Don't remember Evil

- Билл! Ты куда пропал? – слышу крик брата и накидываю на плечи теплую куртку. - Иду… - кричу и быстро собираю волосы в пучок на макушке. Выбегаю из комнаты и натыкаюсь взглядом на Тома, который пытается быть строгим, но довольная ухмылка на лице сдает его с потрохами. - Ты все взял? – спрашиваю я, натягивая на голову вязаную белую шапку. Том кивает, внимательно осматривает меня и поправляет шапку на моем лбу. Чувствую, как его пальцы заправляют прядь волос под ткань. Судя по улыбке, он остается удовлетворен моей теплой одеждой и тянет за рукав куртки к выходу. Сегодня мы решаем поехать в парк на пикник. Идея моя, последние несколько дней держится солнечная погода, и сидеть в мрачном тесном помещении мне совсем не хочется. После того приступа головной боли проходит чуть больше недели, и слава богу, он больше не повторяется. Во всяком случае не такой интенсивности. А вот гнетущие сны снятся мне каждую ночь. Это не похоже на полноценные кошмары, поскольку я не помню пугающих событий после пробуждения, лишь страх, сжимающий мое сердце и отдающийся в голове пульсацией крови от учащенного пульса. Но каждое утро я встречаю теперь уже родную улыбку брата, который кормит меня вкусным завтраком и рассказывает о планах на предстоящий день, и я почти забываю о выматывающих ночных метаниях. Мы еще пару раз идем в кинотеатр, последний сеанс оказывается невероятно скучным. Фильм глупым и очень нудным, но мы с Томом смеемся все полтора часа, придумывая главным героям совершенно вопиющие, не подходящие фильму диалоги. В общем, с момента возвращения из больницы проходит месяц, за который я изучаю весь город от и до. В кафешках мы уже знаем наизусть все меню, кассиры в кинотеатре кивают нам как старым знакомым, да и лица, встречающиеся на прогулке, теперь кажутся почти всегда знакомыми. Я уже начинаю чувствовать, как этот город тесен и скучен, еще чуть-чуть, и он начнет меня душить. Снег, выпавший пару недель назад, полностью растаял, он лежит лишь маленькими кучками в неприметных местах. Мы, выбрав самое солнечное место в парке, быстро разворачиваем плед и садимся на мягкую ткань. Осматриваюсь, народу совсем немного, хотя погода такая чудесная. Подставляю лицо солнцу и улыбаюсь. Краем глаза вижу, как Том раскладывает на импровизированном столе принесенные в корзине продукты. Тут есть бутерброды и салат из овощей, круассаны и печенья. Смеюсь над хозяйственностью брата и вижу в ответ горящий поддельным укором взгляд. - Разлей чаю, - он протягивает мне термос. - Только не обожгись кипятком. Цокаю и откручиваю крышку. Над горячей жидкостью клубится пар. - Ты добавил мяты? – спрашиваю, потому что не чувствую ее запаха. Я совсем недавно открыл в себе огромную любовь к чаю с этой душистой травой. - Мята закончилась, - говорит он с извинением, - а в магазин ты меня вчера не пустил, видите ли, смотреть фильмы одному скучно. - Ну, блин… - морщусь и делаю глоток чая. Том протягивает мне бутерброд, и я быстро делаю укус. - Лучше бы пиццу купил. Ненавижу бутерброды, - быстро жую и морщусь. – Фу, они еще и с маслом. - Нельзя питаться одной пиццей! – Том берет в руки стакан с чаем и дует на пар. - Ума не приложу, как тебя откормить, - его обеспокоенный взгляд медленно скользит по моему телу. - Посмотри, какой ты болезненно тощий. - Это все от таблеток, которые я пью горстями. И был бы толк! Голова все равно болит, сплю я плохо… - Кошмары? – в голосе брата волнение. - Надеюсь… А не обрывки воспоминаний. Том смотрит напряженно. - С чего ты взял? Мотаю головой. - Откуда мне знать? Прошел месяц, а я нифига не вспомнил! Меня бесит это, я стараюсь, окружаю себя наигранным весельем, а на самом деле я погряз в боли и неизвестности. Каждую ночь мне страшно, но я не знаю даже, чего боюсь. - Это всего лишь побочное