Бесцветный

      Жить с Юнги оказывается выматывающим занятием, подписанным на добровольной основе, и свой дом уже не кажется крепостью, а скорее местом работы прислуги. Тут даже правило трёх дней не действует, за истечением которых гостя можно, говоря прямо, припахать. Запрячь Юнги не удаётся по нескольким причинам: он спит, до этого просидев над тусклой лампой за написанием текста, и "не дыши в моё вдохновение слишком громко и вообще съебись". Чонгук съёбывается, не понаслышке зная, каково выбесить творческого человека. Другая причина, собственно, уже озвучена — и так на протяжении четырёх дней: утро, наступающее слишком поздно, вечер с запоздалым завтраком и ужин, перенесённый к телевизору за просмотром "Индианы Джонса". Чонгук считает это расплатой за то, что приписал Юнги к хронически больным, бездумно ляпнув это пару дней назад. Не прогадал: теперь отдаёт долг, снимая скорлупку с арахиса.       Разговоры о Тэхёне — негласно подписанное табу. Собираются с мыслями, подбирая нужные слова, оба знают, что тема рано или поздно всплывёт, однако, какую часть айсберга предстояло выбросить наружу, известно смутно. А пока Чонгук роется в прошлом, пытается понять, когда всё началось и за какими намёками скрывалось очевидное. На что приходилось закрывать глаза и объяснять тесноту как проявление дружеской симпатии. С Юнги всё по-другому, по крайней мере, не приходится лгать себе, что чувства накрывают и хочется пришить его к себе намертво, выбросив ножницы. Однако поверх всего приходится рисовать дружбу и держаться каждое утро, позволяя себе проснуться раньше и дожидаться пробуждения Мина. Тот зачем-то разрешает себя гладить, подставляется ладоням и, когда жмурится от яркого солнца, позволяет быстро себя поцеловать. После Чонгук сбегает в душ и идёт готовить завтрак, срезая тоненько корочки на слабопрожаренных тостах. — Я в магазин, — ополаскивая чашку и дожевывая последнюю сухую корочку, говорит Чонгук. Юнги несколько раз ругался, что так делать нельзя и, если подавится, спасать его он даже не рыпнется, но всё равно хлопал по спине, когда малой закашливался, будто специально подстраивался под неудачу. — Эй, ты меня слышишь? — Юнги ведёт плечом и, оторвав взгляд от крохотного водоворота в кружке, поднимает его на Чонгука. — Ты как извечная форма потрёпанного голубя, которого протянуло под колёсами автобуса. Детки бы тебе крошки сыпали из жалости. — Спать хочу, — коротко отрезает Мин. Да потому что есть уже одна детка, подкармливающая его и без голубиной шкуры. — Что купить?       А вот теперь пошли правильные вопросы. — Хочу апельсинов... Или не-ет, — Юнги вытягивает шею и, подцепив ногой ножку стола, опрокидывается на стуле, откровенно подглядывая, как Чонгук переодевается. — Хочу шоколадку с орехами, — а когда Чонгук поднимает голову, заметив в зеркале наблюдателя, Юнги как ни в чем не бывало утыкается носом в пустую кружку. — Забудь, хочу мяса. — Ты альбинос, а не беременная баба! — смеётся Чонгук. — Определись. — Давай приготовим пиццу? — Скинешь ингредиенты в чат, — и вроде бы пора разбежаться, но двоих стопорит на пороге, мнутся неловко, сминая рукава в вспотевших ладонях. Чонгук смелее, он ступает вперёд, протягивая руку к лицу Юнги и напарывается на скромное сопротивление шагом назад. — Хм, ладно.       Чонгук оставляет прохладный след открытой двери, сбегает по ступенькам и машет в окно, откуда ему улыбается Юнги. Кажется, пора делать что-то с этой влюблённостью: наращивать её искусственным кристаллом или дать выстоятся заключённой в грубую породу. Миллионы лет суровых условий, эрозии ради прекрасного — допустимо сократить, стереться до чётких граней между Чонгуком и неопределённостью с Тэхёном. С ним вообще интересно получается, словно послевкусие после чего-то неприятного оказывается вполне сносным. Это как с оливками: на первый раз непонятно, понравились они или нет, потом ещё одна, чтобы определиться, но истинный вкус всё еще не достиг рецепторов, а, когда это случается, ход сценария двоится. Либо ты пытаешься стереть гадостный привкус, запивая сладким, либо фанатично добираешься до дна баночки. Юнги не любит оливки, но нравится катать на языке послевкусие, ради которого готов стерпеть боль от порезанного о металлическую крышку пальца.       