Бесцветный

      В этот раз Тэхён в отеле не один, что, с одной стороны, не так уж и плохо — будет свидетель, с другой — хотелось бы побыть с ним наедине, обсудить, так сказать, некоторые моменты. Они с Чонгуком дали Юнги негласный выбор, шпыняя из стороны в сторону двух крайностей, но, даже если сшить их вместе, как ни крути, получится монстр. Франкенштейн из остатков чьих-то чувств. Иного предположения, почему Чонгук до сих пор не признался, Юнги придумать попросту не может или отказывается видеть столь очевидный факт, что сам не идёт навстречу, продолжая мяться и думать, что всё какой-то чётко спланированный розыгрыш. Иначе никак не объяснить объективно, что движет им несколько ночей подряд после компроментирующего сообщения идти к Тэхёну в отель. — Не стой на пороге, проходи, — не поднимая головы, приглашает Тэхён, а сам продолжает катать в руке какие-то маленькие гвоздики и одобрительно кивает, когда парень ему показывает какой-то инструмент. — У тебя должен быть высокий болевой порог, не так ли? — Не знаю. — Знаешь, — Тэхён облизывается, вздёрнув подбородок и глянув на Юнги.       Его лицо будто об асфальт катали: удар у Чонгука мощный, раз держится несколько дней. На разбитой брови наложен шов, вероятно, тем же парнем, что любопытно рассматривает Юнги и подмигивает, как только Мин замечает два маленьких колечка в его раскрытой ладони. Лицо Тэхёна могло бы выглядеть бледным, где не проступали сходящие зеленоватые синяки, но оттенок по-прежнему приятно медовый, и разбитые губы прекраснейшим образом подчёркивают уязвимость и хрупкость. Таким, как Тэхён, оказывается, тоже делают больно, а он, в свою очередь, делится ею с другими. Преподносит, накормив красивыми словами, возводит к пьедесталу, с которого самолично столкнёт и будет потешаться слезам над разбитыми коленями. С Юнги немного иначе — его место не на высоком постаменте победителя — он и есть приз, трофей с поля боя и игрушка, в конце концов, которой никто, кроме него, не научился играть.       Юнги не возражает, когда Тэхён подходит впритык, не отталкивает от себя его тяжёлое дыхание. Поддаётся сам и поднимает руки, позволив Тэхёну раздеть себя. Ненадолго останавливаются в отражении глаз друг друга, кивком дают понять, что можно начинать, и Тэхён, взяв за руку, ведёт к кровати. Сегодня он не гладит Юнги, не успокаивает перед тугим распятием на кованной спинке кровати — он уже довольно хорош в шибари, научился благодаря послушной модели. Сегодня у них кое-что другое, чуть интимнее ненавистно-любовных взглядов. То, что будет напоминать о присутствии постоянно. — Это Джексон, — представляет он парня, но протянутую руку Юнги пожать не позволяет, а заводит её за спину, не давая пошевелиться, и жмётся теснее к спине, чтобы не вырвался, — он сделает тебе капельку больно.       У Тэхёна нет границ наглости, а у Юнги границы сшиты со всех углов в один плотный узелок, в котором он и его проблемы борются за место, пинаются и бьются пятками в лицо. А вот кто развяжет узелок, интересно самому, потому что Чонгука он любит, как и тот его, но открыто об этом не говорит, а у Тэхёна мордаха, так и быть, очень даже ничего, пусть любовью они между собой не блещут, но охотно принимают заёбы и давятся друг другом, словно после длительной голодовки. Ничего больше. К сексу не подходят, но односторонняя дрочка, пока Юнги связан и оценивает эстетику бандажа, проложенную узелками вдоль худых ног, не кажется Тэхёну чем-то обременительным.       