Завтра будет потом

Персиваль Грейвз

Понимающая горничная принесла блюдо с фруктами — яблоки и виноград. Ещё был хлеб и сыр. Я предпочёл бы, конечно, что-нибудь из восточной кухни, но когда голоден, радуешься и яблокам. После обеда я выглянул в коридор. Такое чувство, будто кроме меня, Геллерта и горничной в доме больше не было ни души. Ах да, ещё охрана… А Геллерт, между тем, возвращаться не спешил. Я вздохнул. Подниматься снова на третий этаж мне не хотелось. Я вышел в холл, но и там наткнулся на секьюрити, который при виде меня ненавязчиво встал перед дверьми, ведущими на улицу. Стало быть, из дома не выйти. Какой всё же любопытный дом-крепость. Он может быть и домом-тюрьмой… и, вероятно, был именно таким для Геллерта. Как странно, что Криденс — из этой же семьи. Пусть и воспитывался совсем в другом месте… Я вернулся обратно. Через столовую вышел в другое помещение — это была библиотека. Поглядел на корешки книг, прикоснулся к ним рукой — и ощутил, что не так давно их касался и Криденс. Мне захотелось задержаться: здесь присутствовал его дух. Чёрт возьми, Персиваль, о чём ты думаешь! Какой «дух», если он сам во плоти где-то в этом доме! Чувство вынужденного бездействия заставило меня скрипнуть зубами. Я опустился в кресло. Библиотека при всей её мрачности была, всё же, лучше комнаты Геллерта. Высокие окна выходили в сад. Розовые кусты, покрытые распустившимися цветами, стояли, не шелохнувшись. Чтобы хоть немного отвлечься, я взял книгу, лежащую на столике рядом с креслом, и принялся её листать, едва замечая текст, погружённый в собственные мысли. Спустя некоторое время скрипнула дверь, раздались шаги, и в кресло рядом свалился Геллерт. Я поднял голову и собрался, было, что-то сказать, но он опередил меня. — Не смотри на меня так, дорогой. Я немного пьян, вот и всё. — Никогда не видел тебя пьяным. — Только перебравшим «магии», да? — Да. — Ну, тебе повезло. А что ты тут делаешь, Перси? — Мне запрещено здесь находиться? О’кей, я уйду… но только не в твою комнату… — Да я просто так спрашиваю. Ничего тебе не запрещено. Ты же мой спутник. Моя любооооовь, — опасно перегнулся Геллерт через подлокотник. И невесело рассмеялся. — Нам придётся как-то убить время до вечера. Тут нет ни пинбола, ни кикера… мы могли бы послушать музыку… потанцевать, быть может… но, боюсь, тебе придётся не по вкусу коллекция моего брата… он большой поклонник Людвига ван… танцевать под девятую симфонию… нет, это вряд ли… Перси, я бы хотел танцевать с тобой танго… танго — это танец двух мужчин изначально… как раз для нас, ммм, ты не находишь? Или ты предпочитаешь рил? Джигу? Перси, ты танцевал джигу с мистером Охотником, как его… Дарой? — Геллерт, наконец, прервал словесный поток и выжидающе посмотрел на меня. — Нет, — просто сказал я. — Что «нет»? Не танцевал? Не джигу? Его зовут не Дара, а Мёрфи?.. — Геллерт… — Ты не можешь сформулировать свой ответ, а уже собираешься меня обвинять, я вижу это по твоим глазам, мистер лайф-коуч… где мои сигареты… — он похлопал себя по карманам, наконец, нашёл пачку, неловко встал и направился к окну. Загрохотали отодвигаемые рамы. Я подошёл к нему. Геллерт курил, выпуская дым через ноздри, стряхивая пепел через дюймовую щель приоткрытого окна. — Вот такая система. Больше не сдвигается, хоть что делай… — его пальцы дрожали. — Геллерт… — я обнял его. Сам не знаю, почему. — Вау. Перси, ты такой внезапный…  Это оказалось так легко: обнимать Геллерта. — Я не внезапный… просто ты нервничаешь… я нервничаю тоже… — Хочешь меня успокоить? Тогда обними крепче, — он в несколько быстрых затяжек расправился с сигаретой и выкинул окурок, как и прежде, прямо в окно. Извернувшись, оказался ко мне лицом. От Геллерта пахло ментолом, ментол перебивал даже запах вина. — По-моему, я всё же понимаю, что ты чувствуешь сейчас, Геллерт… не бойся… — Ты понимаешь, — он горько усмехнулся. — Ты правильно считал мои чувства, но понятия не имеешь о причине… — Геллерт дышал мне в левое ухо, прижимаясь, щека к щеке. — Перси… ты не находишь, что проще всего было бы скоротать время за жарким сексом… ты и я… забыть обо всём… — Есть миллион других мест, больше подходящих, чем это… — Ооо, так ты не против?! — руки Геллерта гладили мою спину. — Геллерт… мест… и занятий… — пожалуй, мы и правда обнимались слишком… крепко… страстно... — Думай обо мне, любимый, — выдохнул Геллерт, прикусывая мочку уха, скользя языком по серебряному колечку, которое я носил там с двадцати лет. Я тихо застонал. И тут же раздался резкий, напоминающий карканье вороны, голос: — Какое зрелище! Мой брат, который должен был умереть ещё в начале семидесятых… и его пылкий любовник… — голос прервался кашлем. Я вздрогнул. Геллерт, не обращая на это никакого внимания, запустил обе руки в задние карманы моих джинсов. — Ч-чёрт… Геллерт… — прошипел я, пытаясь отстраниться. Но он только прижался ко мне крепче, пах к паху; я почувствовал, что ещё немного, и моё тело прекратит меня слушаться, я и так уже едва сдерживался… а Геллерт — Геллерт не сдерживался вовсе, целуя меня в шею, в челюсть, подбираясь к губам. — Геллерт! — словно разорвали пачку старых писем; я не мог бы сказать точно, негодует Виктор или забавляется. — Прекрати немедленно! Я с тобой разговариваю! Прояви почтение! Геллерт в последний раз нежно поцеловал меня в губы; отстранился, отпустил, задумчиво глядя мне в глаза; и только потом как бы нехотя повернулся к брату. Я не знал, куда деть себя. Мы так и стояли возле окна; я оперся о подоконник, пригладил волосы. — Виктор, — Геллерт едва склонил голову в приветствии. — Мой царственный брат… мой титулованный родственник… моя родная кровь, мой повелитель, мой… впрочем, что это я. Перси, знакомься. Виктор, это Персиваль. Моя вторая половинка. Персиваль, это Виктор, мой замечательный брат. Единственный брат, надо сказать. — Прекрати паясничать, — фыркнул Виктор. И всё-таки, мне показалось, что ему польстило обращение Геллерта. Внешне они были похожи — та же кость, те же глаза, правда, у Виктора — чёрные. Только выглядел он куда хуже. Намного хуже. Я чувствовал дух близкой смерти, её запах… Виктор пронзил меня взглядом. На мгновение его глаза вспыхнули, как угли. Он криво улыбнулся. — Жаль, конечно, что пришлось вас так грубо прервать… Но, понимаете ли, Персиваль… я не видел своего брата, родного брата… уже очень много лет. А он при первой же встрече