Тигр! Тигр!

Сочти все радости из бренной жизни И дни, когда нам лучше бы не жить… И кем ты ни был — на последней тризне Осознаёшь, что лучше бы — не быть. Байрон «Эвтаназия»

      Все раскрашено в красный и золотой. Облупившийся красный, помнящий лучшие времена, когда он мог бы посрамить самый горделивый петушиный гребень. Тронная позолота вылиняла до кукурузной желтизны. Полировка потускнела, потрескалась. Некогда нарядное помещение походило на постаревшую кокетку, по привычке продолжавшую соблазнять. Логан лежал на спине, поворачиваясь на бок, когда ему подносили трубку, и ничего, кроме этого, не делал. Курение опиума оказалось занятием однообразным. — В том-то и дело, — сказал Виктор, когда Логан пожаловался, что ему скучно. — Ложись и расслабься. — Я не знаю, как это делать по команде, — сказал Логан. — Ты не знаешь, как это делать вообще, — парировал Виктор и погрузился в безмолвное созерцание стены, покрытой красными шелковыми обоями. Логану оставалось водить взглядом по комнате. На столике у его низкой лежанки выставили приспособления для ритуала. Пара металлических игл с почерневшими наконечниками для разминания пасты; тонкий пинцет, которым брали шарик опиума из коробочки, сделанной в виде яблока; загадочный предмет с витой ручкой, напоминающий ключ; маленькая кисточка с лакированной черной ручкой. Логан знал, что искусство курения опиума почти утрачено. Курильня, в которой он находился, быть может, была последней во всем Сайгоне. Их закрыли по всему миру, да и мода требовала новых наркотиков, один из которых попробовал Виктор. Но Логану путь вместе с Люси под бриллиантовые небеса был закрыт: там бы его встретили монстры, его трип превратился бы в кошмарный сон, который мог вообще не кончиться. Кто знает, как повлияет психоделик на мозг, в котором мгновенно восстанавливаются клетки? Не запрет ли его в галлюцинациях навсегда? Виктор тоже рисковал с «кислотой», но его азарт был не остановим. Опиум обещал состояние на грани бреда, сна и забытья. Отдых для беспокойного разума. Покой бы ему не повредил, а Виктор пусть любуется морячком Попаем, Микки Маусом и Роном Макдональдом, сервирующим столы в отеле «Плаза» для Белоснежки и ее друзей. Его непробиваемая психика почти гарантировала веселые мультики, которые его развлекут. Логан выбрал в качестве маяка масляную лампу с почти догоревшим фитилем и следил за маленьким мерцающим огоньком. Лежавшую на узорной медной подставке трубку украшала янтарная емкость, от которой пахло так, будто Логан сунул нос в фабричную цистерну, доверху набитую лакрицей. Впрочем, запах, вызревавший в этом доме десятилетиями, пропитывал абсолютно все. Если расплести отгораживающие лежканку тонкие портьеры из тафты, колебавшиеся от малейшего движения воздуха, он мог бы учуять опиум в каждой нити. Поначалу, подчиняясь беспокойству и сумеречной тревоге, он вставал и бродил по затемненной комнате с плотно зашторенными окнами, так же бесцельно, как блуждал сейчас его взгляд. Но постепенно его одолела лень. Может, это был опиум, а может, простая усталость. Дверь бесшумно отворилась и появился усатый китаец, лицо которого словно бы ускользало. Логан никак не мог его запомнить, поэтому бросил стараться, определяя его присутствие по запаху — дешевое дегтярное мыло, дешевый табак, специи и очень крепкий черный чай. Китаец безмолвно принялся выполнять серию действий, которую Логан уже узнавал, наблюдая, как плавится темный комок пасты, превращаясь в тягучую золотистую субстанцию. Немного охладившись, шарик отправился в углубление в янтаре, и человек протянул ему трубку. Несколько глубоких вдохов, и дым осел в легких, зацепив по дороге язык сладким вкусом переспелой сливы и выдержанного бренди, в который превращался у Логана во рту. Вкус был настолько хорош, что с первой же