Естественно, Чонгук ничего не знает, строит догадки, однако высказать вслух боится, чтобы не получить подтверждение. А если перевернуть ситуацию и разглядеть её под другим углом, то ни строить предположений, ни высказывать их он, в принципе, не имеет права: Юнги ему друг, как обозначились они сами.       Кое-кто оказался хитрее.       Юнги возвращается в половине седьмого, тихонько прокрадывается в ванную и снимает с себя всё, что хоть немного прикасается к груди, даже цепочку, которую Чонгук ему подкинул в кукурузные шарики. Должно было быть романтично, но по лицу Юнги было не определить, тошнит его или он вдруг познал тайну существования египетских пирамид. Факт остаётся фактом — даже хлопковая футболка казалась наждачной бумагой, шлифующей покрасневшие соски. По серёжке в каждом с едва уловимым металлическим блеском шарика. Боль отошла, осталось ноющее чувство и немного сукровицы под тонким слоем прилепленного бинта.       Так же тихо Юнги выходит из ванны, переодетый в пижаму, и не успевает сделать сонный вид, как нос к носу сталкивается с Чонгуком, который по одному виду очень чем-то недоволен. Собственно, гадать нечего, упасть на пол и спихнуть всё потом на лунатизм тоже не вариант. Остаётся тупо лыбиться и пожелать доброго утра. — Ты где был? — Не спалось, — зевает не понарошку, потому что нифига не высыпается из-за ночных вылазок к Тэхёну, — выходил прогуляться. — Снова? — вскинув бровь, недоверчиво интересуется Чонгук и шумно втягивает воздух, который, казалось, пропитался враньём рядом с Юнги. — Почему от тебя пахнет антисептиком? — От меня им всегда пахнет, разве нет? — шутливо тянет Юнги, но спесь эту быстро сбивает требовательный взгляд Чонгука. Становится не по себе, и дальше слова выскакивают слишком позорно, схоже с блеянием ягнёнка. — Я ходил в круглосуточный, там в кухне вафли с сиропом, как ты любишь. — Ладно, — Чонгук отступает, сбавляется и напряжение, — я ничего не буду тянуть из тебя насильно. Захочешь, сам расскажешь.       Юнги безмерно стыдно. Хочется приложиться головой о стену, да так чтобы на улицу выйти и, если сотрясение не возьмёт верх над сознанием, упасть, вымаливая у Чонгука прощение. Он слишком добр к нему и безгранично терпелив. Ему самому бы влепить пощёчину, наорать, чтобы "Возьми меня, чёрт тебя дери, Чон Чонгук". Да только рыбьей тупостью изобилуют оба, поэтому молчат, сухо жуя чересчур сладкие вафли.       Ближе к полудню звонит Намджун, воодушевлённо рассказывая, что есть годная тема, от которой невозможно отказаться. Отказаться действительно невозможно, потому что студия Намджуна в сто крат лучше университетской, а, когда дело доходит до совместного трека, тому грешно перечить, хотя Юнги безмерно рад, когда Нам предлагает «дело на миллион, брат, не пожалеешь». И, собственно, почему Юнги подумал сразу о деле Рэп Монстра и гении Мин Юнги во благо спасения мира от хреновой музыки? Намджун тащит сначала перекусить, так как сил им понадобится много, и это уже кроет мозг подозрениями и поиском причин, чтобы побыстрее свалить. — В общем, завтра состоится что-то вроде баттла, — поясняет Намджун, — участников немного, мы выходим вдвоём, так что не стоит переживать, что у нас ничего не получится, потому что ты смотришь на меня так, будто именно это нас и ждёт, — перед глазами Юнги останавливается вилка с наколотым желе. — Но, — Юнги закатывает глаза, потому что без «но» тут явно не обойтись, — аренду зала никто оплатить не в силе, поэтому нам предложили немного поработать. Ничего сложного, просто навести презентабельный вид снаружи и внутри.       