Бесцветный

Gloria Trevi – Bipolar

      Жизнь Юнги разделилась на два мира, что столь очевидный факт, не требующий пояснений и оправданий. Светлый, где Чонгук и сентиментальные штучки на двоих в пенной ванне, и тёмный, где Тэхён и металлический блеск наручников на изголовье кровати. Не использованные с Юнги, они наверняка пришлись впору на чьи-то запястья, и кожаный ошейник, затянутый на последнее колечко, душил хрупкую шею, может быть, самого Тэхёна. Мысли, возникающие в гостиничной комнате, невольно возвращались каждый раз к свету: вместо красного рассеянного свечения ночников приглушенные полутени телевизора.       Отказ от следующей ночной встречи Юнги поясняет важностью продвижения музыки с Намджуном в одном из подпольных клубов, пока ещё несмело признаваясь себе, что дело в Чонгуке. Юнги берёт на себя ответственность перед мальчишкой, ставит несколько запретов и правило трёх «не» применяет на вчерашнее прошлое.       С Чонгуком Юнги обливается краской изнутри, и вплетённые в грудную клетку цветы распускаются, закупоривают лепестками сосуды, до аритмии сердца осыпаются тому под ноги и застилают глаза перед другими. Не учёл одно: Тэхён живёт через несколько тонких стен общажных комнат, если прислушаться, можно услышать частые хлопки дверью и громкие шаги к душевым, обратно мимо комнаты Юнги. И непроизвольно задерживается дыхание, чтобы не услышал. Иррациональное беспокойство и нечитаемое лицо после произнесённого безразлично «пусть» звучало от Тэхёна приговором. Знакомое и неизбежное ещё со школы, натянутая приветливость, а потом соль, втёртая в разбитое лицо, — такое случается, когда говоришь не тем людям «нет».       Юнги сбегает от времени и тесных стен, чтобы не находиться в щемящей близости и не слышать тяжёлого дыхания за бетонными плитами, которые, будто погребальными, давили на предчувствие. Прячется за новым цветом, отчистив приевшийся чёрный до естественной белизны, и сам себя не узнаёт, протягивая руку зеркалу, а оно навстречу тянется и улыбается отражением. Чонгуку понравится, Юнги уверен в этом, поэтому линзы не надевает, оставляет полюбившуюся мальчишке серость на радужке, но подводке не отказывает, протягивая тонкую линию под ресницами. Становится всё равно, насколько комично будет смотреться их с Намджуном дуэт, когда зал станет разрывать громкий бит и на сцену выйдет брутальный папочка с ребёнком-альбиносом. В самом деле не ебёт реакция зала — презентация дефекта, вывернутого в особенность для двоих, которых будет выдавать лишь зрительный контакт.       На признание со сцены Юнги духу вряд ли хватит, но обдумывает подходящие слова на после, когда всё закончится и под впечатлением, разрываемым эйфорией, скажет то самое труднопроизносимое. Однако перед этим стоило бы очиститься перед Чонгуком и внести некоторую ясность в симбиотических отношениях с Тэхёном, которые плавно перетекали в паразитические, выедая последнее светлое в запутавшемся клубке осознанного существования. Юнги привык выживать, терпеть и ждать, поэтому отказ, если тот последует, перенесёт. В любом случае, продолжить разлагаться с Тэхёном не столь позорно, как перестать существовать вовсе.       Джин первым оценивает новый образ, пускает скупую актёрскую слезу и мечтательно перебирает мягкие белые волосы. — Сахарочек, — дразнит, зная, как это взбесит Юнги, но тот молчит, топчется с ноги на ногу и хитро улыбается. — Как мне тебя отпустить одного? — Я буду с Намджуном, мам, — насмешливо произносит и убирает руки Джина со своих волос. — Тебя, кажется, на улице Хосок ждёт, я бы поторопился, потому что он не из морозоустойчивых. И не опаздывайте! — вслед предупреждает Юнги, перед тем как дверь захлопнулась. Джин ещё с кем-то здоровается, и голоса затихают, отдаляясь по коридору.       