трубки он захотел почувствовать его снова, но в перерывах между курением сладость почему-то оборачивалась острой горечью. Привкус постепенно тускнел, но после новой трубки Логан снова его ощутил. Чтобы смыть его, отпил холодного зеленого чая, но это не помогло: горечь как будто въелась в десна и не вымывалась. — Толку никакого, — пожаловался он. — Седьмая трубка, а я по-прежнему ни черта не чувствую, кроме долбанной хины во рту. Я же сказал, что меня не заберет. Виктор сидел рядом, прислонившись к зеркальной стенке, с неестественной неподвижностью, как на остановленном кадре пленки. В зачехленных глазах, похоже, происходили какие-то события, в зрачках можно было разбить огород и что-нибудь там посеять. Тем страннее прозвучал его совершенно обыденный голос: — Скулящая маленькая сучка. Логан выполз из омута лени и приподнялся на локте: — Это у тебя в башке Бетти Буп пляшет? Виктор словно бы его не услышал. — Опять это ебучее нытье, — добавил он конфиденциальным тоном. — Я знал официанток и проституток, которые меньше жаловались на жизнь. У меня был один в Торонто, его сутенер разбил ему лицо, но он все еще улыбался, когда отсасывал у меня. Потом я пошел и убил его сутенера, я хотел сделать что-нибудь хорошее. Когда люди тебе улыбаются, легче сделать что-нибудь милое. Но он никогда не улыбается. И теперь он никогда не хочет трахаться. Я бы не был так адски голоден все время, если бы он соизволил снимать штаны хотя бы раз в неделю. Он же знает, что со мной делает кровь. Знает и все равно не ебется со мной. Это просто чудо какое-то, что он после тигров завелся. Я уже не был уверен, сработает ли даже это. Иногда мне почти жаль, что я не был единственным сыном. Но я не могу его убить. Просто, блядь, не могу. Самая худшая вещь, которую я сделал в жизни: сказал, что люблю его, что хочу быть с ним, уложил его в постель и доставил ему массу удовольствия. Да, это самое ужасное. Ты знаешь, почему? Сделало меня слабее навсегда. По-прежнему не шевелясь и глядя прямо перед собой, он продолжил, как будто ничего до этого не говорил: — Подожди до десятой трубки. После десятой со мной обычно срабататывает. Логан поднялся выше: — Ты сейчас с кем говорил? — Что? — удивился Виктор. Затопившие радужки зрачки слегка сузились. — Я ни с кем не говорил, кроме тебя. — Да? — протянул Логан. — Ты как меня назвал? — Скулящая маленькая сучка, — покладисто сказал Виктор, полностью включившись в реальность. — Но я вроде и в первый раз не заикался? — Я смотрю, тебе понравилось, как я тебе челюсть ломал. — Логан перекатился к нему по матрасу и поднес к лицу кулак. — Повторить? Виктор посмотрел ему в глаза и радостно улыбнулся.  — Раздевайся. Внезапность предложения сбила Логана с толку, и он опустил кулак. Хотя не так уж ему и хотелось драться. Конечности постепенно наливались истомой. Он изумленно поморгал, но быстро пришел в себя и ответил единственно возможным образом на любезное предложение: — Ты не охуел ли? — Нет, — безмятежно ответил Виктор. — Когда ты начнешь делать, что тебе говорят? Логан отполз обратно на свое место. Не глядя, показал средний палец и уставился в потолок. Горький вкус по-прежнему хлестал его по языку. Виктор внезапно рванулся к нему, не демонстрируя ни малейших признаков одурманенности. Дернул на Логане рубашку. Пуговицы разлетелись во всей стороны и просыпались на пол. — Эй! — Логан схватил его запястья. — У меня запасной нет. — Раздевайся, я сказал! — Приказывать будешь? — Логан ощерился, пытаясь его отпихнуть. — Когда мне перед тобой ноги раздвигать? Виктор прекратил натиск. Неожиданно проговорил спокойным тоном: — Я не за этим. — А за чем? — буркнул Логан, недовольно оглядывая испорченную рубаху. — В «крестики-нолики» хотел на мне поиграть? — Я же сказал, что хочу тебе отсосать. Логан озадаченно