А еще сбить все сосульки в мартовские минус шесть, снять лёд со ступенек, что ведут в подвал, и отчистить запах кошачьей весны со стен. Морозный андеграундный рэп сам отскакивает от зубов, придавая больше суровости нахмуренному лицу Юнги, сгребающему мусор в большие чёрные пакеты. В них бы Намджуна по частям затолкать да с моста ночью сбросить, потому что холодно зверски, и вообще ебись оно всё конём. — Я домой.       Потому что дома тепло, дома Чонгук и не даст мёрзнуть. Дома хорошо, несмотря на то, что дом его за сотни километров. Домой, туда, где Чонгук и хочется ощущать себя нужным, где приходится лгать, недоговаривая.       Юнги смешной, когда злится и морщит нос, ворча и спотыкаясь о пороги. Он весь такой маленький хён, которого через плечо хочется перекинуть и бегать с ним по дому, нечаянно задевая его макушку на поворотах о дверные косяки, а потом замазывать их мазью и чмокать, как они это делают каждый раз.       Юнги, смешной и замёрзший, мысленно обрисовывает Намджуна контуром на асфальте, бормоча невнятно, когда приходит домой. Он даже не замечает Хосока, сидящего с Чонгуком на верхней ступеньке, наблюдающих за тем, как Юнги стаскивает с себя на ходу куртку и кроссовки, расстёгивает ширинку и у входа в ванную сбрасывает с себя джинсы. По привычке он тянет на ноги плюшевую худи и быстренько шлёпает босыми ногами за полотенцем, не боясь напороться на чужие взгляды. Тихонько причитая и матерясь, что для начала весны всё еще пиздецки холодно, он закрывается в ванной, крикнув неразборчиво, что-то вроде «согрейте меня хоть кто-нибудь». — Почему он здесь, — Хосок игриво вскидывает брови, смеясь, — и что это вообще только что было? — Кажется, я влюбился, хён, — подмигивает Чонгук и, хохоча в ответ, наскоро закрывает рот Хосока руками, — сейчас я досчитаю до пяти и отпущу руку, если ты не будешь орать.       Дрожь с Хосока немного спадает, опускаются плечи, и вроде бы отпустило, но, вместо того чтобы броситься на Чонгука с допросом, он, пребывая под впечатлением, звонит Сокджину, пропускает момент, что уже дико скучает, а после вещает благую весть.       Чонгук даёт поговорить, а сам незаметно уходит на плеск воды. Совсем немного пара выходит через открытую быстро дверь. В белых облаках Юнги почти растворяется. Он сидит на бортике ванны, взбивая ногами вместе со струёй воды пышную пенку, зарывается в нее руками, роняя осевшие капли на край футболки. — Принимаешь ванну в одежде? — рука Чонгука легонько сжимает плечо, чуть надавливая вниз, а Юнги немного дёргается, поддаваясь вперёд и натягивая белую ткань почти до колен. — Я очень стеснительный, — шутливо заявляет Юнги и ныряет в воду, пока Чонгук благородно отворачивается. — Можешь повернуться. — Ничего не изменилось, — он занимает место Юнги на бортике, запуская ноги в горячую воду, — ты по-прежнему одет, поэтому подвинься! — Тут мало места для твоих перекачанных ляжек! — Юнги смеётся, подставляя свои конечности, чтобы Чонгук не смог сесть, но он как-то умудряется втиснуть себя между худыми ногами. — Тут будет больше места, если ты втянешь живот, — Юнги только огрызается и толкает Чонгука ногой, опрокидывая того на бортик.       Чонгук сам того не замечает, как начинает сметать с острых коленок Юнги пузырьки пены, так невзначай, будто рисует узоры, пока говорит по телефону. Скользит легко и замирает, когда руки касаются щиколоток, тонких настолько, что помещаются в кольце пальцев. Хочется проверить, насколько они хрупкие и как красиво будет смотреться ниточка браслета, когда Юнги будет танцевать. — Хён? — Юнги отзывается заторможено, немного испуганно от вкрадчивого шёпота. — Можно?       Он хочет выдавить из себя самое громкое «конечно», на которое только способен, но духу хватает моргнуть один раз, будто он неизлечимо больной и каждое слово может стать последним.       