Бесцветный

      Тишина выводит из себя, отдавая по вискам нудным тиканьем воображаемых часов. Комната сужается до спичечного коробка, выдавливая из себя, словно камера пыток.       Невыносимо.       Запястья выкручивают холодные мурашки отходящего онемения — мерзкое чувство подобно казни, будто окунули в ледяную воду, а потом оставили замерзать. Первыми замерзают лёгкие, потому что витает запах Тэхёна, потом безжизненной льдиной обвисает сердце — так замерзают яблоки в первые холода. Юнги видел, как дурные пташки пытаются проклюнуться к сердцевине. Ничего у них не выходит. С ним такое тоже не прокатит. Последним умрёт мозг, как положено, и станет холодно навсегда.       Было бы всё так просто: залез под одеяло, лучше под кровать, закрыл глаза руками, и всё проходит. Ты не видишь проблемы, проблемы не видят тебя. Юнги бы закрыл глаза прямо сейчас, да вот руки немного заняты.       В такие моменты неопределённого ожидания начинаешь задумываться о многих вещах. Вдруг великие учёные приходили к гениальным идеям в состоянии глубокой депрессии? Если так, то Юнги прокопает её ложкой и выберется где-нибудь на другом конце Земли. На острове Пасхи, к примеру, или на Аляске. И снова мёрзнуть. Разгребать перед собой новую дорогу среди навеянного снега в надежде, что на крыльце ветхого деревянного домика будет висеть фонарь, а, значит, ждут.       Беспокойный сон разрывает глухой стук в дверь, сразу непонятно, откуда он доносится, и каково удивление, когда Юнги находит себя в собственной кровати. Привязанным. К сожалению, это не приснилось, даже не кома, не летаргический сон. Стук не унимается, крепчает с каждым ударом, переносится на низ, видимо, бьют нещадно ногами. — Хён, если ты спишь, знай, — слышно, как голос восстанавливается после длительного бега. Или не бега — знать не особо хочется. — Это не я выбил дверь, — несколько ударов костяшками слабее. — Я знаю, ты там, Юнги-я.       В голове проигрывает детская считалочка про трёх медведей, последним словом поворачиваясь не в сторону Мина. — Открыто, — сухой скрипучий звук, иначе не назовёшь. Юнги не совсем уверен, что он прошёл сквозь стену к Чонгуку, однако дверь открывается.       Чонгук успевает пройти несколько шагов до включателя, бубня под нос, какой же хён свинья и вообще почему телефон вдруг заблокирован, но, когда комнату вяжет навязчивый жёлтый свет, его стопорит. Нет, даже не так, Чонгук бледнеет, как утопленник, которого прибойной волной выкинуло на кровать перед Юнги. В руках не унимается дрожь, словно он и есть эти шипящие после конца эфира чёрно-белые пиксели, хаотично мечущиеся по всему телу. — Всё нормально, — успокаивает Юнги, но делает только хуже. Оба знают, что ничего не нормально, потому что Юнги, его любимый хён, — коллекция увечий редкостного мазохиста.       Или... — Тэхён? — комок в горле едва поддаётся вязкой слюне, пока Чонгук приспускает узел на галстуке. — Это Тэхён сделал? — шарниры сломались, руки падают, ударяясь о матрац. А взгляд неоднозначный, не пустой, но и не понимающий. Жуткий. — Не молчи, слышишь? — Почему ты такой шумный, Чонгуки? — Юнги пыхтит недовольно, закрывая глаза рукой — ненадолго. Чонгук не даёт прочувствовать металлическую горечь на запястьях, кладёт руку на подушку, обрисовывая пальцем гематому, чуть надавливает, но Юнги не шипит в ответ. — Нравлюсь? Я всегда был таким... Цветным, — вымученная улыбка, словно лезвие, отрезает необходимые сердцу сосуды. — Что он с тобой сделал? — взгляд гуляет по красным, почти бордовым, царапинам вдоль рёбер, укус со смазанным подтёком на шее, в уголках губ запёкшаяся кровь и засос мимо припухшего контура. Пальцы невесомо на пробу касаются скулы, боясь порезаться, соскальзывают к подбородку, приподнимая его. Тёплым воздухом между губ собирается поцелуй, оседает легко, незначительно коротко, чтобы не сделать больно. Приятно. — Чтобы быстрее зажило? — уверенный кивок. — Тогда тебе придётся постараться.       