предпочитает мне своего любовника… или как это теперь называется? Партнёру? Кроме того… вы ведь его… психолог? Нарколог? Вытаскиваете Геллерта из очередной ямы. Я это вижу… Не обольщайтесь. Он сорвётся снова. Я взглянул на Геллерта. Тот стоял, улыбаясь, но улыбка выглядела застывшей. — Я всегда обожал твою прозорливость относительно моей персоны, Виктор… ты когда-то предсказывал мою смерть… много раз предсказывал… и что же? Я до сих пор жив. Виктор передразнил: — Жив. Ты полутруп, Геллерт. Я вижу это по твоим глазам… вернее, глазу. Где ты оставил свой левый? На что променял? Вряд ли это была жертва за приобретение Знания… ты выторговал лишние пять лет жизни. Что ты будешь делать потом? Отдашь и правый глаз тоже? А, может, левую руку? Виктор, видимо, судил по себе. То, что он подобным образом поступал сам, явно было его слепым пятном. Впрочем, я никогда не интересовался судьбой левого глаза Геллерта. Возможно, старший брат был прав. Виктор снова обратился ко мне: — Я просто хочу вас предостеречь, Персиваль. Геллерт даёт слово — и забирает его обратно. Он неисправимый лжец. Представляю, каким монстром он мог меня изобразить… рассказывал вам о своём трудном детстве… иначе бы ему не удалось вас затащить сюда. Нет, Персиваль, Геллерту явно что-то от вас нужно. И он будет цепляться за вас, он будет сидеть на вашей шее, пока не получит своё сполна… а потом помашет рукой и положит цветы на вашу могилу. Это было странное ощущение: я понимал, что Виктор прав — и, в то же время, я чувствовал, что он безумен. Безумен до мозга костей. Какая-то часть меня с готовностью внимала его словам; другая — твердила: «Всё относительно. Верь Геллерту». Верь Геллерту. Верь человеку, которому нельзя верить… Геллерт положил руку мне на плечо и сжал пальцы. Я автоматически накрыл его ладонь своей. Виктор, зорко следивший за нами, неприятно усмехнулся: — Что ж, я вижу, мои слова не достигли цели… и вы ещё об этом пожалеете, Персиваль. Однако… я, разумеется, рад, что вы здесь. Оба. Думал, Геллерт будет один. Но так даже лучше. Так больше шансов… — он что-то ещё неразборчиво пробормотал себе под нос, потом встрепенулся и продолжил уже другим тоном: — Ну-с, располагайтесь… Геллерт… это твой дом… Персиваль, считайте, что это и ваш дом тоже… я, к сожалению, не смогу почтить вас своим присутствием за ужином… сами понимаете — не то состояние… пока… а потом… я думаю… мы все соберёмся и… завершим некоторые семейные дела… так, Геллерт? — Да. Обязательно завершим, Виктор. Для этого я и здесь, — Геллерт хищно улыбнулся и облизнул губы. Кажется, Виктора этот ответ удовлетворил. Он бросил на младшего брата внимательный взгляд, кивнул, и позвонил в колокольчик. Сиделка в белом халате вывезла его кресло из комнаты. — А ведь явился он сюда сам, без помощи… выделывается… — зло прошептал Геллерт. Я убрал свою руку, снова оперся о подоконник, устало прикрыл глаза. — Надеюсь, свою роль я сыграл достойно. — Более чем достойно, любимый. Этот твой жест был таким драматическим… — Геллерт совсем рядом звякнул чем-то стеклянным, сглотнул. Я открыл глаза. — Мда. А уж что ты вытворял до этого… — Разве тебе не понравилось? — притворно удивился Геллерт. Я поймал его взгляд — лукавые искорки мелькали на дне радужки цвета луны. — Знаешь, Геллерт, это было хорошо. Да, не перебивай… как поддержка… мы оба на нервах, что может быть лучше «объятизма»? — Лучше… чего? — «Объятизм». Объятия. Ты обнимаешь меня, я тебя. Теория одного нашего общего с Криденсом знакомого… — Ну и знакомые у вас… — Знаю. Один ты чего стоишь… — Но тебе понравилось? — утвердительно уже сказал Геллерт. — Значит, можно повторить? — и повис на мне. — Геллерт… — я попытался высвободиться. — Да чёрт возьми… который час? — Начало четвёртого, я думаю… — А сколько нам ещё ждать? Потому что у тебя есть план, я знаю. Ты хотел предложить себя вместо Криденса и сделаешь это после ужина?.. — Ммммм…. не уверен… — Что?! — Не уверен, что план сработает. Тебе не показалось, что Виктор не особо мне рад? — Геллерт. Отпусти меня. Нам нужно поговорить… — Мы в этом доме можем только так разговаривать, разве ты не понял ещё? Сладко шептать слова любви и обожания друг другу на ушко… — Это блеф… — Но ведь ты же сказал, что тебе нравится… — Я сказал «хорошо»… — Перси, не будь занудой… — Геллерт, прекрати изображать из себя… — Ну? Кого?.. — …я не знаю уже… я просто хочу что-то сделать… ради Криденса… Геллерт слегка отстранился. — Ради него ты можешь сейчас только максимально хорошо провести время. — «Максимально хорошо»?! Это ты о своём методе?.. — А ты бы предпочёл медитацию, да? — Вообще-то да. — А кто говорил по телевизору про «правильный секс»? — Геллерт! — я уже не находил слов. Потом мы целовались. Долго. Я не знаю, сколько именно. Но долго, правда. Это было — как есть землянику, когда внизу пропасть, а наверху — тигры. И я ел землянику. Геллерт — тоже. Телесная память — удивительная вещь; поцелуи Геллерта я прекрасно помнил со времён «Фермы». Его манеру слегка прикусывать нижнюю губу. Его язык, скользящий, словно змейка. Внутри всё у меня было напряжено до предела, мне казалось, что я под электричеством. Искры вспыхивали и гасли на периферии зрения. — Да что же это… — Шшшш…. всё правильно, Перси… а теперь поднимемся наверх… хотя я бы с радостью осквернил актом однополой любви это хранилище бесполезной мудрости… — Когда ты успеваешь… — Ни слова больше, любимый… Маленький рассудительный Персиваль внутри моей головы, который ещё боролся с нахлынувшей волной света, призывал к трезвости, кричал «опомнись!» и всячески пытался привлечь к себе внимание. Всё остальное быстро заполнялось мерцающим хаосом, и хаос внезапно стал ощущаться единственно правильным методом: никакого контроля; никакого расчёта; не на что опереться… я увидел Геллерта, я увидел, что внутри у него — маленькое солнце… и я знал, что от того, насколько ярко оно горит, зависит не только его жизнь — это было важное звено в цепи связей и событий, в цепи, частями которой были и я, и Криденс, и Виктор… я позволил увлечь себя, как увлекает щепку волна. Мы бегом кинулись вон из библиотеки, как два мартовских кота; добрались лишь до второго этажа, вломились в комнату, обитую тёмно-синим шёлком, и упали на постель. Так что время прошло именно так, как и предлагал Геллерт изначально: в жарком сексе. И не могу сказать, что я об этом пожалел.