Юнги занимается уборкой, прибирает на столе бумажные шарики с неудачными попытками перенести чувства на бумагу: оказывается слов недостаточно, и приходится переводить всё в ноты. Раскладывает одежду на две стирки, зная, как Чонгука раздражает разбирать их после, хотя Юнги это показалось весёлым, потому что "Эй, Гуки, откуда на трусишках дырка?" или "Ути, деточка, какие милые носочки с Железным человеком". Вместе жить прикольно, даже если приходилось огребать шлепок мокрого полотенца по ляжкам, а потом строить из себя жертву и чувствовать, как Чонгук заглаживает проступивший красный отпечаток своими ладонями. Собрав мужество в кулак, Юнги меняет пододеяльник, на который они вчера вывернули соевый соус, к слову, на сон это никак не повлияло, и запах не беспокоил. С заданием он, конечно, погорячился, и казнь в адовом котле сама себя нашла в постельном белье с леопардовым принтом.       Разморенный наведением порядка, в заключение всего Юнги идёт выбрасывать мусор, ещё издалека разглядев на горизонте спешащего Чонгука. Он бы выбежал навстречу, но снег в носках говорит, что Чонгук не маленький и дорогу к своему дому знает. Ему хватает трёх минут, чтобы пересечь порог и уставшей тушкой рухнуть на пуфик. И вроде бы ничего не выдаёт неладного, только малой слишком счастливый для того, чтобы так лыбиться при виде Юнги. Выдаёт шевеление в куртке, и это не глюки — пары соевого соуса за ночь к такому явно ещё не приводили. — Окей, только не ругайся, — молния расходится, вещая свету чумазую макушку некогда белого котёнка, — он сильно пугается.       У Юнги слова отказываются выдавливать себя из горла, потому что мелкое писклявое чудовище трётся грязной мордой о его ногу. Не такой уж он и пугливый. На полу остаются маленькие грязевые следочки и это после его, Юнги, двухчасового вылизывания чужого дома. С шёрстки малыша капает вода с заледеневших шариков где-то на курчавом пузике. — Что за дрянь ты притащил? — воротит носом, когда кот снова оказывается в чонгуковых руках. — Так нравится выхаживать больных и брошенных? — Нравится! И не дрянь, а Чарли, — Юнги кривится на то, как Чонгук подставляет щёку слюнявому языку. — Пус. — Так Чарли или Пус? — Чарли Пус. — М-м-м, — растягивает задумчиво, не веря, что Чонгук так быстро предал любовь к нему, — я-я-ясно. — Ну, хён! Хён, разве не миленький? Юнги-я, не смей уходить, йа! А пакеты мне самому разбирать? Хё-о-н?!       Юнги ожидал сцену сражения в тумане муки и смазанных кровавых разводах кетчупа по стенам. С ними погнутые орудия боя в мойке и ошмётки ветчины, сыра и грибов для половины пиццы Чонгука. Обошлось. Оставили лишь небольшой масляный след на тюле. Ладно, может быть, не совсем и небольшой, может, её будет правильным выбросить и до приезда Хосока найти новую такую же, потому что куплена с розовой тесьмой по настоянию Джина. Из духовки приятный аромат разносится по дому, вынуждая мечтательно вести носом. Чонгук занимается выковыриванием кубиков льда из форм и последующим разливом колы по стаканам. Сегодня они смотрят "Мой сосед Тоторо", хотя оба знают, что Юнги это делает ради того, чтобы молча поесть, потому что, когда Чонгук сидит напротив утром в растянутой футболке, спущенной на плечо, кусок в горло попросту не лезет. Так малого хотя бы не видно, но присутствие втирает в предплечья теплоту. Между ними отчищенный и вымытый Пус посасывает уголочек пледа. И вот она — та самая атмосфера домашнего уюта без сцен насилия и кроватного лечения, пропахшего стерильностью и бинтами.       Приятно осознавать, что налаживается и выстраивается в нужном направлении дорога из жёлтого кирпича, в конце которой каждый приобретёт что-то новое. А пока путь долог и прокладывается медленно неоднозначными касаниями, переплетением мизинцев под одеялом и оседающими поутру пылинками на вздрагивающие ресницы. Чонгук определился с желанием, взвесив в ладонях смелость, уступающую неуверенности и пустой кормёжке Юнги своими чувствами. Он видит, как меняется с ним хён, однако в противовес открывающемуся сердцу чувствуется, будто какой-то камень подпирает ему эту дверь. Некая преграда, о которой, возможно, сам Юнги не догадывается, и, был ли то страх или копошение в зарубцевавшихся ранах, оставленных давно, но отдающих фантомной болью, Чонгук не знал точно. Пока им комфортно сражаться за последний кусок пиццы и щекотать друг друга, чуть осмелев, кусать и смеяться беззаботно, искренне.       