поморгал: — Я думал, ты не всерьез. — Всерьез. — С чего вдруг? — Подарок на твой день рожденья. — Разве он у меня?.. — Логан почесал в затылке. — А сегодня какое число? Вот черт… Он совершенно забыл об этом. Числа и месяцы давно потеряли значение. Так вот почему Виктор не сопротивлялся его ударам. Он никогда с ним не дрался в его день рожденья и всегда преподносил какой-нибудь подарок. — Извини, больше ничего не приготовил, — Виктор улыбнулся. — Так хочешь свой подарок или нет? Китаец снова вплыл в комнату и занялся трубкой. Логан вдохнул свежую порцию дыма и почувствовал, что делает это с большей охотой, чем прежде. Других изменений он пока не заметил. То, что пообещал ему брат, пока казалось слишком иллюзорным для восприятия. Они не занимались этим раньше. А Виктор, похоже, и вовсе считал, что подобные упражнения ниже его достоинства и автоматически сделают его «пидором». Видно, передумал. Это было подозрительно, как и любые инициативы его брата. Но волнующе, и Логану хотелось попробовать. Он кивнул. Виктор довольно усмехнулся. — Тогда раздевайся. — Недостаточно штаны расстегнуть? — вяло осведомился Логан, которому не хотелось шевелиться. Виктор притянулся к нему и щелкнул по носу, как в детстве. — Хватит болтать. Я хочу на тебя посмотреть. Мне это доставляет удовольствие. — А если он зайдет? — Не волнуйся, он никому ничего не скажет. Вероятно, так и было. Платили тут не только за опиум, но и за секретность. В этих красно-золотых стенах, должно быть, чего только ни происходило. Когда они только шли по коридору, Логан заметил прошмыгнувшего мальчишку лет двенадцати с размалеванным по-женски лицом. Зрелище ему не понравилось, но он не стал вмешиваться, не понимая даже, что именно может сделать. Не усыновить же, избавив мальца от проститутской работы? — Ладно, — решился он, или опиум постепенно начал решать за него. — Но если он войдет, ты остановишься, понял? — Я могу увлечься. — Ты справишься. — Ты можешь увлечься. — Ты о себе высокого мнения, — фыркнул Логан. — Почему я не удивлен. Он приподнялся и сбросил на пол рубашку, стянул майку и отправил туда же. Пальцы повозились с ремнем, и через какое-то время, которое он все меньше различал, он тяжело опустил голову на подушку, совершенно обнаженный. Виктор разделся до пояса и посмотрел на него со всем своим бесстыдством, с ног до головы. Запах его возбуждения, обычно сильный и густой, растекался, как воск, капающий со свечи. — Ты такой красивый, — пробормотал он. — Теперь я вижу тебя так же, как и тогда. Когда тебе было шестнадцать. — Не такой красивый сейчас? — проворчал Логан. — Я старею, да? — Нет, — засмеялся Виктор. — Мне кажется, ты лет восемьдесят не менялся, а может, и больше. — Задница еще не висит? Виктор наклонился и потерся щекой о бедро Логана. — Задница по-прежнему самая сладкая в мире. — Он провел языком по его коже. — Я собираюсь ее лизать. — Что? — удивился Логан. — Это невероятно глупо, что я не делал этого раньше. — Виктор задумчиво наморщил лоб. — Не могу вспомнить, почему? Почему я не лизал тебя и не отсасывал? Я хотел… — Наверное, ты думал, что это только для педиков. — И это очень странно, — Виктор еще больше нахмурился, приобретя предельно сосредоточенный вид. — Я трахаю парней. Они не так легко ломаются. Забытый клубок змей зашевелился в животе Логана. Может, мне, наконец, стоит прямо сказать ему, что я при этом чувствую. Он отмахивается: это ничего не значит, я люблю только тебя… Если только меня, почему он никогда не сдерживает свои гребаные аппетиты? Виктор вдруг протянул к его лицу руку, но остановился, почти касаясь пальцами его губ. — У тебя клыки, — сказал он. — Почему я раньше не замечал? Ты ведь, как я, верно? Логан провел пальцами по его влажному от пота виску, по заросшей жестким волосом челюсти. Беззлобно