялись трогать, думали, заразно, брезговали, избивали ради жалкого опыта, пытались извести, вытравить из тела, которое стало мне ненавистным, порой я был благодарен, когда им почти удавалось. Но я брал и выживал под капельницами и тугими перевязками. Меня лечили заново, связывая и втаптывая — вот только не трахали. — Ох, я впечатлён, правда, — несколько звонких хлопков, сошедших за одобрение. — Но это поправимо. Так что, ключ заберёшь, или мне самому достать?       Юнги проклинает себя и всё на свете, что хоть как-то связано с Тэхёном. Настороженно он подбирается к нему и знает, знает ведь, что никакой ключ он не заберёт. По ногам холодом веет, и отказывает всякое чувство самосохранения, потому что только смертник подойдёт к Тэхёну в одном полотенце. Того, кажется, это мало волнует, но горящий взгляд ничем не скрыть. Напускная незаинтересованность и отпечаток, миражом въевшийся в память. А сопротивлялся ли Чонгук? Почему только сейчас приходят нужные вопросы? Почему всё так, почему он поддаётся и подыгрывает Тэхёну? Его желания слишком очевидны.       Рука сама тянется к карману, ныряет в складку ткани, только ничего не находит, кроме очевидного стояка, который Юнги старательно пытается не замечать. — Твоя худоба возбуждает, — опомниться не успевает, Тэхён тянет на себя, переворачивает, подминая, заламывает руки за спиной. — Хочешь, я стану твоим художником? Как ты хотел: цвета царапин на коже. М?       Хочет?       Или нет? — Н-нет. — Неверно, — рычит Тэхён зло, устрашающе, как сорванный с цепи дикий зверь.       Юнги хрупкий очень, обездвижить легко, не сломать желательно, но почему бы нет? Тэхён вжимается бёдрами, руками ощутимо по животу вверх, оглаживает до красноты плечи и переводит руки на шею. Большими пальцами аккуратно жмёт в ямку между ключиц, до хрипа в горле и дерущего кашля. Сопротивление слабое: по-другому никак не получается, а широкие ладони забирают своё, накрывая шею, давят. Душит страстно, вкусно, азартно, пока рваными вдохами жжётся воздух. Лицо приобретает болезненный румянец, несвойственную для того красноту и беспомощность в застывших глазах. Остаются секунды, Юнги обмякает, оседая белой дымкой между Тэхёном и смятой простынёй, будто бы его и не существовало. Тэхён разыгрывает создателя, заново соскребая тень, даёт глотнуть воздуха. Немного. Едва отдышавшись, Юнги вновь оказывается на грани, заткнут настойчивым поцелуем.       Хватает изворотливости пихнуть Тэхёна коленями, но толку от этого, как попытаться сдвинуть лайнер, лишь дунув на него. Тэхёна это позабавило. На мгновение он даже отстраняется, протянув от губ вязкую ниточку. Небрежно он обтирает губы ладонью, усмехается на детский лепет Юнги, колотящего его по ногам. Тэхён всегда считает поправимой любую ситуацию, поэтому снимает с себя галстук, грубо привязывая им тонкие запястья к изголовью кровати. Красиво выделяется чёрный на белой коже, которая вмиг краснеет от резких рывков. — Всегда ты усложняешь, сам себе делаешь больно, — ведёт носом по щеке, сцеловывая липкую испарину. — Пахнешь мятой, как котик. Скажи, сладкий, коты тоже могут быть альбиносами? Я хочу, чтобы ты мяукал мне, когда буду входить в тебя. — Иди к чёрту. — Пойду, — Тэхён прикусывает за ухом, оттягивая кожу зубами, — обязательно пойду. С тобой.       Тэхён остервенело царапает от ключиц до проступающих тазобедренных косточек, безжалостно снимает белые катышки, вмешивает под ногти сукровицу и тонкую содранную кожу. Рвёт шею зубами, прокусывает и пачкает синяками. Не брезгует засосами, до упоения играя с лопнувшими капиллярами под кожей. По вкусу пришлись рёбра: их рельеф возбуждал до дрожи, хотелось проломить и порезать язык об острые косточки. Стерпел, вгрызаясь болезненными поцелуями, после возвращаясь к губам. Не церемонясь, он проталкивал язык, напарывался на смешную борьбу и злился пуще прежнего, прикусывая непослушание.       Юнги походил на заготовку шарнирной куклы больного мастера, руки которого годились только для разрушения. Разбитый мелкими трещинками, из которых сочится светлая кровь, будто Тэхён просчитывал глубину, выдирал по ниточке сцепления нервов. Не давал вымазаться густым цветом, выжидал просьбы, жаждал мольбы остановиться или продолжить, но ответом была тишина сорванному голосу.       Вело, страшно признать, под властные руки. Сейчас бы самое время сознанию благородно отгородиться от тупой боли, которой не хватало. Но вместо этого оно поддаётся, смешивается с афродизиаком на языке Тэхёна, придавая телу лёгкость и покорность.       