явление от травмы. - Так думать очень выгодно, - перебиваю я, - но… Понимаешь, есть такое ощущение… - мотаю головой, поскольку не знаю, как высказать то, что терзает меня в душе. - Были бы родители, может, мне было бы хоть немного легче. - С чего ты взял, что они тебе помогли бы? – по голосу слышу, что брат злится, и смотрю в его недовольные глаза. Том крайне редко испытывает эту эмоцию, у меня сложилось мнение, что злиться он вообще не умеет. Во всяком случае, когда я рядом. Только пожимаю плечами. У меня нет точного ответа. - Ты наделил их какими-то душевными качествами, хотя ничего про них не помнишь. Они нас не понимали. Пытались изменить, подогнать под какие-то рамки. Мама не вникала в твои проблемы, не пыталась тебя даже выслушать. Я слушал его речь с широко раскрытыми глазами. Почему он не сказал раньше, что мы совсем не были близки? - Они мечтали о совсем других детях, мы не подходили под понятие их идеала. - Не совсем понимаю. Том стиснул губы и сглотнул. - Забей. Просто пытаюсь до тебя донести, что они были не такими уж замечательными, - сколько в его голосе обиды. - Вы не ладили, да? – спрашиваю очень осторожно. Том фыркает. - Они меня терпеть не могли. Выставили из дома будто надоевшего гадящего котенка. Ошеломленно открываю рот. - Почему? - Мама посчитала, в таком возрасте мне необходимо самому о себе заботиться. И я бы и так свалил еще в восемнадцать, если бы… - он замолкает и поджимает губы. Его взгляд упирается в надкушенный бутерброд в руке. - Если бы что? – переспрашиваю тихо. Кажется, он говорит о чем-то сокровенном для себя, не хочется нагло лезть в его душу. Поднимает на меня тревожный взгляд. - Ты нуждался во мне, я не мог тебя бросить. -Но… - быстро перевариваю сказанное, нахмурившись. - Почему я не общался ни с кем другим? Том сконфуженно прячет взгляд. Не понимаю от чего ему стыдно. От того что я был подростком со странностями? - Я же говорил тебе уже. - Ты пытался вразумить меня? Может, пробовал просить быть нормальнее? Том тепло улыбается и на мгновение прикасается к моей щеке, но резко одергивает руку. - Билл, тебя просто невозможно переубедить, когда ты уверен в своей правоте. Мотаю головой. Ну никак не могу смириться с этой информацией. - У меня ощущение, что ты говоришь совсем не обо мне. Том поджимает губы и протягивает мне еще один бутерброд. - Кушай. А то меня обвинят в том, что я морю тебя голодом. Медленно беру еду и тяжело вздыхаю. Аппетита совсем нет. Уже несколько дней после каждого приема пищи хочется проблеваться. - Извини меня, Том, - говорю и смотрю, как его брови удивленно приподнимаются. - Тебе приходилось со мной нянчиться, забивая на свою жизнь. Наверное, я был редкостным эгоистом. - Глупости, – Том тепло улыбается, а мне не нравится, что он считает мои мысли глупостью. - Ко всему прочему сейчас добавилась забота о моем здоровье. Ты постоянно со мной, содержишь меня, никуда не выходишь. У тебя нет друзей, нет времени на простые развлечения, на свидания. Где твои девушки? Почему я не видел ни одну из них? Том дергается и стакан с чаем, стоящий на пледе, переворачивается от неосторожного движения. Брат быстро подхватывает его, а я смотрю на темную жидкость, растекающуюся по ткани. Почему-то лужа напоминает мне кровь, я кривлюсь и откладываю бутерброд в сторону. - Черт, - Том промакивает плед салфеткой. - Да и ладно, - пытаюсь успокоить его. Чувствую, что от него идут волны беспокойства и растерянности. - Чай все равно дерьмовый был. Встречаемся глазами и улыбаемся друг другу. - У меня нет девушек, Билл, - отвечает Том на выдохе. - Ты прав, времени на них у меня сейчас не остается. Киваю, совсем не удивляясь тому, что оказался прав. - Вот и я о том же. Том дотрагивается до моего плеча и слегка сжимает. - Давай договоримся вот о чем, - говорит