О духах, божествах и первой любви.

Asynje - Kåtehymne.mp3

Он помнит. Как она просила каждый раз, когда, оборачиваясь рыжей лисицей, уходила в лес. - Помни меня, мой хороший, - шептала на самое ухо, а после этот шёпот долго чудился ему в шелесте листвы и плеске озёрной воды. Раньше лес был не таким тихим. Раньше всё было иначе. Их восхваляли... приносили к алтарю цветы и фрукты, свежий хлеб и вкусный домашний сыр. Иногда он скучает по этому вкусу. Иногда он так сильно хочет вернуть то время. Над верхушками деревьев тогда звенел хрустально девичий смех. Они танцевали на полянах под флейты и барабаны. Босые, с распущенными волосами и в длинных сарафанах, чьи подолы трепал ветер. Наблюдать за ними было так приятно, так радостно. Танец, который должен был призвать хорошую погоду, всегда был разным. Движения почти не повторялись. Под вечер на полянах зажигались костры. Девушки и юноши водили хороводы и пели... их голоса до сих пор звучат для него меж стволов деревьев. Словно заблудившееся сотни лет назад эхо. Оно порой заставляло замирать на тропинке, вслушиваться чутко и сдерживать желание рвануться вперёд, чтобы найти. Мама любила людей. Она выбегала к ним в образе лисицы, вызывая счастливые и восторженные возгласы. Иногда над поляной начинали рассеиваться набежавшие к ночи тучи. Обещавшие долгие грозы, которые обязательно повредили бы урожаю, кучные тёмные громадины медленно таяли над головами у селян, которые падали на колени и клялись лисице в вечном почитании. Он смотрел за ними издалека и каждый раз восхищался мамой. Её бесстрашием, её ответной верой в людей. Лес кутается в багровые и золотые одежды. В этом году осень теплая и сухая, но воздух становится прохладнее, пахнет терпко и вкусно, так что хочется больше гулять. У Чимина много времени для того, чтобы побыть с собой наедине. Только хандра накатывает слишком неожиданно и случается это именно в тот день, когда должен приехать Юнги. Чимин не хочет его беспокоить, потому уходит на долгую прогулку. Дальние поляны ближе к горам, куда он не ходил очень и очень давно, пустуют, усыпанные разноцветной листвой. Перед глазами, словно миражи, вспыхивают картинки давно ушедших времён. Чимин замирает под деревьями, не решаясь выйти на залитую солнечным светом поляну. Что тогда, что сейчас... Ему кажется, что он сам во всем виноват. В том, что остался один; в том, что от него отвернулись люди. Перестали в него верить. Всё потому, что он - трус. Он всегда боялся людей, избегал их, хоть и любил и хотел делать для них не меньше, чем мама. Будь он чуть смелее, всё могло бы закончиться иначе... он смог бы защитить её, а люди бы не решили, что божество оставило эти места. Оказывается, хорошая погода - не всё, что было им нужно. - Ну ты и забрался в такую даль. Чимин подпрыгивает от неожиданности и оборачивается к Сокджину, стоящему чуть позади. - Почему ты тут? - Я пришёл к тебе, а там Юнги растерянный и не знающий, куда ты делся. Перепугал ты его. Хоть бы записку оставил. Чимин улыбается. Ломко, болезненно, чувствуя, как внутри всё обдаёт холодом и новый приступ вины накатывает неотвратимо, теперь из-за Юнги. - Эй, Чимини... - голос Сокджина обеспокоенный. - Что случилось? Чимин поводит плечами. Отворачивается и смотрит на поляну снова. - Знаешь, мне кажется, во всём виноват я сам, - всё же произносит вслух, хотя это так больно, так тяжело и безумно страшно - верить в подобное. - Мама всегда была открыта людям. Она к ним тянулась. Она хотела показать им, что мы тут живём, что они не напрасно подносят дары и приходят в лес, чтобы танцевать и жечь ритуальные костры. Это всё шелуха, по сути, конечно... для божеств эти танцы - просто забавное зрелище. Люди сами себя убеждают, что оно необходимо для того, чтобы мы их услышали... Средоточие нашей силы - алтарь. Приходящие к нему, просящие нас о солнечных днях... слова их впитывались в