Don't remember Evil

Дни бегут за днями, память так и продолжает лежать мертвым грузом в глубине моего мозга, не подавая никаких признаков жизни. Но я не унываю, тружусь не покладая рук, чтобы воссоздать в голове самого себя, наделить себя какими-то чертами, понять, как мне жилось, что я чувствовал, что желал. Начинаю я с генеральной уборки в комнате. Я выношу из нее каждую вещь, оставив лишь голые стены и мебель. А потом заношу по одному предмету обратно, досконально изучая каждый миллиметр. Том не особо разделяет моего воодушевления, но предлагает свою помощь, которую я отклоняю. Я должен сделать все сам. С тщательной щепетильностью я изучаю каждую деталь своего гардероба, одежда дорогая и качественная. Куча джинсов и обтягивающих футболок, в основном черного цвета с разными принтами, среди которых наиболее часто встречаются черепа, кости и цепи. Помимо этого, я, оказывается, любил различные аксессуары, у меня есть целый ящик всяких побрякушек, начиная от цепей и бус и заканчивая кольцами. Я перемеряю все, убивая несколько часов на кривлянье перед зеркалом и, скрепя сердце, смиряюсь с таким стилем одежды. А вот все аксессуары я пакую в коробку и убираю в самый дальний угол, к этому я возвращаться не собираюсь. Поставив в проигрыватель уже упоминавшихся Coldplay, я перебираю диски с музыкой и фильмами. Смешно, но названия не несут для меня никакой смысловой нагрузки. Придется пересматривать и переслушивать все заново. Сколько же на это уйдет времени? Все тетради исписаны лекциями, значит, ученик я был примерный. В конце каждой разные зарисовки и наброски – необычные геометрические орнаменты, угловатые ломаные линии профилей, мрачные пейзажи, в основном сделанные частыми штрихами черной гелевой ручкой. В одной я нахожу нарисованную коллекцию мужской одежды. Я не могу не похвалить себя за талант, необыкновенно красиво и продуманно. Чувствуется стиль, черт возьми. Эту тетрадь я откладываю в сторону с намерением этот рисунок повторить. В эту же стопочку интересных вещей я отправляю и парочку модных журналов. Пересмотрю на досуге. Перебираю косметику я с большим скептицизмом, вряд ли когда-нибудь еще раз решусь на подобный опыт. Оставим это на совести того Билла. Как говорится, чем бы дитя не тешилось… В целом, ничего особого нового я для себя не открываю. Подросток, обожающий рисовать, любящий музыку и немного помешенный на своей внешности. Знаю, что это только поверхностный взгляд на мою жизнь, но узнать, что же было у меня в душе четыре месяца назад, мне так и не удалось. Пока. Был ли я счастлив и доволен своей жизнью? Почему-то после просмотра мрачных рисунков у меня складывается впечатление, что нет. Мне кажется, я был одинок. Естественно, я же потерял родителей. Старший брат не может заменить мне маму, не может возместить общения с ровесниками или с девушкой. Неужели я еще ни разу не был влюблен? На полях не было сердечек, не было сентиментальных строчек про любовь в тетради. Может, я был чересчур серьезным, депрессивным отшельником? Тогда почему сейчас я так жажду общения? Почему так хочу смеяться, вдыхать полной грудью воздух просторных улиц? После комнаты я перебираюсь в другие части дома. Моего внимательного изучения избегает только кладовка, поскольку Том, смеясь, заверяет меня, что вещи там не наши, а хозяина квартиры. Через пару дней весь наш дом оказывается мной досконально осмотрен. Пусть безрезультатно, но все же какое-то душевное успокоение это мне приносит. Я начинаю чувствовать себя в нем более уютно и безопасно. Но как бы я не старался, никакой связи с родителями я так и не ощущаю. Ни одной вещи, напоминающей о них, ни одной фотографии… Будто их вообще не было в моей жизни, но почему в душе такая уверенность, что мама была мне очень близка? Том, как и обещал, пока не ходит на работу и оставляет меня одного крайне редко. Он все время где-то рядом, балует меня разнообразным меню, что-то чинит, смотрит телевизор, читает, особо не мешаясь под ногами, чему я очень признателен. Хотя его взгляды на себе я все-таки ловлю, иногда настороженные, иногда