он серьезно, но мягко и нежно, и я автоматически киваю, - ты не будешь забивать себе голову глупостями, ненужными переживаниями и беспокойством о моей жизни. Только ты, твое здоровье и спокойствие, хорошо? - Но… - Тшш, - приближает палец к моим губам, близко-близко, я даже задерживаю дыхание, - никаких но. Скользит глазами по моему рту и отстраняется. Какое-то время молчим, смотрю, как Том наполняет наши стаканы горячим чаем, и ощущаю, что начинаю замерзать. Новая информация постепенно укладывается в голове. Значит, с мамой у нас не было близкой связи, откуда тогда у меня взялось такое чувство с самого момента пробуждения? Том единственный близкий и родной мне человек, мой лучший друг и моя отдушина. Вот только… почему я этого не почувствовал? А сейчас чувствую? Прислушиваюсь к себе. - Билл, о чем мечтаешь? – Том смеется, и я фокусирую взгляд на протянутом стакане. Беру чай и грею о горячий пластик ладони. - Холодает. Брат закидывает голову вверх и смотрит на небо. - Солнце почти скрылось. Похоже теплым денькам пришел конец. Вздыхаю и смотрю на приближающиеся тучи. Замечаю глазами летящий самолет, который вскоре скрывается в пелене темных облаков, и мне становится не по себе. Наверное, сейчас пассажиров трясет в салоне. - Я был когда-нибудь в самолете? – спрашиваю брата. - Нет, - спокойно отвечает и откусывает круассан. - Хочется улететь отсюда хоть куда-нибудь. Мне тут не нравится. Одна грязь вокруг, мерзко… Том внимательно смотрит на мое лицо и слегка улыбается, будто с извинением. - Когда-нибудь мы обязательно отсюда уедем. Я увезу тебя, куда ты захочешь. Хочешь к морю? Мы будем собирать ракушки и засыпать под шум волн… Ты загоришь, и кожа покроется солью. Улыбаюсь, представляя себя бегущим по мягкому песку на границе с теплой водой. - Мне нравится идея. - Значит, я сделаю все, чтобы было именно так. В его голосе столько уверенности, и я смеюсь, ведь знаю, что нам еще очень долго не видать таких поездок. Откуда взять деньги? - Я один раз летел в самолете, - продолжает Том, похоже сегодня день его откровений, и я с удовольствием слушаю и делаю глоточек уже подостывшего чая. - Родители отправляли меня в экскурсию по Италии вместе с классом. Не понимаю его недовольного тона, по мне, так просто замечательное интересное приключение. - Клево! И как там было? - Скучно, - Том улыбается, не отрывая от меня взгляда. - Я не хотел лететь, - он резко перестает улыбаться и переводит взгляд на небо, - но родителям всегда было пофиг на то, что хотим мы. Ставлю на землю стакан и тру замерзшие руки. - Замерз? Давай домой, - он засуетился, собирая остатки еды. - Том, давай посидим еще немного… Не хочу в квартиру, - морщусь, почему-то воспринимаю ее как заключенный, выпущенный на свободу, свою камеру в тюрьме. - Тогда возьми мою куртку, - слышу звук расстегивающейся молнии. - Нет, нет, нет, - машу руками. - Даже не думай. Ты замерзнешь! - У меня теплый свитер. - Том, нет! – мой голос останавливает все его попытки. - Тогда… - он облизывает губы, - Давай я тебя обниму, тут хватит места нам обоим, - он распахивает края куртки. - Том, я… - Иди сюда, - брат тянет меня за рукав. - Тебе сейчас только простуды не хватало. Я подползаю к нему, он мягко разворачивает меня спиной и оборачивает вокруг меня края своей куртки, прижимаясь ко мне близко-близко. Он такой горячий, его тепло сразу пробирается под мою одежду, но мне немного неудобно и неуютно. - Теплее? – спрашивает он почти в ухо. Напрягаюсь. - Вроде, - отвечаю тихо и облизываю сухие губы. - Хорошо, - чувствую по его голосу, что он улыбается. Глубоко выдыхаю и ерзаю, пытаясь выбрать более удобную позу. Сгибаю ноги в коленях и опираюсь спиной на брата. Его руки сразу обнимают меня еще крепче, будто берут в кокон. - А ведь скоро Рождество, - мечтательно говорит