Чонгук лаконично обзывает дураком и спрашивает, где спрятана аптечка. Юнги не знает, обычно все чудодейственные мази в коробке с игрушками Джина, но, так как пространство под кроватью пустует, придётся потерпеть. — Не беспокойся так, — попытка встать противится силе притяжения, и, кажется, Юнги начинает понимать, что значит "порвать на Британский флаг". — Рано или поздно это должно было случиться. Не Тэхён, так кто-нибудь другой сделал бы, видимо, судьба у меня такая — быть цветочком для пчёл-мудил с отвратительным мёдом. — Хён, — глаза Чонгука становятся размером с мячики для пинг-понга, прикольные такие, без зрачка. Ладно, тут Юнги загнул. Чонгук серьёзен, переживает. — Тэхён ведь тебя не... Вы ничего, то есть, вы не занимались... — Сексом? Нет, что ты, — отмахнувшись, Мин запускает пятерню в волосы мальчишки, — он, как и все до него, — слабак, не закончил начатое, потыкал немного пальцами и свалил в закат, когда я отключился. Что насчёт тебя? — Меня?       Ох, а это удивление искреннее. Удалось застать врасплох, вскрыть стыдливый румянец на щеках. Юнги — не единственная жертва, пусть таковой себя и не считает. Отношение Тэхёна ничуть не уступало тому, что ему даровали в школе, преподносили побои прямо как божеству на удачную охоту или на дождь. Роль жертвенного барашка для него одного принимал, находя успокоение в кровяных пятнах, вшитых под кожу. Тэхён был прав. Только прогадал со своей персоной. Однако старательно предлагал себя как неподходящий пазл, намертво вбивал кулаками. Чонгук бы так не смог — не причинил боли. — Тебя. Брось, я видел вас в твоём доме. Сказать, что я тогда подумал? — Чонгук судорожно вздохнул, присаживаясь на колени перед кроватью. — Ни-че-го. Представляешь? Будто меня выпотрошили и выбросили внутренности догнивать — ничего не осталось. Я вдруг перестал существовать, и всё показалось невозможно правильным. Можешь ничего не объяснять, мне всё равно. Надави сильнее — мне уже не больно, — слёзы подкатывают к глазам. Чёртовы слёзы, будто он первогодка, у которой порвалась юбчонка в первый день учёбы. Досадно, но истерику уже ничем не остановить, и становится смешно самому себе. — А теперь ответь: правда или ложь?       Чонгука кроет следом. Он роняет лицо в раскрытые ладони Юнги, обводит выступающие косточки на ладонях, к локтям и обратно, сцарапывая тоненькую корочку на свежих ранках. — Тэхён был прав, — взгляд нечитаемый на дрожащего Чонгука, — таких, как я, вымазывают, а не красят. Пусть лучше так, но я больше не хочу быть бесцветным пятном, — громкий всхлип, несколько крупных капель впитываются в ладони. Чонгук такой же горячий внутри, как и снаружи. — Приляг со мной, холодно.       Юнги искусно врёт, зато малой успокаивается, вжимается в хёна крепко-крепко, лицом к лицу, и пусть мир остановится прямо на этой кровати, Чонгук обещает залечить его. — Белый тоже цвет, хён, — носом в ямку между ключиц. Понадобится много мази, чтобы залечить укус рядом с ней, и пластырь желательно, чтобы не сойти с ума, не оставив свой след рядом. — Альбинизм — не клеймо, которое нужно скрывать за всем этим. Посмотри на себя, — Юнги усмехается, — ладно, уже темно и поздно, завтра посмотришь... Ты особенный, как бы банально это ни звучало, и я всегда тебя таковым считал. С первой нашей встречи и до того, как ты пришёл в студию. — Ты знал.       