взволнованные, но чаще просто любопытные. Мы много гуляем и разговариваем, но больше о настоящем, чем о прошлом. Я давно осознал, что брат не особо любит предаваться воспоминаниям. Он все также продолжает смешить меня забавными историями и радоваться, слушая мой смех. Благодаря ему я начинаю постепенно разбираться в мире – обществе, политике, экономике… Он приносит домой журналы и газеты, все чаще мы читаем статьи вместе, и Том разъясняет мне особо непонятные моменты. Пробелы в образовании я восстанавливаю, перечитывая на ночь свои так старательно записанные лекции. У Тома на все свое мнение, которым он с удовольствием со мной делится, но не с менее сильным восторгом он слушает и мои мысли. Когда я соглашаюсь, он кивает с довольной улыбкой на лице, а каждое мое возражение встречает с иронией в горящих весельем глазах. Мы часто спорим, иногда по нескольку часов. Последним нашим камнем преткновения становится политика Ангелы Меркель. Том придерживается мнения, что женщинам все же лучше сидеть дома и варить супы, это вызывает во мне столько негодования, что мы спорим практически до утра. В конце концов, я называю его женоненавистником и, хлопнув дверью, чтобы не слышать его смеха, ухожу спать. И только в кровати, до меня доходит, что тот специально выводил меня на эмоции, провоцировал на спор, и похоже получил от моей экспрессии огромное удовольствие. По прошествии нескольких недель мы изучили все кафе в городе, каждый день пробуя что-то новенькое. Мне нравится сидеть в наполненном людьми зале, нравится водить пальцем по меню, делать заказ и представлять, как повар трудится над моим блюдом. Нравится смотреть в теплые глаза напротив и отвечать на счастливую улыбку, чувствовать, как то, что раньше было таким естественным с самого рождения, снова крепнет, снова выливается в братскую связь. - Орегано… - читаю и хмурюсь, сколько же незнакомых слов. - Это приправа из душицы. Ее добавляют в пасту, - довольно отвечает Том. Я уже понял, как же ему нравится все мне разъяснять. - Паста? - Это макароны под соусом. - Круто, хочу пасту, - улыбаюсь. - Значит, паста, - с воодушевлением соглашается Том и ослепляет улыбкой в тридцать два зуба. Я понимаю, почему иметь старшего брата, такая большая удача в жизни. С ним так спокойно, я чувствую его заботу и защиту, и кажется, теперь со мной точно ничего не случится. Даже головные боли, которые так и не прекращаются, не кажутся мне уже такими страшными. Иногда мне кажется, он реализует на мне свой нерастраченный отцовский инстинкт, ведь в его возрасте у любого другого парня уже могут, да и должны быть дети. А чем я не ребенок? Даже новорожденный, с моей-то почти чистой памятью. - Не обожгись! – быстро бросает он, когда я хватаю вилку, и я смеюсь, вот и доказательства моим мыслям. Возможно, такую маниакальную заботу от него многие посчитают слишком навязчивой, но в подобной ситуации, я чувствую, что нуждаюсь в ней. Том следит, как я одеваюсь, как питаюсь, выпиваю ли таблетки, он говорит со мной обо всем на свете, ловит внимательными глазами каждую эмоцию на лице. Он хочет знать причину каждой улыбки, каждой складки между бровями, каждого язвительного фырканья. Раньше его не отрывающийся от меня взгляд вызывал недоумение, частые ненавязчивые контакты вводили в ступор, теперь же я полностью к этому привык, поскольку понимаю его мотивы. Брат переживает за меня, очень сильно переживает. По словам Тома, раньше мы не так много гуляли и кушать предпочитали исключительно дома. На мое удивленное «почему?», он только пожимает плечами. - Том, расскажи мне про звезды, - прошу я и смотрю на небо, усыпанное светящимися точками, будто рассыпанные бриллианты на черном полотне. - В журнале, который ты принес мне на днях, была огромная статья про исследование космоса. Вон то созвездие –Большая медведица, да? Том улыбается и подходит поближе, почти вплотную. - Другое название Большой ковш. А вон - Малая. Слежу за его пальцем и упираю взгляд в довольно неопределенное скопление звезд. - В этом созвездии находится Полярная Звезда, которую