него, увеличивая наши с мамой силы. - Не понимаю, в чём ты себя винишь? - Сокджин осторожно подходит ближе. - В том, что я боялся. Боялся так же быть ближе к людям, как мама. - Чимини, это не твоя обязанность. Не твоя обязанность являться к людям. То, что ты в самом деле должен им - слышать их и исполнять то, о чём они просили. - Мама часто выбегала к людям... иногда лисицей, иногда самой собой. Но только когда лисицей... только тогда они понимали, что их слышат... - Чимин качает головой. - Я не делал так. В итоге, несмотря на то, что я так же даровал солнечные тёплые дни... Он замолчал, обнимая себя руками и прикусывая губу. Песни и музыка звучали в лесу всё реже. Не звенел больше смех над верхушками деревьев, маня к танцующим. А после день за днём и подношения к алтарю становились всё меньше, пока не перестали появляться совсем. Чимин чувствует, как по щекам катятся горячие слёзы. Ему кажется, что он подвёл и людей и маму. И как избавиться от этого чувства - просто не знает. Сокджин тихонько обнимает его со спины и касается губами затылка. - Ты хочешь взять вину всех и вся на самого себя. Это неправильно. - Почему? Разве я не мог помочь маме тогда? - Маленький мальчик против охотников... дай подумать... скорее ты бы тоже погиб, и тогда наш лес лишился бы своего самого яркого солнечного лучика, а мы - тебя. Пусть прозвучит эгоистично, но я этого не хотел бы. Чимин всхлипывает и зажмуривается, прижимая к себе руки Сокджина. А потом вздрагивает, когда слышит далёкое и будто ветром принесённое с гор: - Чимини... Этот голос он узнал бы из миллиардов голосов. Он никогда не спутал бы его ни с каким другим. - М... мама? - ошеломлённо и неверяще шепчет, вскидывая голову и пытаясь найти источник звука. В самом центре поляны, куда он так и не решился ступить, солнце сплетается своими лучами, обретая черты такой знакомой фигуры. Чимин дёргается всем телом, желая и боясь подойти одновременно, пока фигура не становится достаточно чёткой. - Иди. Вам нужно поговорить, - шепчет Сокджин. - Это всё ты, да? Это ты устроил? - Почему ты так решил? Твоя мама ведь тоже обладает волей и желаниями. Беги. Чимин прижимает уши, хвост у него нервно дёргается из стороны в сторону. Но с каждым шагом к ней, протягивающей к нему руки, его затапливает радость. - Ну же, Чимини, это всего лишь я. Не бойся, - голос её теперь более реальный, но всё равно звучит немного странно, будто она стоит не рядом, а где-то в стороне. Прячется за деревьями. - Я не боюсь, - качает он головой и вкладывает пальцы в её ладони. Знакомо-тёплые, наверняка пахнущие цветами, как всегда. Мама тянет его к себе, обнимает и Чимин, не сдерживаясь, плачет в голос, уткнувшись носом в тонкое плечо. - Прости меня, мам, прости... я подвёл тебя, я не должен был... - шепчет, захлёбываясь воздухом и той болью, что копилась в нём так долго. - Маленький мой, - её губы касаются прядей его волос. - Ты неправ. И мне жаль, что я могу сказать это только сейчас. Сколько же ты пережил в одиночестве, мальчик мой... это ты должен меня простить. Обладай я чуть большей силой, давно уже пришла бы к тебе. Но ты избегал этих мест, а я... слишком привязана к ним, потому могу появляться порой только тут. - Ты спускаешься? Часто? - Чимин не верит собственным ушам. Мама всегда была так близко, пусть и недолго? А он не знал? Ох... - Пару раз в месяц на несколько часов я могу появляться здесь. Но не об этом. Чимини, выслушай меня сейчас очень внимательно, хорошо? - она немного отстраняет его и смотрит серьёзно, но почти сразу её взгляд смягчается. Она касается ладонями щёк. - Хорошо, - кивает он. - Мне больно смотреть, как ты винишь себя. В том, что произошло, нет твоей вины. Скорее моя. Я была слишком беспечной и чересчур любила людей. Никогда не задумывалась об опасности, которой подвергала постоянно и себя и, что хуже, тебя. Я не жалею о проведённом с ними