Чонгук аккуратен и верен своему сердцу, принимает согласие великим даром и благодарно целует в коленку, в другую. Затем перекладывает стройную ножку к себе на колени, срисовывает изгибы кончиками пальцев. Немного щекотно, но Юнги не чувствует ничего, кроме ласкающих ладоней вплоть до рисунка на них и загрубевших мозолей. Контраст температур играет в пользу, завязывает нервы и отрезает от реальности, проходится мелкой дрожью глубоко внутри, снаружи — выдаёт тягучий стон. Чей — не определились.       Двуличная тварь Юнги точит когтями изнутри, шепчет пошло напоминания, что это могли быть руки Тэхёна, его губы на напряжённых икрах. Юнги открывает глаза, но видит перед собой Чонгука, аппетитного и распаренного мальчишку, к которому футболка липнет второй кожей, а под ней рельеф мышц манит вгрызться оголодавшим зверем.       Так должно быть: Чонгук только его и он для Чонгука. — Хён? А ещё… Можно?       Да, чёрт возьми! Сколько нужно, можно и больше можно, всегда можно до трепета и холодных мурашек, до пятнышек под веками, что рисуют близость и оживают от одного жаркого дыхания.       Вместо слов Юнги притягивается сам, забираясь на ноги Чонгука, льнёт мокрой грудью под полупрозрачной футболкой, и пусть тот почувствует или увидит, пусть. Он сможет объясниться, если не сейчас, то не скоро. Такое случается на гребне эмоций, когда кричать, чтобы услышали, не кажется глупостью, когда в громких словах поступки и влажные губы сминаются бережно, неторопливо. Они снова это делают, снова хотят быть растолкованными верно и жмутся, растираются до искр и целуются упоённо мечтательно. Сочное причмокивание в коротких перерывах, как первое смущение и гладкая кожа, докрасна сцелованная нежностью. Молчат об одном, стыдливо прикрываются, но чувствуют и ощущают, глаза неловко отводя. Заходят дозволительно немного дальше, оглаживают кончики языка, снимают воду с лиц и проглатывают жажду вместе.       Увлечённые в невинном баловстве, замеченные наблюдателем и всё равно по-детски безумные в своём очаровании. — Мои мальчики такие взрослые, — встревает Хосок, приоткрыв дверь. — Я бы на вашем месте разделся. — Хён! — вскрикивает Чонгук, отъехав в сторону к противоположному бортику, а Юнги виновато опускает взгляд в рассеявшийся островок без пены. — Я только руки помыть, не обращайте внимания, — Хосок манерно прикрывает глаза, прокрадываясь к умывальнику, но руки так и не намокают, потому что всё внимание приковано к тому, как Чонгук треплет волосы Юнги, подцепляет его подбородок ноготком и влюблённо улыбается. Хосоку хватает, чтобы умереть от умиления, сходя на ультразвук и гаденькое похлопывание в ладошки. — Котики мои, дайте я вас расцелую. — Хён, свали, — не отвлекаясь на брата, Чонгук кидает брызги, и, пусть они не достигают Хосока, просьба растолкована. — Не буду мешать, — а за дверью дикий вопль, кажется, снова телефону, где Джин на другом конце прикрывает ухо. — Когда они приехали? — Буквально час назад, — вздохнув, помялся Чонгук и всё же встал. — Хён, я хотел… Нам нужно… — Я понял, — перебил Юнги, зябко обхватив себя за плечи, — мне нужно вернуться в общагу. Ты можешь заходить, на имеющихся правах сожителя можно выталкивать Джина пару раз в неделю и готовить пиццу.       И снова момент впустую, растаял вместе пеной, как Русалочка, но Юнги вполне себе реальный, даже с его нереальными глазами и этой бледной кожей, как у прекрасных мифических существ, что топят моряков своим пением, а Юнги... Он тоже топит в себе, собой и своей музыкой. Топит, пытаясь убить и маниакальную зависимость от Тэхёна, как Титанов в Тартар, и штормом скрыть сверху.