Уточнять не стоит, всем понятно. Юнги просто констатирует очевидный факт. Ах, и как он только надеялся это скрыть? — Тэхён сказал? — Не трудно было догадаться, — приподняв голову, Чонгук устремляет на Юнги тёплый взгляд, — твои волосы становились, как у Круэлы, когда ты забывал подкрасить корни, и линзы ещё. На самом деле, Хосок сразу сказал, что ты весьма необычный.       Они. Все. Знали? — И что дальше?       Особо правильной постановкой вопросов Юнги не грешил, выпаливал, что первое придёт на ум, да, иногда это было что-то очень стрёмное, иногда, как сейчас, тупое, потому что ни о каком "дальше" речи идти не могло. Они по разные стороны реальности, где Юнги втаптывают, а Чонгук поднимает. Это как верх и низ, между которыми обязательно должна быть преграда: лавочка или крыша, в отдельных случаях Тэхён.       Юнги ворочается, подминает под себя одеяло, целиком оставляя Чонгука раскрытым, и отворачивается к стене, но всё же позволяет ему перехватить себя за талию и прижать ближе спиной. Так говорить проще: не приходится выискивать в темноте глаза, в которые страшно говорить правду. — Дальше я бы хотел признаться, — проникновенно делится Чонгук, помазав губами по предплечью. — Но не могу, еще не время, и я должен объясниться перед тобой.       Юнги выжидает что-нибудь ещё, но слышит лишь размеренное дыхание между лопаток. — Тогда не буди меня завтра. Я добрый только когда высплюсь.       Утром перед Чонгуком предстаёт вся палитра "Макового поля" Моне на теле Юнги. Такую живопись обременительно носить на себе, зная её цену, — больно. Её бы хранить под полотном, беречь от выгорания и лишних алчущих прекрасного глаз. Тэхён, как коллекционер-любитель, недооценил, потрепал рамку, испачкав главное в сюжете сальным взглядом, что нечитаемо смешал все краски в одну масляную тучу. Таким искусством наслаждаются, сходя с ума, в просторных галереях, его же сумасшествие зашло за контур мятой постели. Чонгук мог бы отреставрировать, а мог бы создать заново, оставив в уголке скромную подпись автора. Наверное, поэтому он тихо встаёт, приглаживает смятую от сна одежду и уходит, как только время позволяет слиться с началом рабочего дня.       Чонгук успел сбегать в аптеку, поссориться с консьержкой за внесённый холод и снег на обуви, а также, прихватив из кофейни пончиков с пудрой, третий раз вскипятить чайник, потому что Юнги мог проснуться в любой момент — нужно быть наготове. Пузырьки воды, вскипающей в седьмой раз, лопались в пузатом электрическом чайнике, когда недовольное приглушенное мычание прокралось сквозь гнездо в кровати с Юнги.       Каждый цвет, едва различимый оттенок, буквально ощущается на коже, отдавая тупой болью по нервам. И даже не в недосыпе дело: шевелиться попросту больно, трёт приставучий ситец, и откуда-то взялись крошки в простыне и ощущение себя безумцем, спящего на иголках. Одним словом — бесит. Вдобавок бульканье и ненавистное щёлканье кнопки чайника, повторяющееся с точной периодичностью. — Ты что делаешь? — Ты проснулся! — слишком радостно сообщает Чонгук и прикладывает мысленно ладонь к лицу за своё щенячье поведение. — Подожди минуту, я сделаю нам чай. — Ещё минута — я наделаю непристойностей прямо в постель и спущусь на ступень эволюции, — его как ветром сметает, прихватившего чонгукову толстовку, — посторонись!       