Криденс

Это было странно — ощущение от вина. Криденс никогда не пьянел — за исключением рокового субботнего вечера — но то, что происходило с ним сейчас, не было похоже на помутнение пару дней назад. Наоборот, чувства, как будто, обострились. В глазах замелькали светящиеся бабочки; Криденс зажмурился. Бабочки никуда не делись. Он снова открыл глаза. Света становилось всё больше, и вот он уже прекрасно видит каждую трещину в стене, каждый катышек грязи на полу; суетливо пробежавшая крыса оставила после себя длинный световой хвост — словно комета. Криденс улыбнулся. Непередаваемое чувство лёгкости. Неужели это и есть действие алкоголя? Но пьяницы никогда не казались ему связанными со светом… нет, это было не просто вино… это… неужели Геллерт дал ему… неужели это — «магия»?.. Криденс тряхнул головой. Стены рассыпались алмазными осколками. Время растягивалось и сжималось. Вселенная дышала вместе с ним. «Так вот что это такое… вот оно как…» Криденс знал, что любое чувство, любая мысль способны сейчас вырасти в размерах с… земной шар, может быть? в воздухе плыли пересечения лучей — часть огромной вселенской сети. Криденс снова закрыл глаза. Боль в руках, так долго уже заключённых в наручники, его больше не беспокоила. Улыбаясь, он лёг прямо на пол — этот пол ощущался сейчас шёлком и атласом. А потом он оказался вместе с Персивалем, и его захлестнула волна любви. Он словно видел всё изнутри, чужими — нет, уже не чужими, уже своими собственными — глазами: они были вместе. Криденс знал, что Персиваль тоже ощущает эту связь, и осознание наполняло его ещё большим счастьем. Чувствовал Криденс и Геллерта… и никогда прежде бы он не подумал, что это может быть настолько… естественно. Звёзды неслись мимо, сливаясь в единый световой поток; проходили столетия, тысячелетия, эоны… А потом камни снова стали камнями. Но сила, что была скована, уже обрела свою свободу. И ошейник, издав странное шипение, отошёл от кожи. Криденс, слегка улыбаясь, изловчился поддеть его краешком ногтя — теперь эта бесполезная полоска тонкой ткани держалась на честном слове. Ну, пусть пока остаётся. Криденс сел. Металл наручников выглядел поделкой из фольги. Криденс ухмыльнулся. Так вот что ты задумал, Геллерт. Вот, чего ты хочешь.

Геллерт и Персиваль

— Теперь ты, по крайней мере, не будешь отрицать, что что-то было… Геллерт ничего не ответил. — Который час? — сделал ещё одну попытку завести разговор Персиваль. На этот раз удалось. — Около шести, — Геллерт нашарил на полу джинсы и вынул изрядно помятую пачку сигарет и зажигалку. Закурил, выпуская дым в потолок. — Ты был неплох, Персиваль. Совсем неплох. Жаль только, от тебя этого можно добиться лишь под веществом… — Что? — Не делай вид, будто не понимаешь. Это была «магия». Старая добрая «магия». Та, что делает тебя Господом Богом на некоторое время, а потом возвращает в человеческое тело… ты почувствовал его? — Кого? — Криденса, конечно, Персиваль! Где твоя всеосведомлённость! — Я ощущал, что он рядом… что он со мной… — С нами, Перси. С нами. Потому что он не только твой теперь. Никогда не был только твоим. На этот раз уже Персиваль не стал ничего отвечать: задумался, перебирая пережитые ощущения. — Жаль только, — продолжал Геллерт, скучающе глядя вверх, — что тебе придётся всё-таки выбрать, с кем остаться… потому что двое таких, как мы — это уже чересчур… для тебя… — Если ты собираешься придерживаться своего плана, мне не придётся выбирать, — осторожно произнёс Персиваль. Геллерт резко обернулся. Пепел слетел на чернильно-синюю простыню. — Какого плана? — Ты… эээ… собирался предложить себя в обмен на Криденса?.. Геллерт смерил Персиваля холодным взглядом. — А если я передумал? — Что?! Улыбка, острая, как нож, пробежала по губам. Геллерт молча встал, натянул джинсы, накинул куртку на голое тело. — Геллерт?! — Что такое, Перси? Неужели я не могу поменять своё решение?.. Как верно сказал мой братец — я даю слово, и я же беру его обратно. Ты нравишься мне, Перси, нет, даже больше, чем нравишься… ты нужен мне. А я — тебе, хоть ты и не признаешь этого пока… а Криденс… ну, если он действительно хоть на что-то способен… вероятно, он что-нибудь сделает… неужели ты думаешь, что ему нужна моя помощь? что он примет мою помощь? Признаюсь: я разговаривал с ним… — Геллерт! — О, Перси, не горячись. Сперва оденься хоть, а то я снова не выдержу… так вот… я разговаривал… вернее, пытался с ним поговорить. И, знаешь, что? Он меня оттолкнул. Не захотел слушать, — Геллерт упивался эффектом, которые производили его слова на Персиваля. Тот стоял перед ним, в одних джинсах, тяжело дыша, и, кажется, готов был снова ударить. — Хочешь украсить меня ещё одним синяком? Не поможет, любимый… Персиваль сжал пальцы в кулак. — Вот что, Перси, — Геллерт прильнул к нему — ещё раз насладиться вкусом колдовской татуировки. Персиваль был напряжён, словно пружина. — Вот что, любовь моя… я не отпущу тебя… я никому тебя не отдам… знай это… и я ни с кем не собираюсь тебя делить… Виктор прав… я получу своё сполна…  — он нежно провёл пальцами по скуле Персиваля, отметив, как у того непроизвольно дёрнулся нерв в уголке глаза, легко поцеловал в губы и направился к дверям. Персиваль продолжал стоять, словно окаменев. Но в нём кипел гнев. — Можешь медитировать, сколько угодно, дорогой… это вряд ли поможет… Дверь хлопнула, приводя Персиваля в чувство. Он в два шага оказался у стены, обитой синим шёлком, и разрядил всё своё чувство, ударив по ней изо всех сил кулаком. Следующие два часа Персиваль посвятил тому, чтобы прекратить нервничать. Всё это оказалось одной гигантской ловушкой. Криденс был сыром в мышеловке… Ударил колокол. Персиваль, вдохнув и выдохнув несколько раз, направился вниз. Что ж. Скоро всё решится. Но он пока не сдался. Правая рука болела. Снова эта же чопорная столовая. Снова они с Геллертом сидят друг напротив друга. Снова Геллерт пьёт вино — бокал за бокалом… Персивалю кусок в горло не лез. Хотя на этот раз была рыба…

