И это точно

Он замыкается в себе. Не произошло ничего непредсказуемого, ничего, чего он не мог бы ожидать, но Слава как будто сходит с проверенной намеченной траектории и теряется в неизвестной местности. Проходит день, два, три, неделя, полмесяца — а он почти не выходит из квартиры, только регулярно отзванивается в издательство и совет Комсомола. Причину никто и не спрашивает — во-первых, Карелин всегда трудился за четверых и ему в общем-то положен какой-никакой отдых, а во-вторых — все единогласно решают, что он заболел, и заболел тяжело (потому что даже с температурой под сорок он не позволял себе пропускать слеты ВЛКСМ). Можно было бы сказать, что остаток месяца Слава работает на дому, если бы это действительно было так. Но Слава не работает — все попытки сесть за написание нового произведения ломались о первую же агитационную строку. Он систематически доходит до необходимого в употреблении партийного лозунга и останавливается в ступоре. Слава не может писать о том, во что не верит сам. А какой уж тут мир, если каждого десятого забирают на совершенно чужую войну, откуда большинство возвращается в свинцовом коробе? Какая свобода, если за малейшее проявление несогласия с нынешним курсом тебя могут отправить в колонию? И ведь все это было раньше, когда Слава без задней мысли описывал все прелести строя и, что самое страшное, явно видел все это вокруг себя. Смотрел на это распахнутыми глазами, но не замечал. Потому что не мог свыкнуться. Потому что слишком сильно верил. Потому что был ослеплен. Когда Слава думает о том, что ему нужно писать идейные стихи хотя бы для того, чтобы элементарно заработать на еду; когда ловит Сашины укоризненные взгляды и садится за печатную машинку — он вспоминает самое неудачное знакомство в своей жизни. Геннадия Фарафонова. Того самого, который готов угробить талант и любой шанс на знаменитость только ради пресловутой свободы и неприкосновенности своих идей. Того самого, который бесстрашно вручал комсомольцу диссидентскую литературу — как будто откуда-то знал, что Слава, каким бы приверженцем партии ни был, не сможет донести на него, не сможет переступить через свою человечность. И Карелин застывает каменным изваянием над пустым листом бумаги, задумчиво глядя в стену — потому что только образ Фарафонова не даёт ему возможности прямо сейчас напечатать что-то идейное. Только образ Фарафонова доказывает ему, насколько шатки и несовершенны его идеалы. И Слава чувствует себя так, как будто вышел на свежий воздух после долгого заточения в бункере, как будто он жадно глотает такой непривычный спасительный кислород — и неумолимо задыхается.

***

Будильник выводит свою мерзкую трель, но Карелин даже не обращает на него внимания, только заученным движением придавливает звонок широкой ладонью. С крохотной кухни тянется запах выпечки — Саша опять пробует хоть немного подкормить его, прежде чем уехать работать. Слава на все её попытки отмахивается и говорит, что вполне протянет на чае и курином бульоне, и снова погружается в размышления и дела. За прошедшую неделю он стал как минимум не похож на самого себя — впалые щеки, лихорадочно блестящие глаза, глубоко залегающие тёмные круги. Уже которую ночь Слава пытается написать хоть что-то — сроки поджимают, издатель грозится отменить печать — но когда перечитывает то, что получается, приходит в ужас. Ни одной мотивирующей строки, ни одного слова о прекрасном будущем, ни единого звука, посвящённому действующей партии. Зато все остальное пространство заполняет ничем не перекрываемый декаданс. Пролетарскому поэту превратиться в упаднического — надо постараться. А Славе это удаётся даже безо всяких усилий. Вот только он понятия не имеет, как. Кажется, что-то в нём сломалось. А ещё не имеет ни малейшего понятия, почему каждое утро обнаруживает себя с одной и той же книгой в руках — с той самой, с которой его вообще не должен видеть никто. Слава бездумно листает страницы, потому что строки уже успел выучить наизусть — и с какой-то особенной осторожностью проводит пальцами по полустертой надписи на форзаце. "Забудь о своей партийности" Да это и не сложно. Вот же он, Вячеслав Карелин, забывший о ней не только на время прочтения сборника, но и на весь последующий месяц.

