И это точно

Даже если бы Слава просто элементарно послал его - это было бы лучше, чем то, что прозвучало секундой ранее. Гена отшатывается. В голове появляются глупые мысли - выхватить драгоценную книгу из изящных, неправдоподобно длинных пальцев человека напротив или же развернуться и уйти, оставив ее собеседнику как безмолвное напоминание о том, как именно тот с ним обошелся. Потому что Слава знает, знает наверняка - он уверен - насколько дороги Гене эти редкие экземпляры запрещенной литературы. Как и знает, что запрещенная - не значит плохая. Она просто... другая. Другая в своей искренности, другая в выражении чувств, наполняющей каждую строчку, другая в своей бесконечной правде. Другая... Потому что ничем не ограничена. И оттого так привлекательна, оттого так дорога Гениному сердцу. Гене больно - действительно больно - если Слава и впрямь не видит, не может осознать всего этого. Не может прочувствовать глубину страдания, безграничную честность перед читателем, таящиеся в каждой букве каждого слова. Ведь это значит, пожалуй, только одно - самое страшное - у "товарища Карелина" нет души, нет чувств, и такой чистый человеческий порыв сердца, как сострадание, ему не знаком. Видимо, всё, что мог, он уже давно отдал служению революции, Союзу и самой коммунистической идее, и теперь несет свой крест, и будет нести его вечно. Слава не видит правды. Не хочет видеть. Боится. А боится потому, что слишком многим пожертвовал "ради", слишком многим пожертвовал "для", слишком многим пожертвовал "вместо". - Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Шаги тонут в гуле оживленно о чем-то повествующих с разных сторон голосов.

***

Слава даже не пытается исправить ситуацию. Это ни к чему. Гена и так понял всё, что нужно было понять, а если и нет, то уж наверняка успел что-то себе надумать - Слава действительно похож на человека, у которого вместо сердца значок ВЛКСМ - и он даже не пытается этого скрыть. Он просто бездарный и бесчувственный комсомолец, который только и может, что планомерно добавлять кирпичики в стену строящегося коммунизма и восхищаться, наблюдая за приближением к заветной (общественной, не его) цели - куда уж нам, обычным пролетариям, до Гены и прочих ничем не ограниченных деятелей либеральной культуры. В конце концов, они едва друг друга знают. Кроме постоянных споров и этой то и дело всплывающей чертовой запрещенной литературы между ними нет ничего общего. Пожалуй, одна уголовная статья на двоих - да, но в этом мало приятного, честно говоря, а еще это по-прежнему ничего не значит. Если Гена уйдет в расстроенных чувствах, возможно, он больше и не захочет делиться с бездушными коммунягами, коим и является "товарищ Карелин", гениальным либеральным творчеством, и тем самым сохранит себе несколько лет жизни на воле. Славу окружают знакомые - такие же "певцы рабочего класса" - и он запоздало осознает, что держит в руках самый настоящий компромат - на Гену и себя самого. В ответ на вопрос о том, что делает у него подобная книга, он только смазанно отшучивается и, поспешно пряча сборник обратно в портфель, на ходу сочиняет историю, как контрпропаганда помогает в агитации. Борцы за коммунистическую революцию на творческом поприще пьяны вдребезги, и Славе остается только надеяться, что о наличии у него И.А. завтра никто не вспомнит. Ни завтра, ни тогда, когда им это вдруг понадобится, чтобы пробиться в партии. Гену он вскоре теряет в толпе. Возможно, тот уже ушел. Возможно, Слава и понятия не имеет, как сильно задел его - хотя, безусловно, может себе вообразить. И вроде бы его нисколько не должно заботить - они ведь только и делали, что постоянно пытались уколоть друг друга побольнее , но в этот раз Слава всё равно чувствует себя до невозможности разбито - наверное, всё дело в обыкновенной усталости. Наверняка в ней. Здание библиотеки он покидает уже ближе к ночи, и, не прощаясь ни с кем, едет прямиком домой. Если бы Слава в самом деле душу выменял на свою неисчерпаемую идейность, то сейчас вряд ли бы мучился отнюдь не простыми размышлениями. Ленин со значка комсомола, отражающегося в окне троллейбуса, смотрит как будто с насмешкой.

***

Гена думает обо всем произошедшем всю последующую неделю - как и всю последующую неделю не появляется на пороге здания знакомой библиотеки вообще - не то, чтобы заглянуть на цоколь. Гена думает - и чем больше думает, тем увереннее становится в своем намерении вычеркнуть Славу из своей жизни насовсем - потому что, о боже, зачем? Неужели Гена и впрямь на что-то надеялся? Неужели Гена и впрямь думал, что у таких, как Слава, есть сердце, способное любить? Да и любить кого... Гену? Это уже совсем смешно. Гене становится даже стыдно за одни только мысли об этом - он избегает их, как огня, а если они ненароком всплывают в уме... то и в уме звучат шепотом, словно сквозь какую-то призму или густой, обволакивающий туман. Такие, как Слава, не живут чувствами, такие, как Слава, не умеют чувствовать. Не умеют жить. Даже несмотря на то, что Гена никогда не чувствовал себя более живым, чем рядом со Славой. Даже несмотря на то, что когда Слава рядом, Гена ощущает исходящий от него поток неиссякаемой энергии, за которым хочется следовать. Даже несмотря на то, что внутри всё трепещет от одного только его присутствия. И даже несмотря на то, что эту неделю Гена проводит будто в тумане - вдали от этого синего неба. Неба под ресницами Славы.