Дара Диксон

Дара осторожно перемещался, осматриваясь, вокруг дома. Главная входная дверь выглядела неприступно, но, может быть, хоть где-то будет лазейка… Его острый слух уловил скрежет рам. Дара вгляделся: так и есть, большое окно на первом этаже. В щели мелькнули пальцы, сжимавшие сигарету, пепел несколько раз успел упасть. Запах ментола. Геллерт Гриндевальд? Если здесь ещё кто-нибудь не курит такие же… (Временами Дара поражался тому, как он умудряется запоминать все эти детали. Временами — считал, что нет ничего естественней. Для Охотника.) Он потихоньку подбирался всё ближе и ближе. Вот уже слышны голоса. Что говорят — не разобрать, какой-то нежный шёпот… Ну и отношения у вас всё-таки… Затем — Геллерт Гриндевальд повысил голос, представляя Персиваля как «свою половинку» брату. Эта слежка была самой странной в жизни Дары. Ему хотелось куда-нибудь скрыться, зажать уши, поскольку, когда брат оставил Персиваля наедине с Геллертом, они снова начали шептаться. Дара закрыл глаза. Справа, из-за окна, поднялась волна чего-то неописуемо-прекрасного, серебристые частички чужих душ, позаимствованных, отдавали свою любовь… Персивалю и Геллерту?! Дара стиснул зубы. Кто-то брякнул локтем прямо в стекло, стекло задребезжало, этот звук немного отрезвил. Кто-то застонал, довольно громко. Да уж. И как они собираются вызволять Криденса? Силой любви, что ли? «Занимайтесь любовью, а не войной»? Дара не собирался пока прощаться с оружием. Он осторожно заглянул в окно. Персиваль прижимал Геллерта к подоконнику, страстно целуя, одна его рука уже была под футболкой. Тьфу-ты, Дара сплюнул. Этого крокодила-то… нет, Геллерт определённо был не его тип. Вообще Дара бы не сказал, что какой-нибудь мужчина был его типом: он предпочитал женщин. Хотя тогда, с Персивалем… что-что, а целоваться он умеет... Дара вздохнул. Словно услышав это, оба мужчины оторвались от подоконника и кинулись прочь. Буквально. Бегом. А окно так и осталось открытым на дюйм. Некоторое время Дара выжидал. Приглядывался, прислушивался, отслеживал внутренние ощущения. Потом встал и потянул раму на себя. Не так уж туго она пошла, кстати. Дара проник внутрь. И первым же делом наткнулся на симпатичную женщину в форме горничной. Та замерла, словно окаменев, приоткрыв рот и не издавая ни звука. Дара прижал палец к губам и помотал головой. А женщина неожиданно улыбнулась, подошла к окну и аккуратно закрыла его. Затем деловито подошла к столику возле кресла, взяла лист бумаги и чернильную ручку и, что-то нацарапав, протянула записку Даре. «НАКОНЕЦ-ТО!» — прочёл он. Дара улыбнулся тоже. — Я пришёл убить хозяина этого дома, — сказал он ей. Горничная, считывающая движения его губ, кивнула, взяла второй листок и написала ответ: «СЛАВА БОГУ»

Персиваль Грейвз

Это было ужасно — ощущать падение. А я падал. С ускорением 9,8 метров в секунду. Все мои честолюбивые планы, всё то, что казалось таким незыблемым ещё пару часов назад — всё катилось под гору. «Лайф-коуч». «Гуру». «Мастер медитаций». Что ещё? Все эти определения оказались ложью. Сейчас я был просто очень злым мужчиной. Чувствовавшим, что его поимели. (Хотя, технически, это было не так.) Я позволил себе пойти на поводу у Геллерта. Я негодовал. Я чувствовал, что вот-вот не выдержу. Я никак не мог себя успокоить: в моей крови пока что циркулировала «магия». Все цвета казались слишком кричащими, свет — слишком ярким. Что за вариацию наркотика Геллерт применил на этот раз? Ну, во-первых, с эффектом афродизиака… во-вторых, он, после первого бурного эмоционального подъёма, вызвал у меня резкий откат: мне буквально казалось, что земля уходит из-под ног… мне было очень плохо, я понимал, что это всё — «магия», и я ничего не мог поделать, потому что мне было плохо. Интересно, Геллерт тоже ощущает подобное… каждый раз? — мысль мелькнула и исчезла, поглощённая багровой тьмой поднимающегося гнева. Следующие два часа мало изменили ситуацию. Звук ударившего колокола воспринимался, как набат. Что за глупость… я даже не мог как следует перевести дыхание: всё во мне кипело. Здравый смысл отказывал. Вернее, я сомневался, что он у меня вообще когда-либо существовал… Геллерт сидел напротив меня как ни в чём ни бывало. Мне хотелось ударить его снова. Хотелось… заставить его кричать. Не знаю, от чего — от боли или от экстаза. Я не мог додумать мысль: само это лицо раздражало. Увидеть, как по бледной коже расползается синяк. Увидеть, как из этого точёного носа вытекает струйка крови... Геллерт пил красное вино, его губы стали вызывающе яркими. Я схватился за голову, опустил взгляд. «Это всё магия» — твердил я себе. Я понимал — и не понимал, что происходит. Я видел себя со стороны — я не осознавал себя — я чувствовал то, что творится внутри — и не мог найти связь с внешним. А Геллерт продолжал пить вино. Потом он лениво поднялся. — Думаю, у Виктора уже всё готово… ты идёшь? — А