***

Когда в первых числах июня сборник издан — с опозданием, однако же, в неделю — издатель настоятельно советует Славе вернуться к старым поэтическим кругам и поделиться с ними новостью о том, что скоро будет новая книга его авторства. Так и аудитория соберётся уже к выходу, и будет повод появиться наконец-то в знакомом обществе. В здании библиотеки Карелин оказывается вечером того же дня. Он не хочет идти на цоколь — пытается заставить себя подняться вверх по лестнице, но ноги сами несут его по знакомой траектории. С хлопком двери в зале воцаряется тишина. Славу никто не ожидал увидеть. Более того, никто не ожидал увидеть его таким. В отличие от партийных соратников здесь все были уверены, что он уехал куда-нибудь в Крым, вдохновляться на написание новой книги — но из Крыма даже зимой не возвращаются настолько похудевшими и мертвенно-бледными. Те, кто узнают его первыми, натянуто улыбаются и здороваются, а Слава только слабо кивает, тщетно пытаясь изобразить на своём лице радость от встречи, и садится к стене, выуживая из кармана пиджака пачку сигарет. С дымом постепенно уходит и невесть откуда взявшееся волнение — с чего бы ему нервничать, в конце концов? — и он оглядывается, высматривая кого-то в полумраке. Лукавство, конечно — не кого-то. Вполне себе конкретную личность. Вот только зачем он это делает — по-прежнему непонятно, как и всё то, что происходило в последнее время в славиной жизни. Вести светские беседы теперь у них не получится, тогда зачем? Возможно, только для того, чтобы удостовериться, что Фарафонов ещё цел и свободен, а не ожидает приговора в суде как враг народа и шпион. Спустя какое-то время вокруг Карелина собирается привычное ему общество — они обсуждают книгу, творческий процесс, тематику, но когда либерально настроенные творцы, как обычно, переходят на споры о политике, Слава старательно отмалчивается. Не ведётся даже на явные провокации из серии: «Что там этот ваш социализм — вот в США!..». Не потому, что боится в очередной раз оскорбить чьи-то чувства — нет, на чувства этих граждан ему почему-то совершенно плевать — но потому, что его доводы будут звучать уже не так уверенно, как раньше. Ближе к ночи в подвал набивается все больше народу, и Карелина чуть ли не на бис вызывают почитать стихи из своей новой книги. Он сначала настойчиво отказывается, ссылаясь на то, что в общем шуме его все равно не будет слышно, но когда почти весь бар собирается вокруг его столика, всё-таки сдаётся. Славе организуют импровизированную сцену из каких-то коробок и сломанных стульев — и аудитория собирается вокруг него полукругом. Он декламирует новые строчки не меньше получаса — громко, эмоционально, впервые за все это время действительно чувствуя живые, настоящие эмоции. Половина (если не больше) получилась совсем не советской направленности — и не либеральной, конечно, но нейтральной, а партийным поэтам подобное нежелательно. Но и советские стихи Карелину удаётся прочитать с чувством — он как раз вещает о свободе и светлом будущем, счастливо и искренне, самозабвенно откинув голову, когда встречается взглядом с глазами в толпе. Сначала даже списывает все на усталость и недосып — пожалуй, просто показалось — но потом осознаёт, что различает их обладателя абсолютно точно — и теряет нужную строчку. Проходит не больше нескольких секунд, прежде чем он продолжает, но, дочитав этот стих, завершает своеобразный предпоказ под общий гул. Пробирается сквозь толпу к облюбованному столику и, не успев даже сесть, закуривает, вяло отвечая на комплименты от подходящих к нему коллег по цеху. В гущу людей он решительно предпочитает больше не смотреть.