Тэхён бормочет что-то немыслимо грязное, отвратительное и до одури возбуждающее. Губы мажут по внутренней стороне бедра, втягивают кожу до синевы, и Юнги пропадает, представляя на себе все те отметины, оставленные в неравноправной борьбе. Неоднозначно ласковые касания лёгкими царапками обводят кругами плоский живот, приспускают махровую ткань, за которой стыдливый стояк рвётся в бой, однако Юнги пытается держаться, но с потрохами выдаёт протяжный стон, когда Тэхён проводит по всей длине. — Тише, сладкий, — откровенный смех выводит из колеи. Игра Тэхёна безупречно продумана, и рот, его безоговорочный помощник, жмётся требовательно к губам, а, получив неожиданно ответ и горячий язычок на своём, отстраняется, влепив сочную пощёчину. — Слишком быстро сдался, — приподнимает ноги, снова ударяя только по бёдрам, звонко, до красного отпечатка ладони на бледной коже. — Что скажет Чонгук, увидев обожаемого хёна в таком интригующем положении? — Тэхён склоняется к груди, лизнув быстро набухший сосок. — Попросишь его присоединиться? У него охуенный член, тебе понравится быть с нами двумя. Что скажешь? Я позволю ему быть спереди, — не дав Юнги возразить, Тэхён проталкивает ему в рот пальцы, надавливает на язык и медленно водит ими внутри, — позволю касаться тебя нежно, он ведь любит тебя, сладкий, и будет любить, пока я буду растягивать тебя для нас, — пальцы заходят слишком глубоко, вырвав из груди хриплый кашель, за ним слёзы до слипшихся ресниц щиплющими подтёками по щекам. Тэхён любезно даёт отдышаться, перед тем как рывком перевернуть Юнги на живот. Наваливается сверху, кусая за загривок более не сопротивляющегося Юнги. — Тш-ш, не стоит меня бояться. Приподними для меня свою попку.       Юнги считает себя последней тварью, которой сдохнуть бы и разложиться в своей кровати до горстки пыли. В висках долбит ненормальный пульс, а в заднице пальцы Тэхёна ощутимо надавливают на громкие стоны и жалкие метания по постели. Он сам ловит себя на том, что принял правила, выгнув спину, позволил Тэхёну продолжить свои терзания в иной манере. И приподнимется на локтях, насколько позволяют связанные руки, насаживаясь на торопливые толчки тэхёновой руки. — Моя любимая шлюшка, — Тэхён съедает свою улыбку и прячет её поцелуями на проступающих позвонках. — Заткн-н-нись, — скулит Юнги, обессиленно падая лицом в подушку от того, как резко Тэхён вытащил пальцы. — Стоит мне их сменить чем-то более существенным, м? Может, найдутся игрушки Джина, ты ведь знаешь, где их тайники? Брал без спроса их вещички? — горячий язык щекочет ухо, а рука нагло водит по члену, нарочно царапая ногтем чувствительную головку. — Признайся мне, ты хотел в себе Чонгука? Насколько глубоко ты бы позволил ему зайти?       Юнги пристыженно закрывает глаза, потому что как можно глубже и как можно дольше. — Ты на грани, не так ли? — Юнги невнятно мычит в раскалённый синтепон, позволив Тэхёну снова проникнуть внутрь до громкого вскрика. — Хочешь кончить? Попроси меня сделать тебе ещё приятнее. — По-шёл ты, — соскребает из себя бессмысленные буквы Юнги.       Тэхёну расклад явно не нравится, а Юнги остаётся терпеть гнев, принимая удары невыносимого спанкинга. Тэхён был прав — он на грани, балансирует с сознанием и беззвучными мольбами прекратить.       Приходя в себя, Юнги ничего не чувствует, кроме облизывающего его холода. Тэхён всё ещё в комнате, его присутствие ощутимо тупым уколом по сердцу, потому что кое-что начинает проясняться. Не Чонгук ему нужен был, нет, какой же он слепой всё это время был. Он вывел его, обнажив перед правдой, заставил плясать и бояться, чтобы в один момент бросить под ноги Чонгука то, от чего тот отвернётся, как это делали все. Все, кроме Тэхёна.       На пробу Юнги дёргает руками — всё ещё связаны, а на ногах небрежно накинутая простыня. Он примеряется к ощущениям и звукам, навстречу дающимися его слуху. Тэхён садится рядом, похлопывая по щекам, вразрез всему заботливо. — Тс, очнись, — только голос полная противоположность. Юнги старается не вестись, но Тэхён хитрее, наблюдательнее и коварнее — просовывает руку под простыню, оглаживая всё ещё стоящий член. — Тебе лучше открыть глаза, иначе я возьму тебя прямо так, и мне будет похуй на твою разодранную задницу и крики. Открой глаза, сучёныш! — Тэхён сжимает руку, повысив голос. — Или мне стоит поделиться с Чонгуком твоим прекрасным телом? Всего одна фотография, — точно, Тэхён и шантаж — предупреждал, теперь приходится верить и открыть глаза. — Так-то лучше.       Глаза Юнги красные. Надо же, он даже не чувствовал своих рыданий. Размытая картинка преподносит нависшего над ним Тэхёна, лохматого и недотраханного — вид у него побитый, если всмотреться, взгляд выдаёт испуг. Испугался, когда Юнги отключился или когда понял, что натворил? На лице непроницаемая маска дала трещины, и вдруг невыносимо больно. — Я оставлю дверь открытой, — Тэхён встаёт, надевая свой пиджак. Ему в таком виде только в сутенёрах расхаживать. — Вдруг найдётся герой, который освободит тебя.