разве… — слова давались мне с трудом, как будто кто-то перехватил горло. — Я приглашён? — Конечно, — никакого расположения, никакой заинтересованности. Голос Геллерта звучал плоско и скучно. Он едва только не зевал. — Хор-рошо… — мне понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с духом. Я встал. Смотреть на Геллерта не хотелось: боялся, что не удержусь и всё-таки ударю… Геллерт плавно подошёл ко мне, попытался взять за руку — я отскочил от него, как от змеи. Он холодно рассмеялся. — Перси, ты всё ещё значишься в моих любовниках. Иначе тебе туда не пройти, как со мной вместе. Я метнул на него гневный взгляд. — Это всё «магия», да? — Ммм… думаю, не только… Мне пришлось взять его за руку. Мы прошли по коридору, спустились по лестнице в подвальное помещение. Миновали нескольких охранников. Перед одной из дверей Геллерт остановился. Со скучающим вздохом достал небольшой кинжал, уколол себе палец, капнул каплю крови на порог, другую слизнул и передал мне с поцелуем. — Я об этом не просил… — пробормотал я. — Это твой пропуск, любимый. Здесь может находиться только семья. Иначе никак… Виктор ждал, сидя в своем кресле в темной, мрачной комнате, стены которой плотным кольцом охватывали тебя, стоило только ступить в нее, сжимали в тисках разум. Борись, Персиваль… Странно, но тот хаос, что творился в моей голове, та злость — они помогали противостоять этой тьме, что царила тут, рассеянная по углам. Словно только и ждала момента воплотиться здесь, в этом мире. И в этом подвале. Как будто — больше негде… Виктор приподнял бровь, увидев меня. — Геллерт, это ещё что?! — Ты, дорогой братец, сказал днём «мы все соберёмся». Все — это значит и мой Перси тоже, — кажется, Геллерта я сейчас ненавидел. Меня передернуло, когда он назвал меня «своим». Как же мерзко, всё это мерзко… — Посвящаешь его в тёмную магию, да? Вид у него довольно мрачный… — Виктор фыркнул, как будто треснуло полено в камине: неожиданно, отрывисто. — Вам, Персиваль, возможно, не понравится то, что вы увидите… моё дело — предупредить… вы можете стать свидетелем таких сцен… — О, Виктор, как это мило — предупредить Перси о грядущем жертвоприношении милого юноши, — перебил его Геллерт. — Но, уверяю тебя, он в подобных делах не новичок. Он всегда готов пожертвовать одними людьми, чтобы спасти других! Да и вообще — пожертвовать кем-то. Правда, Перси? — Неужели? — с сомнением посмотрел на меня Виктор. Вот значит как, Геллерт. Столько горечи в тебе… Так задело то, что ты сам мне предложил когда-то? А что скажешь про меня? Солги. Ври дальше. У тебя это так прекрасно выходит… — Убийство семьи вампиров пять лет назад в Санта-Карле… это его рук дело. Он натравил на них луизианского келпи… которого до этого сам поймал… голыми руками… на приманку из… — Геллерт! — не выдержал я. Как же сложно держать себя в руках… Виктор расхохотался. И сейчас я уже не мог решить, кого же ненавидел больше: Виктора — или Геллерта? — Я вижу, вы оба любите пошутить, мальчики. Что ж. В любом случае, — тут вид у него стал крайне хищным и опасным, — я прослежу, чтобы ни единый слух не покинул этого помещения… ни единый, Геллерт, Персиваль… иначе… — Смерть будет скорой и ужасной, мы в курсе. А если мы умрем быстро, то ты призовешь наши души, и страдать они будут вечно, — снова перебил его Геллерт. И фыркнул: — Старая песня. Давай уже начнём. Я хочу увидеть кровь…— правый глаз его полыхнул кровожадным огнём. — Я… хочу… увидеть, наконец… эту кровь… — Брат, ты меня… поражаешь… — Виктор откинулся на спинку своего кресла. — И всё-таки мне бы хотелось принять меры безопасности. Геллерт? — Виктор? — Обезопась Персиваля. — Его — от нас, или нас — от него? А впрочем, какая разница! — и, прежде чем я успел что-либо сделать, Геллерт вонзил мне в шею короткий острый шип… По телу растеклось онемение, звуки приглушились. Я словно погрузился в особый вариант сонного паралича, продолжая стоять, как был, неспособный шевельнуть ни единым мускулом. А Геллерт, приблизив свое лицо к моему, криво и безумно улыбнулся… — Вот и пригодились розы. Особенно эти, чёрные. — Браво, Геллерт! — Виктор даже захлопал в ладоши от восторга. — Браво, брат! Это было красиво… Ты не забыл о свойствах наших фамильных роз. Их следовало бы изобразить на нашем родовом гербе. Теперь твой Персиваль сможет наблюдать… а вот помешать — не сможет! Это весьма и весьма поучительно. Итак… как я вижу, ты готов мне помочь? — Разумеется. Видишь ли, Виктор… сперва я подумал, что ты, чего доброго, захочешь пустить меня на сырьё… но когда я понял, что это будет по сути незнакомый мне человек — пусть даже и родственник — это как-то здорово меня… обрадовало. — Этот родственник — мой сын и твой племянник, — сухо сказал Виктор. — И у меня не было в планах его убивать. Это не убийство. Это — жертва… — Жертва. Значит, жертва. Так где же он? Виктор улыбнулся. — Геллерт. Ты лжец, но лжец плохой. Я знаю, что сегодня ты уже успел поговорить с Криденсом. Не делай вид, что это не так. Геллерт покаянно опустил голову. — Мне хотелось на него посмотреть. Кроме того, сознаюсь, я дал ему вина. — Вино… это по правилам. Всё верно. Значит… ты его сюда и приведёшь, дорогой брат. — Как скажешь, Виктор, как скажешь. Видишь, какой я покорный… И Геллерт уже собрался, было, выйти, оставив меня, недвижимого, беспомощного один на один со своим братом, как тот окликнул его. — Геллерт… Если ты думаешь, что твой спектакль удался, то ты