В окне свет фонаря вперемешку с искусственным от настольной лампы на тумбочке Джина, где оставленные перчатки и согревающие компрессы на случай, если Хосок окажется недостаточно тёплым. Юнги почти нашёл в списке контактов номера этих двоих, а когда в дверь постучались, без раздумий взял забытое, отбросив телефон. — Иди и трись о Хосока… — Юнги резко открывает дверь и бросает перчатки в лицо, но не Джина, нет. — Тэхён? — Пойдём, — коротко, без предъявлений и объяснения. Он выталкивает Юнги за собой. До отпечатка, набирающего контрастную насыщенность, рука зажата крепкой хваткой у предплечья. — Меня там ждут, — Юнги упирается ногами в пол в противовес обратному сопротивлению, что тащит его вопреки воли вперёд. — П-пусти. Твою мать, Тэхён, не смешно! — Потом ты уйдёшь с ним, верно? — останавливается неожиданно, отчего Юнги спотыкается и валится на Тэхёна. Будто сразу в клетку, на привязь без права на свободное существование. — Отвечай! — рыкнул прямо в ухо, сводя с ума до безысходности. — Ясно, я понял, понял! Так позволь же показать, каким твой Чонгуки может быть. — Что ты несёшь? — что скрывать: истерящая сволочная натура Тэхёна нагоняла немалый страх.       Неуловимый азарт в огромных зрачках маниакальным блеском промораживал до костей, и кто знает, что в его карманах: нож или доза героина, в которой по граммам отрава. Тэхён не достаёт ничего из этого. Улыбается заядлым игроком в русскую рулетку, небывалый везунчик, поехавший на страсти к уничтожению себя. — Я сказал пойдём! — сквозь зубы раздражающий скрежет, словно песок ссыпается. Юнги не ведётся, полагается на эфемерное везение, но не он тот игрок, которому повернётся фортуна. Ему она вообще вверх ногами разворачивается и шлёпает сочно по попе рукой Тэхёна, перекинувшего Юнги через плечо. — Ты что, сука, творишь? Поставь меня! — он пробует укусить, и почти удаётся, только Тэхён поворачивается не вовремя, угрожая всадить прямо на столе консьержки. — Блять, я сейчас орать начну. Отпусти!       И по причинам, неизвестным или просто не успевшим сформироваться и поддаться логике, Тэхён отпускает, ставит на ноги и поправляет задравшийся бомбер на Юнги. А после прикладывает несколько раз о стену, вбивая в голову тупую боль и свою маниакальную привязанность до переломов и трещин.       Юнги вроде бы в сознании, а вроде бы и нет — сам не знает, но, кажется, слышит, как Тэхён говорит таксисту, что он перебрал. Хочется поверить, потому что слова звучат убедительно и волнение дрожью мешается со звоном в затылке. Наверное, это всё, что подкидывает сознание, перед тем как словить себя в черноте под веками.       Телефон разрывается ожидающими гудками, срывается на голос оператора и просит перезвонить позже.       Юнги где-то за пределами, даже не догадываются, насколько вне зоны доступа, трезвоня снова и снова, пока не находят телефон на кровати в комнате. Джин выбирает подождать в общаге, Намджун остаётся возле клуба на случай, если Юнги тупо заблудился между переулками, только Чонгук не верит и идёт искать с Хосоком.       Неоновые вывески, слишком яркие для ночного города, уродливыми шрамами вещают экзотические названия прикрытых любовных отелей, хостелов и гостиниц подороже. Чонгук сам не уверен, почему именно к ним его тянет, но чувствует и оглядывает каждый сквозь тёмные глазницы окон.       Встретились в доме Чонов около двух после полуночи, уставшие и поникшие. — Вдруг его машина сбила. Нужно звонить в больницы, — Хосок на нервах начал грызть ногти, — Чонгуки, тащи справочник.       На мальчишке лица нет. За три часа поисков в ближайшей округе, стоянках и кафе ни души, похожей на хёна. И только сейчас Джин вспоминает, приложив себя головой о стеклянный столик. — Вы могли его не узнать, — виновато произносит, оставляя отпечаток пара на стекле, — он сегодня волосы обесцветил до белого. Извините, это должен был быть сюрприз, поэтому я сразу выкинул его из головы, будто не знал вовсе. Извини, — отдельно для Чонгука.       