используют для ориентирования на местности, единственная звезда, неподвижная на небе, и направление на нее всегда соответствует направлению на север. Видишь, самая яркая? Улыбаюсь и киваю головой. - Да, - сейчас Том кажется мне таким взрослым, умным и образованным, беру его под руку и смеюсь. - С тобой не страшно потеряться в лесу. Том нежно улыбается и накрывает мою кисть горячей ладонью. На улице так прохладно, а его кожа сохранила тепло. - А как же дикие животные? - Ты спасешь меня от них. Вижу, как он сглатывает, кадык дергается на шее. Горячая рука еще сильнее сжимает мою. - Все звезды Кассиопеи лежат на млечном пути, - слежу за его пальцем. - Видишь, созвездие похожее на букву W? – Том чертит на небе эту букву. Щурю глаза и счастливо улыбаюсь. - Да, Том, она такая красивая! - Есть вещи намного красивее, - тихо говорит он, но я не могу с ним согласиться. Мы молчим, всматриваясь в неизведанную красоту над головами. Она завораживает, кажется, если смотреть на небо очень долго, то можно постигнуть суть жизни, разгадать тайну смерти и обрести покой. - Том, я был в кого-нибудь влюблен? – внезапно спрашиваю я и понимаю, что вопрос неожиданный не только для брата, но и для меня самого. Ощущаю, как Том напрягается. Он отстраняется и с удивлением вскидывает брови. Его глаза буравят меня насквозь, почему-то чувствую потребность объясниться. - Просто под такими звездами хочется говорить о любви… Наверное, я жуткий романтик. - Не замечал в тебе ничего романтичного… - мне кажется, или в его голосе обида? - Может, я когда-нибудь смотрел на небо со своей девушкой? Мне кажется… - Холодно, пошли домой, - резко перебивает меня Том, разворачивается и быстро шагает вперед. - Подожди! - бегу за ним. - У меня была девушка? - Нет, - засовывает руки в карманы широких джинсов. - Почему? Друзей нет, девушки тоже… Я был какой-то странный? Резко останавливается, и я буквально врезаюсь в его спину. Разворачивается и смотрит серьезно и напряженно. - Ты всегда был довольно… неординарен. Хмурюсь. - Фрик? - Билл… - Том тяжело выдыхает. - Многие не понимали твой стиль. Ты красился, вызывающе одевался. В школе тебя не любили, откровенно смеялись и издевались. Для тебя сходить в школу без приключения было достижением, а ты о каких-то друзьях… Слушать такое о себе неприятно, даже противно. - Почему я не менялся? Не старался найти компромисс? Зачем я вообще мазался как продажная девка? Лицо Тома на секунду становится таким беззащитным, как у ребенка, и в глазах появляется досада. - В этом весь ты… - Не правда! Мне все это не нравится. - Билл… - Том нервно ведет ладонью по губам, – зачем ты так? - Я чувствую, что был одинок… Мне не хватало друзей. - Глупости, - брат категорически мотает головой, - у тебя всегда был я. - А родители? Какие у меня были с ними отношения? - Обычные, - Том пожимает плечами. - Ты был трудным подростком. Мама редко лезла в твои дела. На самом деле… - он поджимает губы. - Доверительные близкие отношения у тебя были только со мной. Мотаю головой. Нет, не верю. Как я мог так глупо расточать свою жизнь на тупые подростковые заскоки? Почему, когда мама была рядом, я уделял ей так мало внимания, а сейчас, когда мне она так нужна, ее нет? Почему жизнь такая несправедливая? Неужели я, правда, был отшельником? Даже если так, то какие причины привели к этому? - А ты? - Что я? – не понимает Том и сводит брови на переносице. - Какая жизнь была у тебя? Зачем тебе сдался семнадцатилетней трудный подросток? Вот теперь в его глазах обида. Я очень хорошо ее вижу. Брат трет лицо ладонями и тяжело выдыхает. - Ты постоянно обвиняешь меня в том, что я забочусь о тебе. Не понимаю, тебе было бы легче, если бы я оставил тебя? Хмурюсь, понимаю, что он в чем-то прав. Что я к нему привязался? - Извини. Том вмиг озаряется счастливой улыбкой и становится таким привычным, тем, к кому я уже успел привязаться за эти дни. - Глупый младший братик… - смеется он, резко подается вперед и треплет по волосам. Мое недовольное фырканье быстро переходит в смех, и я пихаю его в грудь. - Сам глупый! В один