ошибаешься. Неужели ты считаешь, что я не выяснил, с кем пять лет жил мой сын? — по тонким губам Виктора зазмеилась довольная усмешка. Геллерт же застыл перед дверью, напряженный. — Я был о тебе лучшего мнения, братец… Тот обернулся. Твердая решимость, безумная улыбка, так и лучится мрачным торжеством. — Это всё было только ради моего Перси, Виктор. Только ради него. Весь спектакль, мой дорогой брат. Ты вовремя устранил Криденса с моего пути, благодарю. Он мешал подобраться ближе. Опутать Перси собой, проникнуть в него — и дать ему проникнуть в меня. В прямом и переносном смысле, физически и метафизически… Стать одним. Разве не справедливое распределение? Тебе — жизнь мальчишки, а мне — его любовника? Теперь моего любовника… — и Геллерт кинул на меня торжествующий взгляд. Геллерт… — Ты всегда умел очаровывать собой. Я следил за тобой. Те, другие твои любовники, которых ты убил… — Нет, это был их дар, Виктор. Они дарили мне себя и свою жизнь, взамен той, что ты у меня забрал. Если нет кровной связи, то должна быть любая другая… Любовная — подойдет, — он говорил и улыбался, продолжал улыбаться… И Виктор верил ему. Сложно было не верить. Прекрасный лжец. Идеальный предатель… И я верил ему тоже. — Значит, сегодня мы проведем два ритуала, брат? — голос — жадный, довольный, отвратительный. — Да, брат, — ответил ему Геллерт. И сейчас они были похожи, похожи в своем безумии и маниакальном стремлении выжить… — Так иди же и приведи сюда нашуроднуюкровь. Помнишь количество шагов? Глаза у Геллерта стали стеклянными. — Помню, — прошептал он. — В своём кресле я всё равно не смогу их отмерить. Иди же Геллерт. Геллерт вышел из комнаты и спустя некоторое время вернулся назад, ведя Криденса перед собой. На глаза у меня навернулись слёзы. Это было… жутко. Я ощущал себя беспомощным и расколотым на части. Я не ожидал такого от Геллерта. Или... ожидал? И потому не давал себе увлечься им? Лжецом, предателем, злодеем… Оказаться лишь очередной жертвой в списке безумного тёмного мага... Как я мог поверить в его любовь? А Криденс даже не смотрел в мою сторону. А потом… потом были свечи, воск, огонь, длинные воззвания, запах благовоний, вино, и снова заклинания, а Криденс стоял, привязанный к деревянному столбу, прекрасный, как юный бог, и не смотрел на меня. А я — наоборот, всё, что мог делать — это смотреть… Потом повисла тишина. И в этой тишине Виктор, дрожащим (от болезни? от возбуждения?) голосом произнёс: — Остался последний шаг… Геллерт… брат… подойди сюда… Геллерт подошёл и преклонил колено. — Возьми этот атаме и нанеси удар. Сам я не могу… Твой Перси будет следующим, — в этот момент Криденс поднял голову. Он смотрел на отца. Я видел, что глаза у него блестят слишком ярко. Были ли это слёзы? Геллерт, кивнув, принял кинжал. Медленно встал, медленно подошёл к Криденсу. Его лицо было похоже на застывшую маску. Виктор закусил губу, подавшись вперёд. Геллерт смотрел в глаза Криденсу. Криденс смотрел в его оставшийся глаз. А мои глаза застилали слёзы. Пауза была недолгой, но что-то переменилось в воздухе. — Этим кинжалом… — начал Геллерт нараспев. И продолжил громче, сильным, волевым тоном: — Этим кинжалом я заберу жизнь — и отдам её тьме, а душу — всем демонам ада на растерзание! И в тот же миг Криденс исчез. А комната наполнилась тьмой. И из этой тьмы серебристой стрелой вылетел нож, вонзившийся прямо в грудь Виктору. Ни единого звука не издал человек в кресле, лишь глаза закатились, а голова безвольно откинулась на спинку. В следующий момент к нему подскочил Геллерт. — Нет уж, братец, так просто ты не уйдёшь…— он выглядел дико, жажда крови исказила его лицо. А рядом со мной внезапно оказался Криденс. — Персиваль… пойдём, скорее, пойдём отсюда… Я не мог ответить, не мог подать знака. И тогда тьма подхватила меня и, выбив дверь, промчала через коридор наверх… Я пришёл в себя на полу в коридоре, ведущем в столовую. Рядом со мной сидел Криденс. Криденс, живой, невредимый и слегка перевозбуждённый. А ещё рядом стоял усмехающийся Дара. — Пять «дырок» готовы, — прокомментировал он. — Там, в подвале, ещё было несколько… — снизу уже доносился топот ног. — Понял, — Дара вскинул винтовку и направился по направлению шума. — Что. Это. Было, — наконец, смог выдавить я. — Это был семейный сговор, — пожал плечами Криденс. И тогда я понял, что падение прекратилось. Я снова стоял — вернее, сидел — на земле. Дальше падать было некуда. Но было, над чем работать. — Как ты думаешь, что с этим делать? — Криденс показал шип, который аккуратно держал двумя пальцами. — Он был у тебя в шее, Спящая Красавица. — Не знаю… выкини, сожги… оххх… — Я привалился к стене. Откуда-то раздались лёгкие шаги, женщина в чёрном платье и белом переднике, прислуживавшая нам в столовой, принесла стакан воды. Я с благодарностью его принял. Руки сильно дрожали, я едва не пролил воду. Криденс был неспокоен. — Персиваль… ты поймёшь, если я спущусь вниз, кое-что проверю? — Да конечно, — я вяло махнул рукой. — Только… осторожнее… — Ха! — Криденс быстро и широко улыбнулся, наклонившись, поцеловал меня, и это было лучше, чем всё, чем стена, о которую я опирался, чем вода, которую я выпил. Надо было верить в него, верить с самого начала… как я мог подумать, что моего Криденса что-то может убить… я продолжал смотреть в сторону, куда он направился, даже после того, как Криденс исчез за поворотом. Немного погодя раздался первый далёкий ещё раскат грома.