Никто не виноват, посему прощение принимает, только чтобы успокоились немного. Хосок делает чай, пока Намджун с Джином обзванивают больницы и на всякий случай автовокзалы с пригородными рейсами. Чонгуку не дают, чтобы не услышал плохих новостей, отгораживают, но они будто сами находят светящейся фотографией Тэхёна на дисплее. Не до него совсем — Чонгук сбрасывает и поражается настойчивости, потому что следом приходят сообщения с прикреплёнными фотографиями и адресом неподалёку от танцевальной студии. — Ублюдок! — Что? — Хосок не успевает развернуться, грубо оказывается отброшенный Чонгуком в кресло. — Кто? Стой, ты куда? Чонгук?!       Юнги находит себя на чёрной постели совершенно нагим и омерзительно высохшим, словно вся его жизнь испарилась под палящим искусственным светом. Скользкая шёлковая простыня липнет к лицу, когда удаётся его немного поднять и уловить движение навстречу. — Ты слишком долго спал, детка, — кровать прогибается под весом Тэхёна, отчего Юнги перекатывается в ямку ближе к нему, — нам придётся поторопиться.       Тэхён — ведьма из пряничного домика. Путает в заботе, кормит омерзительно сладкими поцелуями, даёт частичку себя, оставив мокрую похвалу набухшим соскам. Юнги говорит много, обильно матерится и старается противиться настойчивым ласкам. Он слишком хорошо знает Тэхёна, чтобы начать открыто сопротивляться — не отпустит ни за что, через суматоху и удары всё равно доберётся и отыграется вдвойне, заставив взвыть от боли. Приходится принимать как должное, слушаться и заводить руки за спину, ощущать на них тугие узлы колючей верёвки.       Обездвиженный и связанный, покорный, красивый, чертовски желанный, но ещё рано. Тэхён, сумасшедший до эстетического оргазма, раскрашивает губы до болезненно бордового. Секунды на новое дыхание: даёт глотнуть побольше и пользуется нахально неравноправным положением, перекидывает Юнги себе на ноги. Едва удерживается, чтобы не отшлёпать, позволяет себе легонько куснуть за попу и долго растирает укус до насыщенного розового. Тэхён немного медлит, разводя половинки, дразнит и доводит Юнги до пылкой ненависти к себе, проталкивая внутрь пальцы. С их последнего раза в общажной комнате там всё так же узко, приятно даже чувствовать это и слышать плаксивые просьбы, невнятно требующие остановиться или поглубже. Тэхёну располагают оба варианта. Ненадолго он отстраняется, переваливается на кровать и раскладывает перед Юнги довольно милые вещички, купленные в секс-шопе. — Не спросишь, для кого маскарад? — Тэхён обильно льёт смазку на стеклянную пробку, заканчивающуюся пушистым белым хвостом. Юнги принимает игрушку, болезненно морщась, но не кричит, знает — будет только хуже. Безусловно, Тэхёну нравится послушание. Юнги приходится сидеть на коленях с широко раздвинутыми ногами, чтобы не так остро ощущать инородное внутри себя, но, кажется, это не помогает. — Совсем не любопытный? Ты ведь не думаешь, будто я эгоистичная сволочь и делаю всё для себя? И все те разы я ведь не для себя старался — для нас и ещё кое-кого. — Пош-шёл ты. — Конечно, сладкий, — успокаивает чмоком в нос, — конечно. Тебе, кстати, идёт твой новый цвет или, вернее, натуральный? Я, пожалуй, выберу белый ошейник. Тебе подойдёт, не переживай.       Тэхён придирчиво дополняет последними штрихами, воссоздавая пышный образ рейтинговых фантазий: тянет цепь к кровати, расчёсывает хвост, нарочно надавливая на основание, надевает ободок и затыкает кляпом рот, потому что то, что он сейчас сделает, вряд ли понравится Юнги. — Сегодня ты наконец лишишься девственности, — подбадривает Тэхён, перебирая список контактов. — Уверен, Чонгуки оценит сюрприз.       Испуг, слизанный мычанием с пластмассового шарика, стекает ниточкой слюны по подбородку. Он бы дотянулся, зацепил Тэхёна ногой, хотя бы показал, насколько против, но остаётся протестующе выстраивать звуки, донося ненависть, что обваливается внутри. Задохнуться бы и сдохнуть прямо в номере отеля, посеять гниль, на которую соберутся криминалисты, репортёры — кто угодно перед привязанным обнажённым телом, только не Чонгук. Не мальчишка, перед которым дикий страх и застывшая солёность в глазах отражаются через стекло объектива.       