Юнги чудной с этими его по-девичьи стройными ногами, прикрытыми лишь до кромки белья кофтой. Так вообще законно выбегать из общажной комнаты? И это после изнасилования, которое было или нет — остаётся выяснить. Пугала недоговорённость, но Юнги хотелось верить, хотелось быть его первым и попробовать самому первым быть с парнем, который нравится, а не который, будто королевская особа, берёт то, что душе угодно. Ему до последнего не совсем понятно, что произошло между ним и Тэхёном, известно лишь то, что одному плохо, а другому на вред хорошо. Накладывать бинты уже некуда, заедать мороженым, уткнувшись в мелодраму, — не тот жанр, нужен крупнее и рейтинг выше, чтобы сблизились до тесноты, оторвав от себя расстояние. Чонгук зарёкся на таком лечении, а Тэхёну не понравилось, однако решение пришло само, помялось на пороге и убежало. — Я купил мазь и немного перекусить, — говорит Чонгук, макая в кипяток чайный пакетик, в то время как Юнги скакал на одной ноге, целясь попасть в шорты. — И витамины на всякий случай: ты слишком бледный даже для, ну, даже для тебя. — Я понял.       Взяв из рук Чонгука чашку, Юнги садится спиной к нему между раздвинутых ног, склоняется вперёд, причитая, что пора бы начать кушать побольше, чтобы кожа не тёрлась о позвоночник. Чонгуку смешно и плакать хочется, когда он оттягивает подол кофты вверх. Вспухшие царапины и запекшаяся кровь в них покрылись тонкой корочкой. Для начала на пробу Чонгук ноготком снимает застывшее недоразумение, но то лишь забивается под ногти, отчего жутковато сосёт под ложечкой, потому что это Юнги, его кровь. Тому, к слову, параллельно, на нём хоть шахматы раскладывай, и обидно так становится. Чонгук заботиться желает, лелеять своё непутёвое чадо, а оно чай сюрпает, беспардонно шумно причмокивая и спуская жаркое "а-ах" после каждого глотка.       У Чонгука руки непозволительно холодеют, когда он берётся втирать мазь. Запах у неё приятный, но им не перебить сандал и недоверчивое спокойствие Юнги, искусно разыгрывающего свою непричастность, будто это нормально: нарваться на маньяка и получить кайф от увечий, ни разу не пикнуть, когда пальцы проходятся вдоль ранок, но вести плечом вниз, когда их касается одежда. Перед Чонгуком не нужно быть сильным, он будет таковым за двоих, оберегать и любить тоже будет. Печально, что говорить об этом рано. — Не печёт? — мазь наоборот охлаждает, но говорить о чем-то нужно, чтобы разнести в хлам невыносимое молчание и хлюпанье. Юнги разве что пузырьки в кружку не пускает, совсем как маленький! — Ты вроде не угли прикладываешь, — обернувшись через плечо, усмехается Юнги. — Не стоит относиться ко мне так, будто альбинизм — это болезнь. Не бойся надавить сильнее, — но Чонгук всё равно боится, разогревает ладони, надышав в них, снова мягко втирает мазь. — Лучше расскажи, как Хосок узнал. — Ну-у, — смешок в затылок, — не совсем узнал. В общем, его озарило около четырёх утра, когда он позвонил мне и сказал, — откашлявшись, Чонгук подстроился на частоту брата, — "Юнги-хён одержим, что-то не то с его глазами". Что-то вроде этого он плёл. Тогда я подумал, что это он одержим каким-то бодрствующим ебланом, а потом начал присматриваться, — под пальцами раздаётся мелкая вибрация от смеха Юнги, и Чонгук улыбается следом. — Повернись.       Толстовку приходится снять полностью, обнажив цветочные отпечатки на белом пергаменте. Такой гербарий собрать может только Юнги — Чонгук убеждён, но мысль эта точит надоедливым червячком. Смотреть на букет из сухих цветов, как минимум, грустно, осознавая их скоропостижную гибель от жадных до красивого рук. — Ты чего завис? — Ничего, — Чонгук прищуривает глаза, скептически разглядывая губы Юнги, испачканные в пудре, потом так же обнаруживаются на шортах и остатки следов пребывания их скромного сладкого завтрака. — Где все пончики? — Не фнаю, — Юнги проталкивает сухой кусок, на который не хватило чая. — Это пудра на губах? — категоричное "н-нет" и быстрые кивки, разметавшие чёлку по лбу. — Тогда что это? — Кокаин.       