Дара Диксон

Дара сразу же расправился ещё с парой «дырок» — никакой крови, только тряпьё и горстка праха, самое «чистое» убийство, какое может существовать, и даже не убийство, а… как оно там… мировое равновесие. Сорванную с петель дверь он увидел сразу, кинулся туда. Если и была когда-то выстроена магическая защита этого места, сейчас она вовсю расползалась по швам, словно изодранная взрывом. В помещении, где, казалось, прошёл ураган, творилось не пойми что: осколки стекла, свечи, дым — что-то уже потихоньку тлеет, деревянный столб опрокинут прямо на каменный алтарь, непонятного назначения штуковины, раскуроченные кандалы и цепи, и посреди всего этого со зверским видом — Геллерт Гриндевальд, с серебряно сверкающим кинжалом в одной руке и небольшим флаконом в другой, сидящий верхом на какой-то мумии в кресле, а мумия, в свою очередь, вцепилась пальцами в его горло и, видимо, пытается удушить. Здесь же — клубящиеся тени, жуткие безглазые лица, вьющиеся вокруг странной пары. Дара на секунду опешил. Уши пронзил леденящий вой, не было понятно — то ли это голоса фантомов, то ли кто-то из живых (пока) людей. Если можно было посчитать их людьми. Геллерт Гриндевальд, ощерив острые зубы, больше походил на демона. Он по-звериному рычал, правый глаз светился неестественно ярко в темноте комнаты, на месте левого был провал. Человек, который из последних сил пытался его остановить — а усилий это, видимо, требовало дьявольских, — истекал кровью, казавшейся чёрной, хрипел, но не ослабевал хватку. Даре потребовалось несколько мгновений, чтобы оценить ситуацию. Вот он, крокодил, один вид которого вызывает целую бурю противоречивых чувств. Вот незнакомая неприятная мумия… Кому из них помочь? Делать ли вообще что-нибудь? Из раздумий его вывело появление ещё двух «дырок». Сколько же вас тут, а… «дырки» устремились к Геллерту Гриндевальду. Нет уж, не пройдёт. Дара, немного жалея о том, что всё-таки помогает крокодилу, быстро выстрелил. Один, второй. Всё чисто. А потом Дара вдруг разобрал слова. Видимо, хватка мумии ослабла. Геллерт Гриндевальд произносил словно бы заклинание. Он, уже не обращая внимания на скрюченные пальцы, скользящие без особого уже вреда по его шее, что-то уверенно декламировал. Дара с удивлением следил за тем, как серебристая материя, словно пар, исходит от тела в кресле, собирается в облачко. Тени сгустились, жадно внимая, ожидая любой ошибки, любой заминки. Внезапно Геллерт запнулся, замолчал. Дара почувствовал, что на него «накатило»: он видел всю сцену в другом плане. Он увидел, что маленькое солнце в груди Геллерта слегка померкло — было ли то из-за того, что вокруг столько теней, он не знал. Он увидел, как в дверях появился Криденс — появился и замер немым свидетелем сцены. Фантомы сгустились, придвинулись, протягивая свои призрачные руки к магу. Геллерт, с трудом переведя дыхание, нашёл в себе силы продолжить. Он высоко поднял флакон в правой руке и нож в левой, голос его становился всё более уверенным и звонким. Отзвучали последние слова, и помещение накрыла недобрая тишина. Тени застыли. Дара не двигался тоже и даже старался не дышать. Криденс не переменил позы, напряжённо наблюдая. Геллерт, тяжело дыша, сжимал пустой фиал. Затем всё закрутилось, смешалось, флакон ярко вспыхнул, а кинжал засиял, словно раскалённый. Дара зажмурился. Уши наполнил белый шум. Кажется, он потерял сознание, так как пришёл в себя уже сидя на полу. В комнате, едва-едва освещённой оставшимися догорающими свечами, было темно. Но это была совсем обычная, нормальная, прозаическая темнота: фантомы исчезли. Потом Дара услышал, как его окликнул Криденс: — Дара… помоги мне… Он встал, на автомате сделал несколько шагов по направлению голоса. Криденс склонился над телом Геллерта Гриндевальда, распростёртым на полу. Пальцы правой руки так и смыкались на флаконе — теперь наполненным словно чернёным серебром. — По-моему… — Дара на несколько секунд погрузился в вИдение иного плана. Шарик света внутри мага как будто покрылся тёмной коркой. Нехорошо… — По-моему, если кто-то ему может помочь, так это… — …Персиваль? — тихо и понимающе закончил Криденс. — Он самый, — вздохнул Дара. — Сейчас, я его приведу… — Криденс убежал. В тишине было слышно, как где-то далеко раскатывается гром.