***

Гена снова не верит ни единому слову Славы. И пусть стихи звучат красиво и складно с поэтической точки зрения, в смысл не верит даже их собственный создатель, как в это может поверить Гена? Несмотря на то даже, что всюду — куда не поверни голову — ликующие люди, восхищенные талантом «товарища Карелина». И чему только они так радуются? Гена не верит. Не верит даже тогда, когда садится в угол — противоположный от Славы — и якобы утыкается в газету, изредка поднимая глаза поверх нее. Подходить к Славе он не собирается — слишком больно, слишком унизительно, слишком… противно. Потому что Гена наконец-то понял, осознал, увидел, что вся идейность Славы держится на тонких ниточках, в которые он вцепился, словно в спасательный круг. Но он ведь не признает этого — будет держаться до последнего. От этого тошно. Слава настолько фальшивый — вот-вот отклеится его картонное лицо, выворачивая наружу истинное и настоящее - едва ли такое же бесчувственное и каменное. Что тогда будет? Гена не вполне уверен, что хочет знать ответ. В баре становится всё шумнее, а Гене — всё неуютнее. Слава не появлялся тут, кажется, целую вечность, и лучше бы еще целую вечность не появлялся. Без него Гене было спокойнее. Без него у Гены не было проблем с аритмией. Без него Гене не приходилось насильно удерживать себя от того, чтобы лишний раз не поднимать глаз на переполненный зал. Во рту странный привкус горечи вперемешку с коньяком не самого хорошего качества. Вообще-то, Гена не пьет. Но сегодня — особый случай. Он уже собирается встать и уйти — даже приподнимается, забирая свой старенький дипломат с соседнего сидения — потому что, правда, не уверен, что сможет выдержать еще хоть десять минут зная, что находится со Славой в одном здании — в одной комнате — но его заставляет задержаться один из новоприбывших, только что перешагнувших порог их скромного обиталища. — Никита! — Гена широко улыбается приятелю, распахивая руки для крепких объятий, которые длятся, пожалуй, неприлично долго. — Давно ты к нам не заходил! Пошли, хоть расскажешь, где тебя носило, черт тебя дери, — всё с той же широченной улыбкой он приглашает гостя к своему угловому столику. Хоть одно радостное событие за весь вечер. Помимо того, что наконец наступило лето, и Гена заслужил какой-никакой шанс на подобие отдыха. Они садятся за столик, и Никита начинает оживленно рассказывать о работе, командировках и еще бог знает о чем, а Гена слушает и искренне, не сдерживаясь, смеется — и, наверное, многие из присутствующих, знающих его достаточно хорошо, сейчас удивленно обернули свои головы — потому что, вообще-то — Никита, кажется, единственный человек, способный рассмешить постоянно сдержанного Геннадия Фарафонова. Но Гене плевать. Ему просто хорошо — впервые за долгое время. Коньяк уже дал в голову, а Никита рассказывает о своих курьезах так живо, что Гена почти боится, что его скоро выгонят отсюда за излишнюю экспансивность — смеется он, надо признать, и впрямь очень громко — внося тем самым внушительный вклад в гомон вокруг. Гена в какой-то момент так проникается только что услышанной историей, что приятельски хлопает Никиту по плечу — простейший жест одобрения, и снова улыбается во весь рот. Надо же, как настроением может изменить всего одна встреча. О Славе, сидящем в противоположном углу, он совсем не думает. Ну, или старается делать вид (для самого себя, в первую очередь) что не думает.

***

Карелин всё это время общается с каким-то восторженным начинающим пролетарским поэтом, объявившимся в их обществе за время его отсутствия. Даёт советы, отвечает на совершенно глупые вопросы — поддерживает иллюзию беседы. И все это время неотрывно смотрит в центр помещения. В подвале темно, но темно недостаточно. Слава наблюдает за непринуждённым разговором, за сменой эмоций на Генином лице. Лице человека, который всегда, кажется, изображал из себя рыцаря печального образа, борющегося с системой. Человека, который, кажется, не умел быть искренним, а всегда носил маску отстраненно-сдержанного дружелюбия. Самое удивительное — Слава видит, видит собственными глазами, что Гена, кажется, и прямь счастлив. И это должно быть хорошей новостью: ну радуется он жизни и отлично, но у Славы эта картина вызывает противоречивые эмоции. Он ловит себя на том, что растягивает губы в какой-то грустной ухмылке — и поспешно возвращает лицу невозмутимое выражение. На вполне уместный вопрос собеседника, слушает ли он его, Карелин огрызается — что совсем для него несвойственно — но разговор не завершает. Впрочем, тема все равно быстро себя исчерпывает и Слава встаёт из-за стола под всеобщее оживление. Прощается, устало отвечает на активные рукопожатия — и выходит, не оборачиваясь, громко хлопая дверью. Какое-то время стоит у лестницы, задумчиво вертит в руках дотлевающую сигарету, а после втаптывает её в бетон и поднимается на улицу, чтобы оказаться подальше от весело смеющегося и улыбающегося кому-то другому Геннадия Фарафонова.