И это точно

Через неделю на очередном слете комсомола Славе поручают заняться агитационной деятельностью в школах и гимназиях. В общем-то, ничего нового - кататься по городу с ленинградскими пионерами, развешивать плакаты и проводить "агит-минутки" (как они ласково это называли) со школьниками - обычно рассуждения на патриотическую тему детьми встречались на ура. В понедельник Слава заготавливает особенно насыщенную речь и почему-то постоянно сбивается, когда повторяет её в дороге. Пропаганда советских поэтов и писателей (с обязательным уточнением: все остальные писать не умеют и вообще творцами не являются) дается в этот раз с особым трудом.

***

Холл здания заполняется белыми рубашками и красными галстуками - комсомольцы в тёмном, возвышающиеся над организованным строем пионеров, напоминают библейских исполинов. Когда задания розданы, а дети поделены на группы и отправлены в разные части комплекса, члены ВЛКСМ расходятся по аудиториям. Ещё один заученный, выверенный день. Товарищ Карелин поручает особо активному ребёнку повесить плакат с агитационными строчками в рекреации, а сам отправляется в нужный кабинет. После трёх часов вещания разным классам, вокруг него на перемене собирается целая орава школьников, которые с неприкрытым восторгом в глазах спрашивают, каково это - быть партийным человеком. Слава улыбается устало и почти искренне, но рассказывает исключительно о плюсах. Знать про холодную войну, Афганистан, цензуру и многое другое им пока необязательно. Он здесь ради пропаганды коммунистического строя, а не либерализма, в конце концов. Последнюю на этот день аудиторию Слава посещает с новым приливом энтузиазма. Дети явно счастливы - ещё бы, из-за речей о коммунизме пропадает ненавидимая всеми поколениями школьников геометрия - и он с радостью вещает с кафедры о Леониде Ильиче, партии, пионерах и ВЛКСМ, рабочих; выдвигает понятные лозунги, которые встречаются общим гвалтом и радостью; под восхищенные аплодисменты цитирует строчки из особенно пропагандистских стихотворений комсомольцев. Славе передается эта искренняя детская вера в светлое будущее, и он чувствует себя отлично впервые за всю эту неделю. Когда дверь в кабинет открывается, то он даже не обращает на это внимания - настолько поглощен процессом. И только обернувшись - замолкает на полуслове. Смотрит на вошедшего - вероятно, учителя (конечно, как он мог об этом забыть, почему он вообще не посмотрел, кто здесь преподает) и не может сдвинуться с места. Счастливая улыбка, с которой он рассказывал о приближающемся коммунизме, застывает, и только во взгляде плещется недопонимание. Так вообще бывает? Специально не появляться в библиотеке - во всех ленинградских библиотеках, на всякий случай (от греха подальше) - не общаться ни с кем из тех самых кругов - вообще не общаться с поэтами без надобности. И встретиться, приехав с агитационной программой на место его работы. Значок комсомола, прикрепленный к рубашке, насмешливо сверкает под солнечными лучами. В дверях стоит Геннадий Фарафонов собственной персоной.

***

Гена хмурится и от удивления поджимает губы, покрепче обхватывая свою учительскую папку с материалами к уроку. - Извините, вы уже... Закончили? - не сводя глаз со Славы, медленно проговаривает Гена, когда дар речи вновь возвращается к нему. Это было слишком... внезапно, слишком непредсказуемо, слишком неуместно. Словно обухом по голове ударили. Это определенно застало его врасплох. Всю неделю специально держаться от возможных мест их, как оказалось, неизбежного столкновения, и встретиться при абсолютно неожиданных обстоятельствах. На работе. Гена, враз потерявший весь свой запал, просто стоит в дверях, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, словно школьник, опоздавший на урок. Наконец он переводит взгляд на класс - кто-то из ребят глядит недоуменно, кто-то - по-прежнему с восхищением оглядывает Славу, а кто-то вообще потерял ко всей этой ситуации интерес и теперь отвлеченно уставился в окно, клюя носом. Гене тоже хочется пулей вылететь из класса - оказаться на улице - за этим окном - подальше от источника всех бед, именуемого Вячеславом Карелиным. Кажется, его прокляли где-то на небесах.

***

Слава даже опирается на стойку, пряча это движение под попыткой привести в порядок разбросанные по столу бумаги, и сдержанно кивает. Весь запал исчезает в считанные секунды. Кто-то из детей оживленно интересуется, видимо, ещё не отойдя от своеобразной проповеди: "А правда, что партия создаёт будущее и строит светлый мир?", - и Слава впервые за всю жизнь не отвечает уже заготовленной идейной фразой. Потому что рассказывать о свободе и свете государственного строя при Гене - высшая степень издевки. Он старается не смотреть на фигуру в дверном проеме. Слава всегда умел признавать собственную неправоту, но сейчас он в принципе не может опознать своих эмоций - он ведь сказал тогда то, что сказал бы в любой другой день любому другому человеку и не мучился бы угрызениями совести. Но это не "любой другой" человек. Это Гена. И именно Гене действительно удается портить все то, что Слава старательно взращивал в себе годами; рушить его непоколебимую уверенность в собственной правоте. Встречайте - Геннадий Фарафонов собственной персоной, иначе - человек, заставивший Самого Идейного Коммуниста Во Всей Вселенной усомниться в своих идеалах. Пусть даже на сотую долю - раньше его вера вообще была совершенно незыблема. Уже на пороге кабинета Слава запоздало говорит мальчику, задавшему вопрос, что - да, да, конечно же, партия строит прекрасное светлое будущее, и все вы строите вместе с ней, потому что в вас её надежда, вы и есть наше светлое будущее - и класс аплодирует его словам, а он только натянуто улыбается, прощаясь, и выходит из аудитории.