Немного отпускает дрожь, когда Чонгук не берёт, ожидаемо, но пусть, так будет лучше. — Улыбнись, — Тэхён наставляет камеру, — ах да, точно, — смеётся, поправляя ремешок на кляпе. — Посмотри так, будто хочешь его. Не нужно так смотреть на меня, такой детке не к лицу злость, а я не монстр, понимаешь? Я твой куратор в игре, лишь подталкиваю в нужном направлении и искренне надеюсь, что ты сделаешь правильный выбор и что Чонгук тоже сделает его. Нравится? — зачем-то он показывает фотографию Юнги и довольно скалится, когда тот лжёт, отрицательно кивает, чем сбивает ободок с плюшевыми ушками. — Неверно.       «Отправить» и пощёчина следом.       На грани, в полубессознательном состоянии Юнги трезвеет, услышав спешащие шаги в коридоре, будто это за ним поисковая бригада или кавалерия отважного принца несётся спасать принцессу из башни. Только он принцесса из второсортного порно с дешёвыми актёрами, стоны которых держатся на химии, введённой искусственно.       Юнги закрывает глаза, отсчитывая неизбежное. Страх лицом к лицу скалится, облизывается, а затем наступает глухое ничего и голос Чонгука из пустоты бьёт вымоченными розгами, сгибает пополам, ломает.       Перед Чонгуком его маленький хён, обожаемый до цветущих садов сакуры, до ночи фейерверков, которую он обещал показать в Японии. Беззащитный и открытый, сидит, развёрнутый спиной, и видна дрожь, крупная до судорог. Ему недоступен вид на вздымающуюся грудь, на размазанные по щекам слёзы, стягивающие омерзительно кожу, а лучше бы разъели кислотой вместе с глазами. Металлический блеск тянется от шеи к кровати. Привязанный насильно к послушанию, Юнги ведётся за рукой Тэхёна, что гладит его по плечам, пробует стряхнуть, но поздно оказывать противодействие — пойманы с поличным. — Отпусти его, — холодная расчётливость в голосе ударяет в солнечное сплетение, и от страха Юнги поджимает пальцы на ногах. — Юнги? — зовёт, но нет реакции. — Юнги?! Что ты с ним сделал, ублюдок? — срывается наконец-то, Тэхён этого ждал и выбегает навстречу, принимая удар как должное. — Что за хуйню ты устроил? — Он не мог выбрать, — Тэхён встречается со стеной на несколько секунд, улыбается безумно, следом влетая в Чонгука. Оба не успевают опомниться, вспомнить ненависть, подкупаются детскими обещаниями и целуются, раздирая губы в кровь. На языке таблетка, слишком глубоко, чтобы выкашлять и сделать вдох: мешают руки, втирающие удушьем ненавистную любовь. — Умничка, малыш, теперь мы все на равных.       До расщепления минуты, подговариваемые Тэхёном скоротать их в соблазнительном теле. Чонгук непробиваем, так думает он и стирает кулаки о лицо Тэхёна, насколько хватает сил и здравого рассудка. После жар невыносимый, кипение в венах, и мир в комнате расцветает новым цветом. — Всё ещё хочешь забрать его? — ошалелый взгляд в огромные зрачки — Тэхён в восторге от творения. Теперь дело за малым, которое содрогается рядом с кроватью и рассчитывает на возможность не откинуться этой ночью. — Что происходит? — Чонгук ловит движение и звон цепочки, кажется, вспоминает, зачем он здесь, и, шатаясь, бредёт к Юнги. — Тише, боец, — инородное тепло забирается под футболку. — Как и ты, он сам пришёл, ну, раньше приходил. Я никого не заставлял: всего лишь дал возможность выбирать из правды или действия. Как видишь, правду никто рассказывать не хотел, — рука пробирается под ширинку, надавливает, размазывает возбуждение. — Мы оба ждали тебя и очень хотим тебя в себе, но сегодня малыш — наша игрушка. Он, кстати, готов, — весомый укус за ухом, — милый хвостик, правда? — Да чтоб ты сдох, — Чонгук выворачивается, однако следом ничего и никого — Тэхён усаживается в кресло в углу номера, скрытое тенями балдахина. — Хён!       