Тяжело сохранить серьёзное лицо, но Чонгук подыгрывает, умело игнорируя голые ключицы, на которые падает белая пыльца. — Я попробую?       Без права на возражение Чонгук целует, делая поцелуй сладким и липким, по-утреннему (послеобеденному) ленивым. Глаза нарочно не закрывает, смотрит, смущая, слизывает с языка свою порцию молотого сахара.       Юнги надолго не хватает, весь его стушевавшийся вид выдаёт некое беспокойство, вынудив Чонгука отстраниться. — Я ещё не чистил зубы. Разве это не мерзко? — А тебе мерзко? — Юнги отрицательно мотает головой, закусив губу. — Вот и мне нет.       Чонгук намешивает запахи мази и тела, втирая по новой в кожу, залечивает насильно вопреки пристально глядящему Юнги, по которому заметно: с синяками он прощается тяжко, пусть и пробудут они с ним ещё пару дней. Порой Юнги вздрагивает, стоит задеть чувствительные участки под грудиной, соски, приятно мягкий живот, который он смешно втягивает, но всё равно появляются две небольшие складки. Он их оттягивает, бурчит и клянётся больше не топтать пончики, чтобы избежать пластилинового уродства. Ещё одно он вряд ли сможет таскать на себе, тем более несколькими лишними килограммами. Тут даже Тэхён спасует, вряд ли его вставит от замеса теста, а вот Чонгуку, напротив, нравится, потому что хён красивый, хён — его идеал. — Почти половина тюбика ушла, — закончив, подводит итог Чонгук и надевает колпачок, после закручивая пустую часть флакончика. — Это слишком много даже для беззубого хоккеиста. — Меня бы катали вместо шайбы. Что за сравнения, Чонгуки? Он всего лишь наполовину пуст. — А ты пессимист.       Чонгук возится с узелком на пакетике, куда положил мазь и ватные шарики для следующего раза. — Как раз-таки я оптимист хотя бы потому, что не мотаю сопли на кулак и не бегу на местное телевидение вещать историю сочувствующим домохозяйкам, — Юнги перебирается в свою мешковатую одежду, шевеля подолами в футболке, чтобы мазь быстрее высохла. — Зачем ты каждый раз напоминаешь мне об этом?       Зачем? Действительно, зачем? Потому что нормально беспокоиться о том, кто в перспективе будет носить кольцо на пальце, да хоть парный браслетик на тоненьком запястье. А нормально тогда позволять себя целовать, ложиться вместе, спать иногда, при этом нагло закидывая холодные ноги? До признания, вот, почти дошло, дав понять, что Чонгук принимает Юнги со всеми его комплексами и страхами, только к одному не готов был. — Тэхён был прав — никому я не сдался со своей любовькой.       Неприятно скрипит на зубах недосказанность. Ладно, пусть так, возможно, ещё не время.       А в голове Юнги обезьянка бьёт в тарелки и тупая убеждённость, что собой только портит жизнь мальчишке, но и оттолкнуть его не может. И как бы трудно и омерзительно ни звучали прилипшие с изнанки мысли, ему хочется ощущать большие властные руки Тэхёна на своей шее. До потери гордости он бы отдался и умолял продолжать, перетягивая на свою сторону, где из светлого — только Юнги, опороченный в желчной похоти дефектный человечек. Еще не наступил момент дикого противостояния и метания между Тэхёном и Чонгуком, одно известно бесспорно: в конечном итоге он окажется снова брошенным, использованным и безнадёжно бесцветным. Никто не сделает хуже — это лучшее, на что дозволено положиться, а в данный момент Чонгук изучает задумчивое лицо и молчит, пугая острым взглядом.       Им стоит разобраться, подыскать козыри, перейдя из "правды или ложь" в "правда или действие".       Чонгук выбирает действие. — Выбирай: ты ко мне или я переезжаю к тебе?