От отпечатка зубов на ляжке Юнги спасает звонок в дверь, настораживающий своей неожиданностью и поздним временем. Оба переглядываются, сбавив спесь и обороты хмельного дурачества. Встаёт Чонгук, стряхивая с себя крошки, и отклеивает со лба этикетку колы, приклеенную заигравшимся Юнги. Звонок повторяется, неотрывно сверля раздражающим птичьим пением; им бы в лесу наслаждаться, а не к часу ночи на окраине от центра города. — Может, Чимин поссорился со своей девушкой? — предполагает Чонгук, неторопливо шаркая к входной двери. — Слишком поздно они начали выяснять отношения.       Юнги говорит, что отношения никогда не поздно выяснять, но произносит так тихо, что Чонгук вряд ли его слышит. И оказывается прав, потому что Чимина, который хоть и маленький, но сделан с любовью, он бы хотел видеть до конца жизни, а зрит подвыпившего Тэхёна, который с силой отталкивает Чонгука к стене. — Где он? — рычит грозно, властно. Проходит через гостиную, но дальше оказывается остановлен крепким тиском Чона со спины, не дающего пройти в комнату, где притих Юнги. Расклад явно не по душе. В глазах безумие и корка ненависти, натянутая восковой маской, плавит безобразно и пьяно губы вверх дергает. Чонгук сильнее, но не бьёт, выжидает, когда Тэхён прекратит брыкаться, но у того энергия впитана градусом и жжёт, подначивает к азартному игрищу, которому Тэхён поддаётся, трётся отпяченной задницей к паху Чонгука. Угадал — тому противно, и отпускает, отталкивая. — Где он? Мне нужна эта мелкая шлюха. — Здесь только одна шлюха, — срывает за грудки Тэхёна с места, сильно встряхнув, ставит на место, но для подчинения одного раза недостаточно. Подставленная щека горит и жаждит подставляться снова и снова сильным рукам, что выбивают дурь. Тэхён смеётся, втирая кровь с разбитой губы в рукав, ведётся пьяно за очередным ударом и, получив сполна, наваливается на Чонгука. — Я сотру твоё лицо с костями, если хоть мельком посмотришь на него.       Тэхёна разрывает сильнее истерикой и басистым смехом, заходящимся кашлем из-за руки на шее. Не дрогнув, Чонгук вжимает сильнее, до хруста в пальцах, закапывая остатки жалости и контроль над собой к ядру в Земле, чтобы не достать. В руках сила, вены вздуваются, налитые гневом. В глазах картинка плывёт, меняется протрезвевшим Тэхёном, жадно хватающим воздух, но всё так же надменно глядящим сверху вниз. Не выдерживает, отпускает, смиряя в кулаках ярость. — Детка угрожает, — тонким голоском нараспев говорит Тэхён, — лучшему другу из-за какой-то похотливой суки, — Чонгук бьёт снова до звона в кулаке и получает обратное сопротивление отпечатком удара на скуле. Тэхёну не нужно быть сильнее, достаточно факта, что готов дать отпор, но больнее, как тысячи бумажных порезов на пальцах, — словами. — Юнги-я, слышишь? Если ты сейчас не выйдешь, я расскажу наш секретик! — кричит Тэхён, но на слова ответа нет. Однако за стеной вжатый в диван Юнги борется с тупой трусостью, оправдывая себя и легенду Чонгука, что его здесь нет. — Уходи! — Ему нравится целоваться с языком, — удар мимо, в стену — увернулся, смеясь в глаза Чонгуку, где открыто считывается любопытство, которое по-нормальному втоптать и не лезть в чужую жизнь, даже если он претендует быть в ней основным персонажем. — Он всё ещё неопытен, но дрессуре поддаётся, как цирковая шавочка, ведётся на похвалу. Малыш очень гибкий, ты знал? Ах, как он выгибался мне навстречу, насаживаясь на эти пальцы, — перед лицом оттопыренная "V", — подмахивал мне, а как стонал! — Заткнись!       