Персиваль Грейвз

Криденс вернулся и помог мне встать. Ноги подгибались, но он настойчиво увлекал меня обратно в подвал. — Что такое? Что случилось? Что-то с Дарой? — С Геллертом. — Что?! Нет, Криденс, нет. Я не буду ему помогать… Но Криденс чуть ни силой тащил меня дальше. Почему весь фокус сместился на Геллерта вдруг?.. С чего бы такая озабоченность? Однако клочки недавнего гнева таяли, словно туман. От одного вида коридора и валяющихся тут и там тряпок — в прошлом, строгих костюмов охранников — меня пробрала дрожь. Вот и комната. Снова. Криденс принялся зажигать свечи. Я увидел нелепо завалившееся кресло. Тело в нём не было похоже на человека — просто высохшие остатки. Потом увидел Дару. А потом… — Эта работа — для тебя, — сказал Охотник. Я опустился на колени. Геллерт. Чёртов Геллерт снова. Сколько раз мне ещё придётся тебя спасать? Я вздохнул. Мне не хотелось этим заниматься. Сейчас. Делать это для Геллерта. Сейчас. Но когда мы полностью властны над обстоятельствами?.. Я положил свои ладони ему на грудь, в область сердца. Закрыл глаза. И, хотя горечь от недавнего предательства была ещё сильна, попытался вспомнить всё то хорошее, что между нами было. И, как оказалось, этого хорошего было немало… Я ощутил, как по одну сторону меня сидит Дара, как по другую — присел, скрестив ноги, Криденс. Криденс положил руку мне на плечо, и этот простой жест оказался сильнейшей поддержкой. Я увидел Геллерта, вернее, нечто, составляющее его суть, изнутри: маленькое солнце. Почему-то я ожидал ледяных глыб, вроде айсбергов, а тут совсем другое… Я чувствовал, что Криденс направляет в мою строну поток любви, и я усиливал этот поток, раздувающий мои силы, как огонь, и, в свою очередь, передавал его Геллерту. Ощутить любовь. Я чувствовал, что внутри Дары рядом тоже зарождается это чувство. Интересно, к кому… Не открывая глаз, я наклонился и нашёл губы Геллерта своими губами, и ощутил вкус крови и вина. Я понял, что мой опыт удался, когда почувствовал жар в груди, как будто солнце выглянуло из-за облаков. Где-то над домом снова прогремел гром, но этому солнцу не была страшна гроза. Геллерт ответил на поцелуй. Пальцы Криденса стиснули мне плечо: хватит. Я улыбнулся и открыл глаза. Геллерт смотрел на меня непередаваемым взглядом. Дара кашлянул, привлекая внимание. Он уже поднялся на ноги. — А кто-нибудь знает… где может сейчас быть такая… красивая стройная женщина… в форме горничной… мм? Я… э… хотел ей кое-что сказать… — Тогда тебе лучше ей написать. Или говорить почётче, — улыбнулся Криденс. Мы сидели на полу. Голова Геллерта лежала у меня на коленях, я перебирал серебристые пряди волос. — Она… пройдёшь по коридору… потом столовая… ещё коридор, направо и направо… она в кухне, — проскрипел Геллерт. — А. Э. Ммм.. О’кей, — Дара помялся. — В общем, я вас тут пока оставлю… опасности никакой… а мы… ээээ… придумаем, как тут всё убрать…. потом…. — Конечно, Дара, — всё так же сипло отозвался Геллерт. — Иди. Охотник ушёл. Первым молчание нарушил опять-таки Геллерт. — Персиваль… ты не думаешь, что вам отсюда пора?.. — Я не знаю, — вздохнул я. — Ты знаешь, — закрыл он глаза. — Ты всё знаешь. И ты всё знаешь лучше. Мне предстоит ещё улаживать дела… этого трупа… — Моего отца, — тихо вставил Криденс. — Моего брата, — отозвался Геллерт. — Но перед этим… перед этим мне нужно поспать. Одному. Не думай, что я отказался бы от твоей компании, Перси… но при Криденсе… — Нам и правда лучше уйти, — быстро сказал Криденс. — Только вместе. Я не думаю, что мы по одиночке вообще отсюда выберемся, — пробормотал я. Чувства были смешанные. Потом мы втроём шли по коридору, по лестнице и снова по коридору и снова по лестнице, расползаясь по комнатам, а в окна барабанил дождь, и гром гремел уже, не переставая, и сверкали молнии. Мы с Криденсом заняли спальню, кажется, тёмно-зелёного цвета, и долго лежали на кровати, обнявшись, как были в одежде, смотря друг на друга так, словно не виделись несколько месяцев. — Это было странно, — сказал Криденс. — Это было сложно, — ответил я. — Но мы всё сделали. — Да, мы всё сделали. — Мы и… Геллерт. — Мы и Дара. — И, наверное, та милая женщина. — И она тоже, да. Криденс улыбнулся, зубы сверкнули во вспышке молнии. Это была одна из его мрачноватых улыбок, тяжёлая, взрослая, имеющая за собой не один год тьмы. — Персиваль, — сказал он. — Чем мы займёмся потом? — А чем ты хочешь? — Я хочу уехать. — Я поеду с тобой… — Нет, я хочу уехать один. За эти дни… я понял, что мне надо какое-то время… какое-то время для того, чтобы осознать себя. Я ничего не знал о своей семье. Потом вдруг узнал слишком много. Слишком много того, о чём бы предпочёл не знать никогда. Мне нужно пережить это, Персиваль — Я могу помочь… — Нет, любимый. Это дело касается только меня… Я пока не решил, куда, но… это должно быть какое-то особое место… тихое, прозрачное и далёкое… Мне было больно слышать эти слова, но я понимал Криденса. — Хорошо, — помолчав ответил я. — Ты… пойдёшь своим путём. Как всегда это делал. Мне тоже есть, чем заняться. И я буду заниматься… — Геллертом? — усмехнулся Криденс. — Я этого не говорил! — Боюсь, ему понадобится твоя помощь… лайф-коуч, — он поцеловал меня. Потом прервался. — Я не знаю, что я чувствую к Геллерту, — взгляд Криденса стал сосредоточенным. — Иногда мне кажется, что я его ненавижу… Я вздохнул. — Мне тоже. — Но… он моя единственная семья… по крови. Так же, как и ты — моя семья… по всему остальному. — Да уж… Мы помолчали, прислушиваясь к грозе. — Хорошо бы добраться до душа, — пробормотал я. — И до кухни, — подхватил Криденс. — А всё остальное… решим потом. — Всё остальное решим завтра. — «Завтра никогда не знает»… — Криденс рассмеялся. — Битлз! Когда мы, решив сперва спуститься в кухню, шли по коридору, перекидываясь шутками, мы под конец пришли к выводу, что завтра будет потом — и никто не смог бы переубедить нас в этой простой истине.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