Том. - Как ты хочешь его провести? Поднимаю глаза к небу, а черная туча уже почти над нами. - Я не думал об этом… - прислушиваюсь к необычным ощущениям в теле, оно будто противится такому близкому контакту. Почему? Ведь, мне приятно… - Надо придумать что-то особенное. Ведь… - Том на секунду замолкает, чувствую, как он вдыхает воздух совсем рядом со мной, - это твое первое Рождество. То, которое ты обязательно запомнишь. - Это мое семнадцатое Рождество, - недовольно поправляю его. - И прошлые я обязательно вспомню, - сам не понимаю, откуда во мне сейчас столько желания с ним спорить. Ведь это Рождество и вправду хочется встретить по-особенному. Том только на мгновение напрягается, а мне на ум приходит пренеприятная мысль, как неправильно мы смотримся со стороны, ведь, никто не знает, что мы братья. - Извини, я не хотел … - Том, - я резко дергаюсь, его руки размыкаются и выпускают меня, на секунду чувствую разочарование, поскольку меня сразу окутывает холодный воздух, - поехали домой. Мне холодно. Вскакиваю на ноги и отхожу от брата на пару шагов. -Да, да, конечно. Пикник заканчивается как раз вовремя, не успеваем мы отъехать и пары метров, как начинается снегопад. Том включает дворники, я смотрю на их синхронный танец и пытаюсь разобраться в себе. Почему я раздражен? Неужели беспричинная агрессия после травмы? Сжимаю зубы. - Хочу обстричь волосы, - сам вздрагиваю от своего громкого голоса. - Что ты сказал? – слышу сильное удивление и поворачиваю голову влево. На лице брата не меньше растерянности, чем в голосе. - Ты слышал. - Но… - Том сглатывает и смотрит на меня непонимающе и слегка напугано, - ведь это твоя гордость. Ты так любишь эти волосы… - Терпеть их не могу. И завтра их уже не будет, - жестко говорю я и понимаю, что вот сейчас не отказался бы от сигареты. - Когда ты все вспомнишь, ты пожалеешь. Тот Билл пылинки с них сдувал. Ехидно фыркаю. - Господи, Том, ты думаешь, у меня раздвоение личности что ли? – все начинает бесить, а в голове уже начали свое дело мерзкие стальные молоточки. - Тот Билл любил, этот не любит. - Билл, я не о том, просто… Может, тебе немного подождать? - с просьбой говорит он, и на его лице я вижу почти отчаяние. Тяжело выдыхаю и тру веки. - Тебе они так идут… - С ними я похож на бабу. Притом, легкого поведения. Том хмурится. - Совсем нет. Ты невероятно красивый, утонченный, будто совсем неземной. Длинные волосы идеальны для твоей внешности, ты выпадаешь из общей серой массы, ты сам по себе, высшая степень индивидуальности. На тебя хочется смотреть, - на последнем предложении его голос упал почти до шепота. После его монолога мои глаза такие широкие, что я боюсь, что они вылезут из орбит. Это что сейчас, черт возьми, было? Откуда у него такие мысли? - Том… - говорю взволнованно, - ты это серьезно? Он крепко сжимает руль, его лицо напряжено, губы нервно поджаты. Уверен, он жалеет о своих словах. - Зачем тебе быть таким как все? - Дай сигарету, а? – прошу его. - Нет. - Пожалуйста. Он хватает пачку, лежащую на приборной панели, и кидает ее мне. Смотрю, как трясущиеся руки достают сигарету и засовывают в рот, уверенными отточенными движениями щелкая зажигалкой. Втягиваю порцию дыма. Да, вот так хорошо. Просто замечательно. - Я больше не хочу быть изгоем. Пойми меня, я хочу быть простым подростком, раствориться в толпе. Хочу гулять, встречаться с друзьями, влюбляться, жить беззаботной молодой жизнью. Эти волосы, мой стиль, косметика… Блин, я бы сам с таким фриком общаться не стал. Ты говоришь о красоте, но… она же женская, Том. Делаю еще одну затяжку и чувствую, как кружится голова. - Не правда, - его голос осипший и такой грустный. - Она твоя. И ее невозможно загнать под какие-то определения. Ты красив своей особой красотой, - он сглатывает, - но я отвезу тебя в салон