Чонгук не промахивается больше, сваливает Тэхёна, вжимая своей тяжестью в пол. Тому льстит близость, и накрывает возбуждение вперемешку с пульсирующей болью. Его много втаптывали, вынуждали чувствовать подстилкой, чтобы не мёрзнуть наедине со своим бесстыдством. Он ёрзает бёдрами, блаженно прикрыв глаза, чувствуя, как собирается на груди в охапку ткань рубашки и рвутся пуговицы от напора. Будто в котле, вываренный до костей в злости, Чонгук приподнимает Тэхёна, после раскатывая того по полу. — Давай ещё, — задорно подначивает Тэхён. — Ну же, не бойся! С Юнги ты тоже груб? Потому что ему нравится, когда его дерут сзади, шлёпают, как натасканную блядь. Как думаешь, почему на нём столько синяков? Малыш с сюрпризом, не так ли? Я был безмерно рад, когда он выгибался под моими руками, принимал больные до укусов поцелуи. Задыхался, внимая настойчивости, что вела к покорности, — Тэхён прикрывает глаза, завидев поднимающуюся чонгукову руку. — Он такой сладкий.       Губы, разбитые в кровь, дают матовый блеск, стекающий по подбородку на шею. Тэхён больше не смеётся, но улыбку выдавливает, словно одобряет подаренное внимание. — Убирайся, — встряхивает, рывком поднимая за грудки. — Слышишь? И не думай возвращаться, всё кончено!       Предательство столь долгой дружбы протачивает сквозную дыру, в просвете которой через сломанные рёбра просачивается бледный свет. Без оков и на свободу. Ещё тяжело отвязаться и раскрыть цепи, но Тэхён пробует, подбирает себя с пола, чтобы немного исчезнуть, ненадолго. — Ты сам вернёшься — ещё увидишь. Он будет нашим. До свидания, Юнги-я, я тебе напишу! — Чонгук не догоняет напоследок пощёчиной, лишь кидает вслед закрытой двери глиняную фигурку Кали, вдребезги сыплющую осколками.       Юнги находит Чонгука в тёмной кухне сидящим, опёревшись спиной о холодильник, с пакетом замороженного мяса на щеке. Он не приподнимает голову и не открывает глаза, когда Юнги садится рядом, но ищет наощупь его руку, сжимает легонько, донося этим жестом, что всё в порядке. Следом за Юнги подбегает Пус, нюхает сжатые ладони и припадает носиком к сбитым костяшкам, мажет шершавым языком. Чонгук отпускает шутку, что сначала сам его выходил, теперь он его, и Юнги, разобрав намёк, достаёт аптечку. — Тебе не нужно выгораживать меня ни перед Тэхёном, ни перед кем другим, — в носу щекочет знакомый запах травяной мази, которым Юнги уже пропитался. — Я не стою того, чтобы тебе было больно из-за меня. И Тэхён, какой бы тварью ни был, тоже не должен уходить с разбитым лицом.       Чонгук дышит через раз, проглатывая злость и наивную заботу Юнги. Его отношение к себе омерзительно, и хочется ударить следом, чтобы не говорил ерунды и наконец принял себя, вылечившись от слепоты, потому что невозможно настолько не любить себя и соглашаться, добровольно позволяя закапывать в чужом отвращении. Он отказывается видеть себя нужным, а Чонгук насильно хочет открыть ему глаза, даже если придётся держать веки самому. — Стоишь. И я буду это делать, пока во мне не останется целых костей, всё равно буду, — он перехватывает руку Юнги, что касается невесомо холодной щеки на месте сходящего удара. Он прячет её в ладони, прижимая к груди, и тянет Юнги на себя, обнимая, уткнувшись тому в макушку. — Мы были в старшей школе, когда Тэхён признался мне: подкинул записку в учебник по английскому, просил встретиться после школы. В те времена он смешной такой был: рыжий, глаза подведены жирно, — Чонгук усмехнулся, приглаживая волосы Юнги. — Я пришёл на стадион под трибуны, как было сказано в письме, и ожидал увидеть кого угодно, но только не Тэхёна, мнущегося с ноги на ногу, а ещё в глазах такой блеск был. Знаешь, когда смотрят на любимого человека, пытаясь это скрыть? Он не говорил мне, что был тайно влюблён все те одиннадцать лет, которые мы провели вместе, даже не сказал, что нравлюсь, всё было ясно без слов. Предложил встречаться, а я, представляешь, отказал. Оттолкнул, потому что боялся и ничего не чувствовал к нему. Сказал, что это мерзко — любовь между парнями, — в шёпоте Чонгука умеренная печаль. — А он взял и рассмеялся, перевёл сказанное в шутку и остаток вечера насмехался, что я повёлся на неё. На следующий день он перекрасился, вернул чёрный и завязал с косметикой, а я ещё долго видел его красные припухшие глаза и этот взгляд, как у