Юнги слышит, проглатывает комок и задерживает дыхание: вдруг потеряет сознание раньше, чем Чонгук проделает несколько шагов к нему. Не удалось. Чонгук напротив и взгляд неоднозначный: он видит сопротивление и борьбу за свою невинность. Перед ним предстаёт мальчишка, потерявшийся в своих же чувствах, жалеющий, что не смог сказать раньше, не привязал первым и дал волю выбору, который уничтожает, пожирая в сию секунду. — Хён, — ладонь немного шершавая, грубая, оглаживает от виска к подбородку, минует ремешок и подцепляет пальцем пряжку. Юнги перестаёт существовать, сгорая от стыда в чёрных глазах, снимающих слой за слоем оставленные чужим цвета, пробирается к душе, бесцветной и ранимой, на пробу делая первый мазок с ювелирной точностью по сердцу. — Хён, — горячо в губы повторяет, словно мантру, — хён, ах-х, хён, ты такой красивый. — Смелее, — встревает Тэхён, катая за щекой привкус красного сухого, — иначе, если не ты, то я сам сделаю это. — Хён? — Чонгук вопрошает с нежностью, обнимает связанную грубо фарфоровую хрупкость. Проталкивает пальцы под верёвку, что давила на чувствительные соски, и охает, припадая языком к красным отпечаткам, оставленным колечками пирсинга. Юнги трясёт, кидает в руки Чонгука, и давят на горло застрявшие стоны. Слишком хорошо и неправильно: вот так закрывать глаза на предательство, что из тени сверкает удовлетворённым спокойствием. — Хён, можно?       Юнги соглашается, ему всё равно, что попросит Чонгук, он должен ему себя под расписку и вечное заключение, если он вообще захочет взять такое ничтожество. И вопреки блядскому смыслу Чонгук берёт ласково под руки, опрокидывает на кровать и загребает под себя насколько хватает цепи. Он всё еще на стадии изучения, примеряется лёгкими касаниями, оценивает искусство, подчёркивающее тонкость. Не брезгует вытереть кроткими поцелуями лицо от слёзного раскаяния; ладонью смазывает слюну и прячет в рукаве влажный след, а затем вовсе снимает с себя рубашку и футболку, скидывает на пол и снова нависает над Юнги. — Хён, — от бездумного до осознанного считывает Чонгук, сглаживает мурашки по коже, останавливаясь на кошачьем хвостике, немного дёргает и вдавливает Юнги в постель, когда тот дёргается, вздымаясь, — ты так прекрасен. Я так давно люблю тебя, хён, слышишь? Так сильно, что боялся привязывать к своим чувствам, а оказывается нужно было привязать к себе. — Шёпот Чонгука пробирает до вибрации в каждой клеточке, растворяет токсины, введённые Тэхёном, отрезвляет. Он прижимается слишком близко, разогревает теснотой и шумным биением заведённого сердца. — Чувствуешь, как сильно я тебя люблю, хён? Извини, пожалуйста, — Чонгук чуть отстраняется, привстав на локтях, приподнимает голову Юнги, чтобы расстегнуть ремешок, и, когда покрасневшие губы оказываются свободны, невесомо целует, — но я не могу тебе делать больно. Никогда не смогу, потому что люблю. — Прости, — охрипшим голосом шепчет Юнги, вкладывая в слова всю ту недосказанность и ложь, для искупления которой готов понести суровое наказание и лишиться всего, что связано с Чонгуком в один миг. Но верит почему-то, надеется, пусто полагая, что ещё можно всё изменить. — Прости, Чонгуки, — рывок, чтобы обнять, но руки под ним крепко связаны. — Хорошо, — непонимание между взглядами, но ликовать хочется и зацеловать до смерти, вжать до хруста и ломать собой до полного искупления.       Юнги стонет протяжно, когда грубая кожа ошейника сменяется влажными губами, что слизывают васильковый венок из проступивших синяков — Тэхёну не к чему было заботиться перед игрушкой, которую Чонгук принимает сокровищем, целует жарко, требовательно, поверху раскатывая своё полотно цвета.       Таблетка рассасывается раскрепощением, свободной лёгкостью, ощущением, будто всё дозволено, нужно только взять, использовать. Чонгук преподносит себя пылким любовником, но всё таким же нежным мальчишкой, позволившим себе украсть немного больше в ставке на честь своей пассии.       