красоты завтра, - он мотает головой и издает какой-то безнадежно-фыркающий звук. - Я же говорил, что с тобой невозможно спорить. Все равно сделаешь по-своему. Не понимаю, откуда в нем столько грусти. Ему-то, собственно, какое дело до моей прически?! - Я же не под нож хирурга ложусь. Это всего лишь волосы, Том, - зачем-то его успокаиваю. - Как тебе будет угодно, - говорит он сквозь зубы и включает музыку на магнитоле. Открываю окно и выбрасываю туда недокуренную сигарету. Для начала хватит. Но раздражение отступило, значит, никотин сделал свое дело. Все следующее утро брат кажется обиженным, разговаривает меньше и не так воодушевленно, как обычно. Наверное, я впервые за месяц вижу его не в хорошем настроении. Такая скорбь по моим волосам меня даже веселит, поскольку сам я в восторге от того, что скоро от них избавлюсь. Но сомнение все же пробирает меня на секунду, уже когда я захожу в салон, хотя вызвано оно не желанием сохранить волосы, а боязнью перед непрофессионализмом стилиста. Что можно от него ждать в этом чахлом городке? Спасать свои волосы после рук неумелого специалиста совсем не входит в мои планы. Мне бы разобраться, что в моей голове, а не на ней. Я неуверенно открываю дверь и вхожу в светлое небольшое помещение. Брат не идет со мной и остается в машине, поэтому я один и немного нервничаю. - Чем могу помочь? – поворачиваюсь к совершенно лысому мужчине средних лет. Начало мне уже не нравится. - Я хочу обрезать волосы, - говорю я, пытаясь придать голосу уверенность. Мужчина внимательным профессиональным взглядом осматривает меня и кивает. - Волосы неплохие. Уверен, что пришло время с ними расстаться? Бросаю на него недовольный взгляд. И он туда же. - Уверен. Подаю ему журнал, который прихватил с собой, уже открытый на необходимой странице. - Мне надо вот это. Вижу, как мужчина изучает фотографию, и борюсь с желанием уйти отсюда. Надеюсь, после его работы, мне не придется делать такую же стрижку как у него. Представляю реакцию Тома на лысого меня, и закусываю щеку изнутри, чтобы не рассмеяться. - Если Вы не справитесь, скажите сразу, - быстро добавляю. Стилист раздраженно дергает плечом. - В этом образе главное не стрижка, а укладка. Подстричь так, ума много не надо, а вот лакировать это каждый день… - Я справлюсь. - Тогда садись, - говорит он спокойно. Это спокойствие в голосе уменьшает мою нервозность, и я плюхаюсь на мягкое кресло. В течение часа он орудует ножницами, а я с изуверским наслаждением смотрю, как остриженные пряди падают на белый кафель и кажутся искусственными, как парик куклы Барби. Он выбривает виски и отходит на некоторое расстояние, чтобы оценить свои труды. - Короче или оставить такую длину? Осматриваю себя в зеркало напротив. Волосы доходят до мочки уха. - Оставьте. Дальше он сушит и укладывает волосы, лакирует, покрывает виски воском, в общем, тратит немало сил, чтобы придать прическе схожесть с журнальным образом. Я слежу за его манипуляциями внимательным взглядом, чтобы не упустить ни одной подробности, ведь этим мне теперь придется заниматься самостоятельно каждый день. В мою прическу вложено немало сил и времени, но когда я впервые смотрю на себя в зеркало, я замираю на месте, в прямом смысле слова. Это идеально. То, что я хотел. Стильно, модно, красиво! И даже моя худоба не портит общего вида, а наоборот, делает прическу еще эффектнее. Я похожу на парня, наконец-то. И хотя этот парень слишком женственен и утончен, особенно в этой обтягивающей одежде, но с этим я смогу смириться. Буду выбирать одежду попроще. В конце концов, у каждого своя изюминка. - Вам бы на обложку журнала! - слышу восхищенный голос мужчины, и от его оценивающего взгляда становится не по себе. - Признаюсь честно, думал, из этой затеи ничего не выйдет, но… Вам невероятно