подбитой псины. Он говорил, что аллергия, но единственным аллергеном был я. Постоянно я чувствовал себя виноватым перед Тэхёном, поэтому позволял лишний раз коснуться себя, иногда подставлял щёку, когда прощались после прогулки, и это продолжалось так долго, что стало нормой. Всё то время я подкреплял его надежду, боясь обидеть, но сделал только хуже, отказав, когда он предложил быть нам вместе. Снова. После я уехал в штаты почти на полгода, разумеется, мы не виделись, и те редкие звонки, что он вымерял временем, чтобы не побеспокоить меня ночью, я трусливо сбрасывал, — вздохнув, Чонгук прижался к Юнги теснее, а тот словно не дышит вовсе, вслушиваясь в беспокойный стук сердца. Внезапная исповедь тянет силы из обоих. Юнги благодарен открытости, но взамен дать ничего не решается, слушает, притаившись, в надежде заснуть и проснуться оправданным. — Когда я вернулся, Тэхён встречал меня в аэропорту, провожал до универа почти каждый день, иногда забегал с Чимином в студию. Я и не заметил, как его стало слишком много рядом, а затем он спросил невзначай, не передумал ли. Я ответил, что не передумал и есть кто-то, кто мне нравится, — Чонгук сбавил интонацию, вовремя остановившись, потому что Юнги внезапно напрягся. — Тэхён психанул и сказал, что у него на горизонте тоже кое-кто всплыл, но ему ничего не светит, оттого и спросил меня. А потом перед днём рождения Хосока мы оба указали на тебя. Это не признание, хён, — торопливо предостерёг Чонгук, — я не смею привязывать тебя своими чувствами, но правда в том, что ты мне действительно нравишься. Очень. Тем вечером, когда ты видел нас двоих, Тэхён решил напомнить, как мерзко мне должно быть с тобой, если то же я чувствую к нему.       Чонгук ждал долгое молчание в ответ, но наткнулся на понимание, робко обнимающее его за шею. Тихое прощение одной стороны и мазок губами по щеке — чтобы быстрее зажило — еще одно оправдание. — Что ты слышал из нашего с Тэхёном разговора? — Всё.       Чонгук пропускает между пальцев чёрные спутанные пряди, заводит за ухо и приподнимает голову Юнги со своего плеча. — Это правда? — Нет.       Юнги научился лгать, глядя в глаза. Ему приходилось это делать не единожды, но ни разу он не чувствовал лживого привкуса, будто рот корицей забит — слишком горько и невозможно сделать вдох, пока эту горечь не проглотишь через силу, давясь и закашливаясь. Стыдно признаваться себе, что без Тэхёна он теперь точно не сможет, как будто азарт на появившуюся неприятность ударил в спину и приходится бежать, насколько силы от этого толчка хватает. Лучше бы Чонгук ему лицо разбил, вправил бы мозги на место и привязал к кровати, не отпускал и заботился, как чёртов фанатик. Всё раскладывается дико неправильно, словно наоборот, но этот пасьянс уже не сложить обратно, приходится доиграть либо поддаться. Юнги мухлевать не умеет, но надеется, что Чонгук сможет и удержит его. — Ляжешь сегодня со мной? — Конечно.       Не прогадал.       Чонгук засыпает быстро, уткнувшись лбом в стену, а с обратной стороны Юнги выводит узоры в темноте, словно дирижёр, руководя звездами в открытом окне. Его кроет мыслями и нестерпимым желанием нарваться на грубость Чонгука, вымазаться в ней, как Тэхён, чтобы живого места не осталось. Раскраситься в нём и принимать лечение от него же. По кругу совершать ритуал падения и воскрешаться каждый раз в руках Чонгука. Наконец-то принять себя, зная, что в мире есть его панацея.       Старый телефон Юнги пропускает тихое оповещение, загораясь слишком ярко для чувствительных глаз. Интересно лишь то, кто надеется получить ответ глубокой ночью, когда некоторые уже встают на работу, чтобы добраться в офисы без пробок или прокрасться незамеченным в дом, пока родители спят. Юнги только любопытно, поэтому он открывает окно чата, тут же роняя на себя телефон. Ким_Тэ: Отель «Омелас». Сейчас. Номер 28.       Юнги не давит усмешку наивности Тэхёна, потому что знает — это не всё. Ким_Тэ: Конечно, ты не захочешь. Поэтому вот.       Вот — видео на три секунды, где Юнги красивый с расцарапанной спиной жмётся ею к Тэхёну, пропуская сквозь зубы грубый стон и загнанное «ещё».