из вечеров мы выбираемся в кинотеатр. Я впервые пробую попкорн, и долго плююсь от него. Гадость редкостная, да еще и все зубы забиты. Я стараюсь выковырять ногтем особо надоевший кусочек, и Том слегка бьет меня по руке. - Не тяни в рот все подряд! – он пытается казаться строгим, но я знаю, что быть строгим на меня он не умеет. Я злобно фыркаю. - Мой рот, что хочу, то и тяну, - облизываю соль с губ. Нет, попкорн отправляется в список к бусам и косметике. Чувствую взгляд брата, прожигающий на мне дырку. Неудобно. Ерзаю на сидении. - Что? – недовольно спрашиваю и натыкаюсь на его горящий взгляд. - Фильм начался, - зачем-то шепчет он и так очевидный факт, и его хриплый тон так не походит на его привычный голос… Через пару минут история на экране настолько поглощает мое внимание, что я полностью сосредотачиваюсь на кадрах фильма. Теперь понятно, почему у меня столько дисков. Я, похоже, тот еще кинолюбитель. Смотришь на переживания главных героев и забываешь про свои проблемы. Лекарство получше любого антидепрессанта. В целом, походом в кинотеатр я остаюсь удовлетворен, уже поставив галочку в голове, что ходить туда мы будем часто. Мне понравилось все – темнота вокруг, огромный экран, небольшой гул разговоров любителей пообсуждать происходящее в фильме, запахи чужих тел и хруст попкорна рядом с ухом. На пару часов фильм связывает всех людей в зале в одно целое. Потрясное ощущение. Все свои диски с фильмами я вытаскиваю из комнаты и раскидываю под телевизором. У нас входит в традицию каждый вечер садиться перед плазмой и восстанавливать мои пробелы в киноиндустрии. В один из таких вечеров, Том уходит из дома по каким-то делам. Как ни странно, я люблю его редкие уходы, скуку от одиночества с лихвой перекрывает радость от его возвращения, поскольку он всегда приходит с подарками. Чаще всего это всякие сладости. Но бывают и исключения. На той неделе брат принес приставку с играми! Вот это был настоящий фурор! Мы проиграли, не отрываясь, пару дней, даже забывая перекусить, но потом у меня так сильно разболелась голова, что я забросил эту забаву. Вспоминается вечер, когда брат принес мне Тоби. Я выхожу из ванны, вытирая полотенцем мокрые волосы, и вижу посреди зала это огромное чудо. Белый медведь размером чуть меньше меня самого сидит на диване и смотрит на меня такими грустными черными глазами, что мне сразу хочется прижать его к себе. - Это наш новый член семьи. Слышу я за спиной и разворачиваюсь к Тому. Тот стоит с широкой улыбкой на лице, его глаза светятся счастьем и чем-то еще таким добрым, нежным, хорошим. - Это мне? – с предвкушением спрашиваю я. Том кивает, я срываюсь с места и в одно мгновение оказываюсь рядом с мягкой игрушкой. Голос в голове начинает нудеть, что я вроде как мужчина, и надо перестать радоваться таким подарком. Но я посылаю его куда подальше и обнимаю мишку за шею. Я ребенок, в конце концов! - Билл, это Тоби. Смеюсь, и пожимаю его большую лапу. - Привет, Тоби. - Тебе нравится? – взволнованным голосом спрашивает брат, и я слышу, он где-то совсем рядом. - Конечно! - поворачиваюсь и сталкиваюсь к ним лицом к лицу. Успеваю заметить лихорадочный взгляд Тома и утопаю в объятии его рук. Он прижимает меня крепко-крепко и я, смеясь, обнимаю в ответ. - Я так рад. Выбирал его почти час, - шепчет мне куда-то в область шеи. - Он чудесный, - немного отстраняюсь и смотрю на медведя, - только глаза печальные. Том смеется, медленно убирая руки с моих плеч. - Они не печальные, они влюбленные, - подходит к игрушке и сжимает его лапу. Раздается механический голос, признающийся в огромной любви. Смеюсь и хватаю игрушку в руки. - Не против, если он будет обитать в моей комнате? – спрашиваю, и Том кивает. Смотрю на его светящееся улыбкой лицо и думаю, как мало ему надо для счастья. После ухода Тома, я недолго слоняюсь по квартире, от нечего делать заваливаюсь на кровать и начинаю листать журналы мод. Не могу не согласиться, некоторые из представленных образов довольно симпатичны, почему я выбрал именно длинные волосы? Бросаю взгляд в зеркало. Ну настоящая