Негласно принятое решение: страстная поволока пыльцой липнет к взмокшей коже, сальные взгляды, дурман в голове и приторная сладость на опухших губах. Чонгук втирает заново испарину, собирает под ногтями прозрачные катышки, снятые со стройных ног, что сдвигаются, стоит коснуться требовательнее разметавшегося по простыне хвоста. Юнги шипит, вскидывая бёдра, и отталкивается от матраца, как только Чонгук надавливает на игрушку сильнее, наматывает фальшивую шерсть на руку и дёргает на себя. Не до конца показывается прозрачный кончик, но это даёт почувствовать некую уже непривычную пустоту, отчего Юнги ёрзает, выпрашивая заполнить. — Хён, ты такой испорченный, — дразнит Чонгук, склоняясь к аккуратному члену, проводит языком по розовой головке и, глупо улыбаясь, возвращается к губам, передавая не читаемый рецепторами вкус. Углубляет поцелуй — отвлекающий манёвр — вместе с ним игрушку, после легонько похлопывая, заставляя скулить и, о боже, тоненько, соизмеримо с мяуканьем, стонать.       Чонгука кроет сильнее наркоты в таблетке, что даровал Тэхён. Податливый к ласковым прелюдиям хён срывает всякие шаблоны, нараспев глушит мелодичными стенаниями и доверяет себя на распятие. Безумный до тактильного опьянения, Чонгук проникает в растянутую дырочку пальцами, оглаживает изнутри, нахваливая, какой хён мягкий, тёплый, желанный, в конце концов.       Они совершенно забивают на постороннее присутствие, на приглушённые стоны в темноте комнаты, откуда вдобавок доносится пошлое чавканье. Чонгук тратит совсем немного времени, чтобы раздеться, на что получает одобрительную улыбку и громкий, подведённый к чужой кульминации, стон.       Ослабленного и размякшего Юнги Чонгук перекладывает на себя, проводит чувственно по бокам и онемевшим заведённым за спину рукам. Член Юнги оказывается зажат между телами. Невыносимо тесно, близко, горячо, нереально хорошо — хватает несколько поступательных движений за сильными руками Чонгука, жмущих ближе, — наступает разрядка. — Ты чудо, — сипло хохочет Чонгук, проталкивая ладонь между собой и Юнги, мажется в сперме и показывает испачканную руку. — Смотри, ты это сделал со мной, а не с ним, — наскоро обтирает руку о простыню, облизывается, задевая языком губы Юнги, но целовать себя не даёт, отворачивается. — Я хочу тебя, Юнги-я. Так сильно, что ты представить себе не можешь. — Развяжи меня. — Нет, — испуганно шепчет Чонгук, пробегаясь пальцами вдоль узелков на спине, — тогда ты снова уйдёшь к нему. Я не отпущу тебя снова, — шёпот, читаемый по губам, — потому что ты мне нужен, хён. Любым.       Укол вины прыскает в Юнги сильнейшим ядом, разъедает в кашицу, как жертву в лапах паука, коим отыграл Тэхён. Только насытится другой, истинный гурман, которому горечь фиктивной измены пришлась по вкусу. — Возьми.       Чонгук подтягивает Юнги ближе к груди, ощущая, как в неё легонько вжимается пирсинг на сосках. Удивительно, но ему это нравится.       Для первого раза Чонгук слишком большой: непривычное чувство растянутости мешается с режущей болью, которая неприятна, но вполне терпима, если привыкнуть. Он входит медленно, даёт примириться к размеру, ненадолго выходит, а когда Юнги выстанывает дрожащим голосом «можно», начинает двигаться. Трахает неторопливо, как обещал не делать больно. Даёт почувствовать на всю длину, глубоко, и принимает в ответ пульсирующую узость.       Ими движет страсть и влечение, что раскатывают и брызжут цветом, вымазывают, разрисовывают, подставляют под дождь из лепестков райского садика. Из тысячи осколков собирается долгожданное трепетное чувство, которого стеснялись, скрывались от него, скупо по просьбе на лечение принимали по утру витаминкой.       Разыгрались, разгорелись, опрокинувшись за борт целомудрия с распростёртыми руками. И жаждут ещё, больше, сильнее, чтобы пропитаться насквозь и никогда не очиститься, залечь радиацией и вытравливать из себя в жизненно необходимое.       