усмехнулся: — Ты трипуешь. — Знаю, — промурчал Виктор, поглаживая его шею. — А у тебя клыки. — Их на самом деле нет. — Ты, как я. — Не во всем. Виктор прищурился. Стал больше похожим на себя обычного. — Уверен? — насмешливо проронил он и столкнул их рты в том неосторожном поцелуе, который заканчивался для Логана рассеченной губой и прокушенным языком. Вкус его собственной крови и слюны брата наконец смыл горечь, и Логан жадно поцеловал его, сжав пальцами его виски и затылок. Цепи на их шеях перепутались, и Логан услышал металлический звон, который показался ему очень громким. Виктор слизнул кровь с его губы и снова проник в него языком. Вскоре в поцелуе не было посторонних примесей: ни опиума, ни виски, ни «кислоты», только они, неотличимые друг от друга, они отражали друг друга, как будто действительно превратились в одно существо. Логан понял, что теперь бесконечный поцелуй доставит ему такое же удовольствие, как оргазм. Тело не нуждалось в сексе, достаточно было близости брата, чей запах подавлял опиум, был теплее и слаще. Виктор пах самим сексом, жаркой кровью, потом и всем, чем он был. Желание Логана остановилось и больше не росло. Только чувствовать его рот, твердый наждачный язык и острые клыки, вкус слюны, тепло сильных пальцев, массирующих его плечи, мягко вонзая когти в кожу. — Подожди, подожди. — Справляясь с прерывистым дыханием, он сдержал руку, которая стала гладить его член. — Я хочу… я… Он был сбит с толку. И он хотел новую трубку. — Что? — Виктор потер носом об его висок. — Только это? — Мне уже так хорошо… — Будет лучше. — Клыки скользнули по его щеке, затем сжали завиток уха. — Боишься моих зубов? — Кто бы не боялся? — Не сегодня, детка. Сегодня только приятные вещи. — Я совсем забыл о своем дне рождения. — Я всегда помню. — Да, — Логан обхватил ладонями его лицо и увидел себя в чудовищных зрачках, захмелевшего, как от первой в жизни порции виски. — Да, ты всегда помнишь… Ты меня любишь, да? — Да, — выдохнул Виктор. — Тебя одного на всем свете. — Почему? — спросил Логан. Он никогда прежде не задавал брату этот вопрос, прозвучавший удивительно детски. Никто не спрашивает, почему солнце желтое. Никто, кроме детей. — Почему ты тогда бросился за мной? — спросил Логан. — Я ведь убил твоего отца. Какой бы он ни был, он был твой отец. — Ты знаешь, какой он был отец, — Виктор мрачно усмехнулся. — Ты хорошо сделал, что убил его, я столько раз тебе говорил… Он глубоко вдохнул его запах, проговорил с мечтательной нежностью, что смотрелась дико на нем, будто пещерная темнота вдруг ожила и заговорила голосами всех пещерных существ: — Я полюбил тебя в тот момент, когда ты его убил. Я побежал за тобой, потому что ты так похож на меня, потому что у тебя тоже есть клыки… — Их нет, — покачал головой Логан. — А может, есть… Его тяжелое сердце почувствовало себя лучше, и теперь он чувствовал любовь как отдельное от него живое существо, такое огромное, что его кожа покрывала его, и его движения заставляли его двигаться, шевеля руками, ногами и ненасытным прожорливым ртом. — Еще, — пробормотал он и приоткрыл губы, притягивая к себе брата. — Поцелуй меня… Но Виктор отстранился, странно целеустремленный, заговорил каким-то деловитым тоном: — Пора двигаться дальше. Логан попытался остановить его руками. — Я хочу, чтобы ты был здесь. Виктор толкнул его на лежанку: — Расслабься и повеселись. Слушайся старших. — Ублюдок, — проворчал Логан. — Злобный и холодный? — Точно. — Я знаю тех, кто скажет, что довольно горячий. — Кто этот бедный слепой идиот? — Неприятно тебе напоминать, но сегодня ты с ним познакомился, — безжалостно сказал Виктор. — И ты так приревновал, что сбежал. Логан выбросил вперед ноги и сдавил брата между коленями, заставив упасть на себя. Виктор взревел, но через секунду перестал