баба… Может, и привлекательная, но… Внимание привлекает парень с довольно оригинальной прической, веду по фотографии пальцем. Выбритые виски и поднятые волосы в очень стильной прическе. Интересно, а мне пойдет? Резко вскакиваю с кровати, выгребаю из ящика все свои примочки для волос и подхожу к зеркалу. Проверим. Я настолько увлекаюсь, что даже не обращаю внимания на хлопнувшую дверь и возвращение Тома. Мои руки уверенными отточенными движениями трудятся над непослушными локонами. Вскоре показываются первые результаты моих трудов. Я поднимаю волосы наверх, закалываю невидимками, зализываю на висках гелем и объемно начесываю на затылке, залив все это лаком. Преподнеся картинку в журнале к своему отражению, отмечаю, что не так уж и похоже, но общую суть я уловил. - Билл? – слышу голос брата. - Разогрей пока пиццу, я сейчас. Внимательно изучаю себя. Ничего так, конечно, не для конкурса Мистер Тестостерон, но лучше, чем с распущенными волосами. Вопреки моим надеждам, внешность не теряет женственности, но становится резче, сильнее, взрослее. Правда, прическа еще сильнее подчеркивает скулы, делает лицо уже, но в этом есть какая-то изюминка. Выхожу из комнаты и иду на любимый запах пиццы. Том что-то моет в раковине, я вспоминаю, что не убрал за собой посуду, и еле сдерживаю смех. Том бросает на меня быстрый взгляд через плечо, отворачивается обратно к мойке, а через пару секунд осмысления медленно поворачивается обратно. Смеюсь над его удивленным лицом. Он молчит и внимательно меня изучает. - Ну как? Брат делает пару медленных шагов на встречу, лихорадочно бегая по лицу горящими глазами. - Необычно, - тянет руку к моим волосам и осторожно, почти с трепетом прикасается к волосам на затылке. - Не растерял мастерство. - Да? – удивляюсь. - Я просто доверился рукам. Мина говорит, это рефлексы. Он резко хмурится и одергивает руку. - Какая Мина? - Ну медсестра… На его лице растерянность. - Какая медсестра? Фыркаю и подхожу к столу, где уже лежит пицца. - Не тормози. Мина, медсестра. В больнице говорила, что все мои привычки закреплены в голове рефлексами, и даже, если я не знаю как, мое тело все помнит и знает лучше меня. Хватаюсь за кусок пиццы. - Тело значит… - ни к чему говорит Том, и я, с трудом отрывая взгляд от такого желаемого кусочка, смотрю на брата. Есть в его глазах что-то безумное, и я немного настораживаюсь. - Том, все нормально? Брат резко кивает головой, на губах появляется слабая отвлеченная улыбка, но голодные глаза все равно слишком внимательно скользят по мне, будто не смотрят, а трогают мое тело. - Давай есть уже, а? - делаю укус и слышу, как громко хлопает кухонная дверь, перевожу на нее взгляд. И что у него в голове иногда происходит? Беру коробку в руки и иду в зал, плюхаюсь на мягкий диван. Фильм на сегодня я уже выбрал, тянусь к пульту и включаю кино. Слышу, что Том появляется рядом, когда я уже почти дремлю. Таблетки, выпитые перед едой, уже привели к ожидаемому терапевтическому эффекту. С трудом разлепляю глаза, приподнимаюсь и широко зеваю. - Меня разморило. - Я вижу, - Том тепло улыбается. - Скучный фильм? С трудом фокусирую взгляд на экране. Мелькающие лица совсем незнакомы. - Понятие не имею, я уже потерял суть. - Ложись спать. Киваю и опускаю тяжелую голову на подушку. В теле такая слабость, не могу сейчас шевелиться. - Давай я тебя отнесу? – слышу уже над ухом и что-то мычу в ответ. Тут же чувствую, как сильные руки подхватывают меня и приподнимают. Обнимаю его за шею и прижимаюсь к теплу. Какой же у него приятный парфюм… Последняя мысль и темнота. Просыпаюсь я резко, распахиваю глаза и чуть ли не вскрикиваю. Боль сжимает голову в тисках, рефлекторно прижимаю ладони к вискам, будто желаю убедиться, что в них нет дырки. Я бы не удивился, увидев на подушке вытекшие мозги. Медленно приподнимаюсь, волосы лезут в глаза. Как же я их ненавижу! Почти брезгливо отбрасываю назад и внезапно осознаю, что не помню, чтобы вчера я их распустил. Да и Бог с ним… Надо поскорее выпить таблетки. Но движения сейчас даются с большим трудом. Откидываюсь обратно