Юнги, словно пластилиновый, мнётся в руках, поддаётся горячим рукам, дыханию, что плавит в изгибе шеи, и успокоительным поцелуям отдаётся, иссушаясь насквозь, оседает оболочкой. В Чонгуке пыл и спесь играют, подстрекают на безумие и выкручивают пируэтами в мокром ротике. Жадные друг к другу, они слишком много терпели, обходили и односторонне скрывали. Прощены оба после бессловесной исповеди, оставив оправдывать тела, которые не обмануть, которые тянутся навстречу, выгибаясь.       Чонгук разрешает быть Юнги сверху. Усаживает на член и подмахивает бёдрами нетерпеливо, а сам настойчиво впивается пальцами в разведённые широко ноги. Юнги подпрыгивает, едва почувствовав доминирующее положение, надменно поглядывая сверху вниз на подыгрывающего ему мальчишку. Юнги стонет громко, откидывает голову, оголяя белоснежную шею с намешанными на ней засосами и синяками. Его несколько раз крупно встряхивает, как примета — к разрядке, но Чонгук нарочно останавливается, не выходит и не уделяет внимание сочащемуся смазкой члену. Пусть это будет персональным наказанием. — Развяжи, — сквозь ресницы мутные очертания Чонгука, — пожал-луйста-ах. — Тш-ш, рано, — голос со стороны грубее ожидаемого, глубокий и воскресший с морских глубин, где Юнги его захоронил.       Юнги поворачивается, насколько возможно, ёрзает, но в спину толкает Тэхён, придавливает насильно, вжимая в Чонгука. Шлёпает несколько раз, извиняясь, заглаживает и подставляет палец к члену Чонгука, что снова медленно исчезает в Юнги.       Создатель сцены, главное лицо, остающееся в тени во время показа, наконец выходит на подиум, что сужается кроватью. Собирает аплодисменты сочными шлепками и подставляет руки к призу, приятно оказавшемуся членом его любимой шлюховатой игрушки. Кончив во второй раз, Юнги судорожно сжимается и шумно дышит, переводя дыхание с нуля на искусственное с чонгуковых губ.       Взгляды вскользь. Юнги их не видит, но ощущает фибрами насквозь через себя. Его точит догадка, и разреветься впору прямо сейчас. Его одолевает паника и тяжесть Тэхёна, навалившегося сверху. — Н-не надо, — Юнги раскаивается, знает своё наказание, но никак не готов. Это слишком. — Пожалуйста, не надо. Чонгуки? — Не бойся, сладкий, — он тянет за верёвки на себя, дав Чонгуку налюбоваться своей отодранной деткой, а Юнги чувствует грань пиздеца, когда растраханной дырки касаются два члена. — С-стойте, — едва сквозь зубы пропускает Юнги и заходится криком, невозможной болью и жгучим предательством. — Ты, т-ты обеща-ал, — глаза щиплет, и совсем без внимания остаются льющиеся по щекам слёзы, — Чонгуки, не делать больно.       Тэхён забавляется, подмахивая бёдрами резче, невзирая на то, что самому больно и наверняка больно Чонгуку, не говоря о Юнги, кричащем и зовущем на помощь того, кто под ним получает не меньшее удовольствие.       Влюблённые по-особенному заполняют собой, попеременно смиряя холодными взглядами. Они соревнуются в первенстве за признание, вытрахивают его остервенело, подгоняемые мольбами прекратить. Не жалеют, насмехаясь сквозь бесцветную прозрачность, и вдираются насильно, выцарапывая свои знаки зубами и ногтями. Тянут на себя до треска в швах, словно неделимую вещицу, которую хочется обоим.       Голос быстро срывается, без того несущий приятную хрипотцу, он становится похож на утробное рычание. Юнги перестаёт чувствовать себя в этом мире, ни в каком-либо другом, теряется и мечтает лишь об одном: чтобы всё скорее прекратилось. Захлёбывается в собственных слезах, так бережно снимаемых Чонгуком его большими ладонями, губами, дарующими утешение, но поцелуи превращаются в кровавые укусы, окрашиваются металлической горечью до тошноты. — Чон-нгуки, — имя оглашается как-то запоздало, будто из глубокого погреба, разводимое кирпичным эхом. Самому становится страшно, и лицо Чонгука меняется, будто он осознаёт, что творит и с кем, словно наконец прояснилось сознание и вырисовалась чёткая картинка. Вовсе не Юнги зовёт, а какое-то невесомое существо, гонимое жестокостью, маленькое и хрупкое, роняющее слёзы на его лицо и повторяющее молитвой его, Чонгука, имя. — Я люблю тебя, Чонгуки.