вырываться. — Удобно, — промурлыкал он, протискивая руки к ягодицам Логана. — Я могу тебя трахнуть… Логан разжал колени и оттолкнул его ступней в грудь. — И не мечтай! Ты мне обещал другое. Их возню прервало явление китайца. Логана не смутило, что посторонний человек видит его наготу. Китаец бесстрастно приступил к выполнению своих обязанностей. Темный шарик расплавился в золото, похолодел, обернулся дымом. Девятую трубку Логан поглотил, словно поцелуй. Виктор тоже сделал несколько затяжек и прижался к его губам, заставляя его вдохнуть лакричный дым из своего рта. Логан вскользь глянул на человека, но тот уже поднялся и повернулся к ним спиной, прямой и ровной, как гладильная доска. От него пахнуло льдом и напряженным безразличием. Сквозь стук крови в ушах он уловил беззвучно уроненное слово, рухнувшее на пол, как самоубийца: — Zuì'è. За ним закрылась дверь. Логан не знал китайского, но каким-то внутренним чутьем догадался. — Ты понял, что он сказал? Виктор смотрел на него: ад в глазах. Когти удлинились, заскребли по красному шелку, оставив безобразные полосы. — Убьем его. Давай убьем всех, — прорычал он. — Джимми, давай вырежем весь гребаный мир. Чтобы никто больше не смотрел на нас с тобой так. — Гребаный психопат, — пробормотал Логан. — И тебе не станет лучше, правда? — Я в порядке. Тебе должно стать лучше. Слова Виктора звучали откуда-то издалека. Вот он, опиумный дурман, постепенно его настигает. Как серебристая рыба в темной воде мелькнула мысль; пропала. В ушах эхом звенело китайское слово. «Грех. Порок. Преступление». Я знаю, да, это не принято. Я знаю, да, грязные звери из зоопарка трахаются со своими. — Ебать мне, что ты скажешь, — пробормотал он немеющими губами. — Всех вас ебать. Вы о нас ничего не знаете… Виктор удивленно на него посмотрел: — С кем ты разговариваешь? Логан нахмурился. Он забыл. Но он вспомнил, что ему обещали удовольствие. Он раздвинул ноги. — Давай. Виктор залез между его разведенных колен. — В первый раз, — сказал он. — Оцени историчность момента. — Оценил, — немного нервно усмехнулся Логан. — Конечно, в рот нельзя кончить? — Почему нет? Логан пожал плечами. — Думал, тебе не понравится. Виктор провел когтем извилистую линию на его животе; краснота мгновенно исчезла. — Детка, это меня заведет. Я хочу тебя попробовать. Я должен был сделать это давным-давно. Логан улыбнулся, не разжимая губ. Не то чтобы ему за сто лет минет не делали. Но его брат этого не делал. А после Виктор и сам такого захочет, и вот это уже будет нечто совершенно новое. Черт побери, подумал Логан, все сильней напрягаясь, может, не надо было… Но язык уже касался его. Он касался везде, грубо и твердо, как наждачная бумага. Шея, соски, сгибы в локтях, живот… Виктор обвил когтистыми пальцами его член и лизнул головку. Наждачная бумага заскользила по нежной коже, по кончикам нервов, зажигая тысячи запалов. Опиум сглаживал края, и все же, и все же… Логан выругался и запрокинул голову. Его «повело» сильнее, чем от наркотика. Сжимая в кулаках шелковые простыни, он почувствовал, как вырастают его когти. Он не мог контролировать себя, как будто снова горел в огне напалма. — Бля, — выдохнул он. — Возьми в рот! Виктор посмотрел на него. — Как хорошо ты пахнешь, — сказал он и прижался ртом к члену почти до корня. Логан взвыл. Со стоном он рухнул в кровать. — Господи, — всхлипнул он, когда Виктор начал сосать. — Это просто… Просто… Его кровь восстала, ища выхода из его вен. Удовольствие захлестнуло, как ночная тьма в джунглях. Уведен в беззвездную тьму, по которой он бродит один… Он прижал пальцы к вискам брата, приподнял и опустил бедра. Ему ответил раздосадованный рык и лязгающий сталью взгляд. Виктор дал понять, что Логан не будет трахать его в рот. Все будет так, как решит его брат. «Расслабься, детка, и