на подушки, яркий свет из окна раздражает чувствительную сетчатку, стону и накрываюсь одеялом с головой. Я еще и раздет, провожу ладонью по голой коже груди. Похоже, Том избавил меня от неудобной одежды и заколок на голове. Возможно, если бы не боль, я даже почувствовал бы раздражение или неудобство, или… Тяжело выдыхаю и зажмуриваюсь. Накатывает волна тошноты… В голове крутятся обрывочные воспоминания сна, пытаюсь сосредоточиться, чтобы восстановить его. Темная влажная комната. Я заперт в ней. Хотя, может, дверь открыта, но я боюсь выйти. Сижу на холодном полу и слежу за полоской света под дверью. Кто-то ходит совсем рядом с ней, слежу напуганными глазами, как полоска дрожит и мигает. Шаги тяжелые и громкие, слышу, как за дверью что-то двигают и перемещают. Как же я боюсь… Вздрагиваю от каждого звука, словно дикий звереныш в ловушке браконьера. Тело трясет, но страх - это не единственное, что я чувствую. Меня душит ненависть, жгучая, непреодолимая, нестерпимая… Вокруг гнетущее предчувствие беды, ощущение, что меня преследуют, гонятся, хотят сделать больно, но бежать мне некуда, я пойман, полностью лишен возможности выбраться. Дышу часто и хрипло, с силой сжимаю кулаки и чувствую что-то холодное и липкое. Смотрю вниз и меня пронзает ужас. Хочу кричать, но изо рта не вырывается ни единого звука. Все ладони покрывает почти черная в тусклом свете кровь. Не удивительно, что после такого кошмара моя голова разболелась. Сажусь на кровати и тру лицо, чувствую, что оно онемело. Все продвигается по плану Шустера. Господи, неужели мне придется пережить эпилептические припадки? Эта мысль вызывает панику, которая поднимается внутри волной. - Том! – кричу я, но голос тихий и хриплый. – Том! – второй раз результативней. - Том! – наконец, громкий голос. Сжимаю виски и жду. Боль пульсирует перед глазами вспышками ярких красок. На секунду отвлекаюсь на эту своеобразную радугу. Боль, рождающая красоту. Мне бы сейчас в руки кисть и акварель…. Дверь резко распахивается, поднимаю слезящиеся глаза на брата, который стоит в проеме и бегает по мне обеспокоенным взглядом. - Что такое? – голос взволнован, он мгновенно оказывается около моей кровати. - Что случилось, Билл? - Больно… - шепчу я и ложусь обратно на подушки. - Принеси что-нибудь из лекарств. Что угодно, лишь бы прекратить это. Он выбегает из комнаты, а я опять начинаю считать секунды. Их ход такой замедленный, будто время остановилось, мир окутан густым вязким туманом, и мне надо прикладывать больше сил, чтобы сделать вдох. Туман забивает бронхи, душит, вызывает тошноту. Брат дотрагивается до моего плеча и протягивает ладонь полную таблеток. Приподнимаюсь и проглатываю все разом. - Давно болит? – Том говорит тихо, знает, что звуки болезненно раздражают перепонку. - Я недавно проснулся. Мучили кошмары… - Поспи. - Не уходи! – резко говорю я и хватаю его за руку. Да, вот так лучше. Тяну его на себя. - Я буду рядом, - он садится на край кровати, - всегда-всегда. Пытаюсь улыбнуться, но не получается. В голове что-то шумит и гудит, словно ветер, врывающийся в окно машины на полной скорости. - Мне страшно. Том сжимает мою руку очень крепко, еще чуток и начнут трещат кости, и я наслаждаюсь этим резким отвлекающим чувством. - Все будет хорошо. Со временем боль утихнет. Мы сможем начать все заново, забудем обо всем, что произошло… - его голос успокаивает, обволакивает плавящийся мозг. Он дотрагивается до моих волос и еле ощутимо гладит. - Я так хочу вспомнить родителей. А вдруг я больше никогда… - Тшш, - он не дает мне закончить и быстро скользит губами по лбу, - не думай сейчас о плохом. Мы прорвемся, начнем новую жизнь… Киваю. Это то, что я хочу, и говорю еле подвижным языком: - Теперь все будет по-другому. Том счастливо улыбается, освещая серую комнату своей солнечной улыбкой. - Да, по-другому. Постепенно краски перед глазами теряют резкость и контрастность, становятся мягко-пастельными, и я уплываю в спасительный сон. Как хорошо, что брат рядом. Его рука такая теплая, мягкая… родная. Господи, спасибо, что он у меня есть.