времени, но... Чимини, Сокджин прав. Не твоя обязанность выходить к людям. И то, что они перестали верить - тоже не твоя вина. Люди часто очень жадные. Они хотят больше порой, чем могут получить. И разочаровываются, когда такого не происходит. Но не тебе спорить с их природой, потому отпусти это... теперь ты не одинок и рядом с тобой тот, кто так сильно любит тебя. Чимин кусает дрожащие губы, смотрит на маму во все глаза и чувствует, как ему становится легче. Он ведь все эти годы так сильно боялся, что она винит его. - Никогда, мальчик мой, - словно читая его мысли, мама притягивает его обратно к себе и обнимает крепко, целует висок. - Никогда, солнышко. Ты очень сильный. Я очень люблю тебя. Чимин сглатывает слёзы снова и жмётся к ней, дрожа всем телом. - Ты знаешь о Юнги? - спрашивает тихо через несколько минут. - Эй, ну я же всё ещё твоя мать, правда? - насмешливо замечает она. - Я наблюдала за вами обоими с момента вашей встречи. И могу только сказать, что тебе повезло так же, как повезло мне когда-то. И знаешь... я даже рада, что сейчас ты не связан верой людей так, как раньше. - Потому что мне проще сделать выбор? - И это тоже, но ещё и потому, что твоему человеку в определённый момент не придётся защищать тебя от сумасшедших фанатиков. Чимин хмыкает, вытирает рукавами мягкого свитера щёки и улыбается. - Я так счастлив, что ты всё время была рядом. Прости, что взвалил на себя вину за всё происшедшее и делал тебе этим больно. - Всё хорошо. Главное, что ты теперь счастлив. Я знала, что когда-нибудь ты сюда придёшь и мы встретимся. Помнишь? Я просила. Не забывай. А теперь тебе пора. Юнги беспокоится... Он уже почти нашёл тебя. Потом обязательно познакомишь меня с ним. - Это не последний раз? - с надеждой спрашивает Чимин, стискивая её пальцы и всматриваясь в глаза. - Если ты будешь ходить сюда и впредь, то, конечно, не последний, - улыбается мама. - Буду! Конечно буду! Она улыбается, целует его щёку и отходит на пару шагов, а потом разворачивается и бредёт к лесу. На поляне Чимин остаётся один. Он оглядывается, но Сокджина так же нигде не видно. Возможно, он где-то в лесу сейчас встретит маму и они вдвоём будут гулять вместе по тропинкам к самым подножиям гор. Наверное, Сокджин давно знал о ней, но не говорил об этом. Давал Чимину возможность самому решиться. Ведь Хранителю леса больше известно о том, что нужно его жителям. - Чимин! Голос Юнги разлетается по поляне, вспугивает с веток стайку птиц. Чимин бежит к нему, стоящему на самом краю солнечного света и тени от деревьев. Налетает, обнимает, прижимается губами к губам и едва удерживает щекочущий изнутри счастливый смех. - Прости, - горячо шепчет в самые губы. - Прости, что заставил переживать. Юнги обнимает его и всматривается сначала тревожно в его лицо, но тут же почти успокаивается и трётся кончиком носа о нос Чимина. - Я смотрю, эта прогулка была плодотворной. - Очень. Ты даже не представляешь. - Придём сюда как-нибудь на пикник с ребятами? Тут красиво, - Юнги осматривается коротко и тут же целует Чимина снова. - Я соскучился. Вернёмся домой? - Да. Да, придём... и да... вернёмся, - хихикает Чимин. - Я тоже соскучился, хён. Они идут обратно неторопливо, разговаривают, делясь тем, что произошло с ними за неделю друг без друга. Держатся за руки крепко, и Чимину горячо и хорошо от того, как Юнги большим пальцем поглаживает его прохладную кожу. Когда они уходят довольно далеко от поляны, Чимин оборачивается, потому что слышит бой барабанов, нежный перелив флейты и радостный смех, вслед за которым хор женских голосов затягивают песню. - Что это? - удивлённо спрашивает Юнги. - Ты тоже это слышишь? - Да. Чимин улыбается и вдыхает глубоко терпкий осенний воздух. - Это эхо прошлого. Которого я теперь не боюсь. Он помнит. Высокие костры, ветер в волосах, запах душной летней ночи. Как и просила мама, он помнит. И никогда не забудет.