повеселись». Звезды в глазах больше не метафора. Они засветились на створках его глаз, отпечатались, как трафареты небытия, выжгли своды его черепа, как раскаленные угли. Он не мог себе этого запретить и сжал голову брата пальцами, не заставляя его менять ритм, лишь хотел к нему ближе прижаться, а может, он ничего не хотел, только чтобы это продолжалось вечно и бесконечно, и чтобы немедленно прекратилось, потому что он больше не может сдерживаться. Он ощущает влажную изнанку рта всем собой, глотает удовольствие всем собой. Он чувствует себя так хорошо, как будто никогда не было войны, как будто ничего не произошло в его жизни, кроме этого восхитительного нового траха. На краю его сознания скользит мысль: Виктор слишком хорошо и умело это делает для первого раза. Он солгал мне, что никогда раньше этого не делал. Он сосал у других? Мальчишкам, которых он сам называет «мясом»? Я не могу в это поверить. Ярость нарастает в жилах, рев поднимается в горле. Но он не может по-настоящему рассердиться: удовольствие слишком велико. Он удерживает Виктора за голову, скрестив когти, и слышит глухой скрежет костей. Ему не разрешено трахать Виктора в рот, но он не может сдержаться: вскидывает бедра вверх и почти достигает горла. Один раз Виктор это ему позволяет. Виктор глубоко и сильно сосет его член, Логан стонет и орошает спермой его горячий рот. Кажется, что все тело тает, становится бескостным и слабым. Некоторое время он не может дышать. Сказать он ничего не успевает — подоспела десятая трубка. Дальше он потерял им счет, но в какой-то момент он очутился в месте, где не бывал раньше. Оно было похоже на старинный особняк. За столом в комнате сидела молодая женщина с рыжими волосами, собранными в тугой узел на затылке. Прическа и очки в тонкой металлической оправе придавали ей вид строгой учительницы. Она возилась с какими-то записями, склонив голову вниз. Ее сосредоточенность отчего-то показалась ему трогательной. Хотелось протянуть руку и погладить ее по щеке, но он не решился, лишь стоял и смотрел, понимая, что может так стоять и смотреть очень долго, даже не видя ее лица. От нее исходил необычный, ни на что не похожий запах: легкие цветочные духи и покой, под которым он чувствовал что-то, что-то… Он не знал, как это определить. Ближайшее, что ему встречалось по ощущениям: шаровая молния. Однажды он столкнулся с этой яркой смертоностной сферой, передвигавшейся по воздуху совершенно беззвучно. Девушка сидела за столом в кабинете, подчеркивая что-то в записях старинным чернильным пером, морщила нос, деловито поправляла очки и была древней стихией, сгустком неустойчивой плазмы, формой для абсолютного хаоса, способной причинить невообразимый вред. Кто-то позвал ее, окликнув у него из-за спины. От неожиданности он вздрогнул. Обернулся и увидел красавчика. Тот был тоже в очках, но темных, из плотного черного стекла, за которым было не разглядеть глаз. Очки были, как из фантастического кино, и сам он был, как из фантастического кино. Небось, девицы проходу ему не дают. Они с девушкой обменялись улыбками, и Логана кольнуло досадой. Что-то она ему слишком тепло улыбается, этому смазливому придурку. Логан не сомневался, что парень — придурок. Логан не сомневался, что при первой возможности свернет ему шею. Она поднялась из-за стола. Что-то сказала. Парень что-то сказал. Логан не слышал их разговора, словно смотрел запись с выключенным звуком. Они его не замечали, должно быть, он был невидимым, хотя сложно было понять: это пространство словно бы не до конца существовало. Наверное, он видел его во сне, где цвета были яркими и фигуры объемными, но ты краем сознания помнишь: это все лишь в твоей голове, этот мир лишь в твоей голове. Его бесплотность вызывала в нем раздражение. Будь он рядом на самом деле, он заставил бы