идет. - Спасибо, - чувствую, как краснею. В его голосе столько искренности. Быстро расплачиваюсь и выбегаю на улицу. Почему-то хочется поскорее показаться брату. Я сразу натыкаюсь на него глазами, он стоит у машины и курит. Улыбаюсь, сейчас Том мне кажется таким родным, что хочется его обнять и сказать что-нибудь хорошее и доброе. Подхожу к нему со спины и закрываю его глаза ладонями, вставая для этого на цыпочки. Он накрывает мои руки своими и смеется. Тепло его смеха согревает, ведь на улице так холодно, а шапку на прическу не натянуть. - Даже не знаю… - тянет он игриво, и я закусываю губу, чтобы не рассмеяться. Отрывает мои руки от глаз и медленно поворачивается. С интересом наблюдаю, как в его глазах проносится вихрь разных чувств, сменяющих друг друга, от шока и изумления до заинтересованности и, наконец, я вижу то, что хочу. Восхищение и восторг. - Ну? – не выдерживаю я. Том меня и не слышит, он бегает по моему лицу голодными горящими глазами. Неосознанно дотрагиваюсь до прически, и он тут же копирует мои действия и трогает волосы. - Жесткие… - Это лак, - зачем-то поясняю я. - Билл… - рвано выдыхает он и облизывает губы, - ты … - он замолкает, а я жду. Хочу слышать его мнение. Он отводит глаза, кидает на асфальт бычок и тушит ногой. - Скажи. Том бросает на меня еще один взгляд. Робкий, неуверенный, будто полный какой-то мольбы, вот только я не понимаю, что он от меня хочет. - Ты красив с любой прической. Но с этой будто еще более недосягаемый и холодный. Удивленно вскидываю брови. - Как это недосягаемый? Вот же, стою, - смеюсь и кружусь вокруг оси, - а холодный, потому что замерз. Том улыбается, но улыбка не доходит до глаз, которые осматривают меня тщательно, внимательно и оценивающе. Он открывает дверцу машины. - Тогда садись. Я не выключал печку, быстро отогреешься. И я отогреваюсь. Всю поездку домой я рассказываю про подстрижку, лысого стилиста и его реакцию. Рассказываю эмоционально и бурно, Том смеется и вставляет комментарии, иногда отрываясь от дороги, чтобы взглянуть на меня. Возникает мысль, что он все не может налюбоваться, и я почему-то от нее краснею. Неужели я, правда, красивый? Вечером мы устраиваем себе шикарный ужин из пиццы и пасты. Наедаемся до отвала и ложимся смотреть фильмы. - Том, у тебя совсем нет друзей? – уточняю я и, видя вопрос в ореховых глазах, объясняю. - Сходили бы на вечеринку… Том нажимает на пульте паузу и смотрит на меня очень строго. Хотя в глубине глаз я вижу все то же тепло. Еще раз убеждаюсь, что быть со мной строгим он не может. - Никаких вечеринок. Тебе только семнадцать. Знаю я, чем на вечеринках занимаются. Я смеюсь. -Ты такой нудный, Том. А сам как будто не занимался? - Разное было, - он тяжело выдыхает. - Своим прошлым я не горжусь. Хочется развить эту тему, и я иронично улыбаюсь. -Только не говори, что, возможно, у тебя где-то есть дети, – встречаю его удивленный взгляд и смеюсь с издевкой. - Все может быть, - Том пожимает плечами и улыбается, подыгрывая мне. - Так и знал, что ты еще тот дамский угодник. Вот теперь он смеется во весь голос. Признаться, я думаю, что шутка не заслуживает такой бурной реакции. - Ты хоть знаешь, откуда дети-то берутся? Чувствую, как щеки вспыхивают, и отворачиваюсь к экрану. Злюсь, что смутился как первоклассник, бешу себя самого. Том опять смеется, теперь и он бесит. Он видит раздражение на моем покрасневшем лице и мягко дотрагивается до щеки. Палец скользит вниз, и я недовольно дергаюсь, скидывая руку. - Ну не злись. Сам же начал. Показываю ему язык и снимаю фильм с паузы. Вскоре мы полностью сосредоточиваемся на экране, поскольку действия фильма подходят к кульминации. - Почему я раньше не замечал, что ты еще совсем ребенок? - тихо шепчет Том, но я слышу и покрываюсь мурашками от его тона. Сколько же в нем сожаления.