***

Отправляя остальных ВЛКСМ-щиков развозить пионеров по домам, Слава остается под предлогом разобраться с документацией и написать отчет о работе - что странно до невозможности, поскольку раньше он старательно избегал любой бумажной волокиты. Сейчас же на все вопросы он только отмахивается, пожимая плечами - мол, надо ведь вносить разнообразие в свою деятельность. Трусливо сбегать он не собирается - этому его научили ещё в октябрятском отряде. В конце рабочего дня Слава находит того, кого ищет, в фойе. Этот "кто-то" явно планировал уйти домой, но его привлекли развешанные по всему первому этажу агитплакаты. Гена улыбается, глядя на анатомически неправильные, но с такой искренней любовью выведенные детские рисунки, и улыбается отчего-то совсем печально, а Слава наблюдает за всем этим с лестницы и не решается подойти. Зачем? Чтобы извиниться за то, что сделал бы в любом случае? За то, что сам Гена абсолютно точно мог предугадать? За то, что просто являлось лишней констатацией факта - "вот такой вот я прожженный коммуняга и ничего с этим не поделать"? - Товарищ Фарафонов, - Слава говорит тихо, но уверенно делает шаг вперед. Привычное обращение звучит настолько ужасно и неуместно, что он сразу же жалеет об этой своей затее - но всё равно продолжает смотреть прямо, в Генин затылок, мысленно молясь, что тот не повернется. Вынести зрительный контакт сейчас было бы действительно сложно. - Я решил, что... Мне следует перед вами извиниться. И замолкает. Что теперь говорить? Ну как бы я, по-вашему, признался, что либеральная поэзия имеет право на жизнь? Извините, я не умею общаться с людьми, потому что весь мой круг общения - машины, работающие на единой частоте, настроенной на непрекращающееся построение коммунизма? Слава не знает, что сказать. Он просто мнется в нескольких шагах (не нарушая личное пространство, в отличие от некоторых) и думает - надеется - что ему будет достаточно просто извиниться. Гена же не считает его бездушной машиной. Не может же он... Иначе не стал бы делиться своими интересами и тщетно пытаться перестроить на свой лад. Да? Или всё-таки нет?

***

Гене не нравится всё это с самого начала, с самого обращения - "товарищ Фарафонов". И пусть весьма глупо полагать, что Слава мог назвать его хоть раз как-то иначе, тем более что они находятся в публичном заведении, а не в неформальной обстановке, но всё равно это откровенно бесит. Зато когда слышит последующие слова, то вообще чуть не задыхается от возмущения. Слава Карелин извиняется. Что может звучать абсурднее? Гена не верит ни единому слову. - Знаешь что, Карелин... - Гена медленно оборачивается и подходит к нему (вновь по привычке и своему внутреннему наитию приближаясь слишком близко), пока внутри с каждым шагом и с новой силой вскипает недельная обида. Он смотрит ему прямо в глаза и чувствует себя оскорбленным до невозможности. - Засунь свои жалкие недоизвенения в свою бездушную коммунистическую задницу, - Гена почти выплевывает эти слова прямо ему в лицо, глядя бешенным, яростным взглядом с проблесками дичайшей обиды и неподдельной горечи. Потому что Слава заслужил. Потому что Слава придурок, каких еще поискать надо. Потому что даже тут он повел себя как "настоящий советский человек" - Слава, кажется, что-то там осознал внутри своей головы - возможно даже то, что Гену задел, вот только как и чем, осознать, видимо, так и не может, но для него это и неважно - он просто извинился, потому что это ведь нехорошо - истинные комсомольцы так не поступают. И это бесит Гену еще сильнее. То, что он собирается сказать далее, пожалуй, слишком опрометчиво. Слишком опрометчиво, но Гена всё равно говорит. Потому что... какого черта? Он и не подумает молчать. Только не в случае Славы. - И вообще, иди ты нахуй, Слава. Да поскорее, - с этими словами Гена быстро обходит застывшую, будто изваянную из какого-то ядовитого металла, статую, всем своим видом являющую прообраз идеального члена КПСС - бездушного механизма, на солнце отливающего красным блеском своей драгоценной (бессмысленной) идеи, и испускающую радиоактивные ультрафиолетовые лучи коммунизма. Гене становится тошно и противно, и он точно не знает, от чего именно - но уже бежит вниз по лестнице, подальше от того места, где посреди фойе застыло скульптурное подобие человека. Скульптурное подобие человека, которое Гена отчего-то так и не смог выкинуть из головы. И в которое он, кажется, окончательно влюбился.