ее на себя посмотреть. На пороге она задержалась, снимая свои очки. Сначала казалось, что она собирается их бросить, но они зависли в воздухе и поплыли к столу. Мягко и плавно опустились среди оставленных документов. Логан изумленно таращился. — Как это возможно? — хотел спросить он, но они уже ушли, а он остался наедине с ощущением чуда. Сквозь высокое окно падал летний свет, но у этой реальности были картонные стены, и они покосились. Наступила большая пустота. Его губ что-то коснулось, в гортань потекла горечь и теплота. Он принялся их жадно глотать, как младенец — материнское молоко. Он все еще чувствовал свое тело. С ним возятся, точно с куклой, играют. Точечные уколы, легкие укусы, царапины. Жесткий язык, который дразнит его, потом вдруг — звонкий шлепок. Жаркое кольцо рта падает на его член, и он кричит от удовольствия боли или наоборот, он перестал различать. Это повторяется и повторяется, с тяжестью внизу живота, со сладким ознобом, сбегающим вдоль хребта, но он не может кончить. Это почти пытка. — Я люблю тебя, детка, — промурчал голос, облизывая его липкую грязную кожу. — Так сильно люблю тебя… Это никуда не годится, но ничего не могу, блядь, поделать. Вот каким сентиментальным ты меня делаешь, маленький неблагодарный ублюдок. Рядом с ним кто-то был. У него был теплый и сладкий смех, теплый и сладкий запах. Он ввинтил в его шею железный шип, пронзил артерию и лакал его кровь. — И ты верно сказал, — он шептал. — Это правда… Я тебя выебу мертвым, как ты ебал меня мертвым в Корее. Я это сделаю, даже если ты не вернешься. Я буду лизать тебя и пожирать тебя. А потом буду выть. В этом вся разница, Джимми… Снова губы коснулись чего-то гладкого. Он сосал горечь и сосал теплоту, черное маковое молоко лилось в его горло. Из его пор сочилось блаженство. Он исчезал. Большая пустота переполняла его. Когда он воскрес, и у него появились ступни, он пошел вперед, топча маковые лепестки на длинном поле. Цветы темнели, становясь черными, становясь золотыми. Жесткий наждачный язык провел по головке, высекая искорки боли и наслаждения. Логан застонал. Тяжесть в паху стала почти невыносимой, потом снова рассеялась, растворясь в каждой клетке тела. Запах яркий и смертоносный, словно напалм, обжигал его, оплавлял кожу. Листья огня расцветали вокруг. Он сгорит в них. Он исчезнет, но снова вернется. Может быть, Бог меня к себе не пускает, думал он. В этом все дело. Но ведь нас и сатана к себе не берет, думал он. Что же с нами не так, ты не знаешь? Маковое поле исчезло, теперь вокруг пустая земля, заваленная мертвецами; одни свежие, другие тронуты разложением, от третьих остались сухие скелеты, матово-тусклые и давно лишенные запаха. Виктор сидит на троне из черепов и костей. Кровь во рту, ад — в глазах. — С нами все хорошо, — говорит ему брат. — Я все жду, когда ты поймешь. — Я все жду, — он вздыхает, — когда ты прекратишь себя мучить. Они остались одни. Наверное, случилась какая-то катастрофа. Логан озирается, но не видит радиоактивных развалин, мертвых пустошей, светящихся ионизированным веществом, видит лишь древний лес до горизонта, замшелые вековые дубы, сизый мох и седые еловые шапки. Время стынет между корявыми стволами, оно здесь не переходит на рысь, оно, кажется, неподвижно. Где-то в глубине чащобы бредет матерый лось, мягко ступает на бархатных копытцах олень. С ветки над его головой свисает пышный беличий хвост, а в пруду, занавешенном ивовыми косами, мерцает жемчужная чешуя рыб. Здесь есть добыча, здесь есть они, и здесь нет никого. Простор неба, на котором холодно шепчутся звезды. Немая луна. Наш с тобой рай и наш с тобой ад — одно и то же место. Под босыми ступнями дышит рыхлая, удобренная плотью земля. С нами все хорошо. Логан поднимает глаза, и на него рушится ночь в серебре лунного марева.