Когда боги устанут

– У тебя веснушки. – Они всегда у меня были. – И на руках? – И на руках. – Я не смог бы об этом забыть… – Нет. Ты бы не смог. Никто бы не услышал, но разговаривали они все равно чуть громче шепота. Светильники догорали, над фитилями дрожали едва позолоченные по самому верху голубые языки пламени. За пределами угасающего, рассеянного света уже властвовала ночь – достаточно мягкая и темная, чтобы любой, кого она укрывала, ощутил себя единственным во всем мире, но не одиноким. Конечно же, в пристройке к кузнице была кровать, за занавесками: Феанаро и раньше, увлекшись работой, оставался ночевать здесь. Так прочнее держится связь с творением, пояснял он. Хотя кровать – это громко сказано: просто широкая дощатая лавка, накрытая звериными шкурами и одеялами. Но Нэрданель вспомнила об этом, только оказавшись на ней, смятая, сокрушенная, а следом – освобожденная, обновленная, обессиленно счастливая до слез. А теперь Феанаро перецеловывал-пересчитывал веснушки на ее предплечьях, словно важнее этого ничего никогда не было и не будет во всей Арде Искаженной и Исцеленной, и Нэрданель даже верила в этом. – У тебя самые красивые руки на свете, – шептал он. – Эти-то? – она в шутку напрягла мускулы – жесткие, крепкие. Из камня не высечь искру, если не приложить усилия. – Эти, – его пальцы, расслабляя, скользнули по плечу. У Феанаро руки грубые, шершавые, в твердых мозолях. Совсем не королевские. Каждый раз ей до мурашек, до замирания странно, что они могут прикасаться так нежно. – И щиколотки. И колени… – Щекотно! – Не этого я хотел добиться, – ничуть не смущенно отозвался он. – Курво! Подумай, как давно нас нет, что скажут сыновья? – Если они поумнели, то порадуются, – беззаботно ответил Феанаро. Подпер кулаком щеку, рассматривая ее лицо. – Если нет – позавидуют. Чем ты боишься их удивить, женщина, ты их видела, особенно нашего первенца? Они мужчины. – Почему особенно первенца? Разве не Макалаурэ жил дольше всех? Он помолчал, пропустил сквозь пальцы прядь ее волос. – Я бы не назвал это жизнью, – вздохнул наконец. – И сдается мне, Нэльо понимает побольше других. И поцеловал ее: издавна это был единственный способ прекратить разговор, который ему не нравился. Она не возражала, обняла за шею, потянула ближе. – Иди сюда, раз уж мы о жизни… – Погоди, – Феанаро засмеялся. – Погоди, пока снова не заставила меня про все забыть. У меня кое-что есть для тебя. Он поднялся с постели, выпрямился – худощавый, жилистый, красивый до невозможного. Исчез за перегородкой и вернулся, пряча что-то в руках. – Завтра не рассветет, – сказал серьезно, и у Нэрданель больно забилось сердце. Так скоро? Так скоро? – Откуда ты знаешь? Феанаро пожал плечами. – Я начинаю верить, что все эти сказки атани, перепевы которых на все лады я слышал, – правда. Но я не к тому, – голос его снова сделался мягок. – Пусть с тобой пребывает память о свете. Он выложил на одеяла два тонких ожерелья: золотое и белое. Звенья золотого были ажурными листьями, свитыми в ветвь, звенья белого – филигранными цветами. Венчали их два Древа – от корней до кроны точно такие же, как цвели за Валмаром. Ей стиснуло горло. – Когда ты успел? – Золотое еще из Форменоса. Я тебе его вез, но… – Феанаро споткнулся, прочистил горло: – Не отдал. А другое новое. Из нового металла. Так даже лучше, что сошлись прошлое и будущее. Сядь-ка. Нэрданель послушалась. Феанаро отбросил волосы ей за спину, застегнул, расправил на груди оба ожерелья – так, как ему казалось безукоризненным. Разложил по ключицам тонкие плетения ветвей и соцветий, отступил на шаг, оценивая, и кивнул, довольный. – Люблю, когда ты такая. Только в моих украшениях и больше ни в чем. Наклонился и припал к ее губам. …В темноте они лежали лицом друг к другу, почти как в ночь после его возвращения, и Феанаро неторопливо уже ласкал ее, как будто впереди была вечность. Словно она была его творением – прямо сейчас, впрочем, Нэрданель и чувствовала себя сотворенной заново. – Как хорошо жить, рыжая, – задумчиво произнес он. Она перехватила его ладонь, прижала к губам. – Ты как никто умеешь жить, Курво. – По-моему, я как раз этому учусь, – он тронул ее подбородок, скользнул пальцами на шею, обвел спутавшиеся звенья ожерелий… Нэрданель вдохнула. – Курво, умирать страшно? – спросила негромко. Он не удивился, продолжал гладить ее ключицы, спустился пальцами к груди. – Ты не умрешь, – ответил спокойно. – К чему спрашивать? – Я хочу понять. Все-таки его пальцы замерли, и ласка оборвалось. По лицу Феанаро пробежала тень. – Воистину ты – воплощение непокоя, – и голос его изменился тоже. Давно она не слышала у мужа такого тона: ударь по раскаленной заготовке – и брызнет во все стороны обжигающими искрами. – Или тебе мало было печалей в жизни? – Я хочу понять. Он разозлился, шумно выдохнул, отвернулся и сел на постели спиной к ней. – Тебе вряд ли понравится, рыжая. Нэрданель пожала плечами. – Многое из того, что я видела, мне не нравилось. – Это худшее из всего, поверь мне. И я не стану щадить тебя, чтобы… – Не надо меня щадить. Я хочу увидеть, – потребовала она. – Что ты прячешь от меня все это время, пусть будет твоим. Но раздели со мной хотя бы это. Все, кого я люблю, прошли через смерть. Мне это нужно, Курво. Феанаро вздохнул, смиряя гнев. Обернулся и протянул к ней руки ладонями вверх. – Откройся для осанвэ. Она придвинулась к нему и решительно накрыла его ладони своими. ...Он уже знает, что не выберется. Пламенный дух загнал его в пожар, и пожар этот ревет тысячей огненных бичей. Он не выберется. Эта земля не позволит, не подпустит к тому, кто отравил здесь каждую пядь почвы, воды и камня; этой земле не нужен избавитель, вытрави из нее весь яд – и она, пожалуй, рассыплется в прах; эта земля отторгает его, не хочет открыться ему, не позволяет познать свои тайны, эта земля восстает против него, воздвигает огненный заслон, который ему не укротить, не пройти. Он смеется, потому что в такое невозможно поверить: его жизнь вечна, таковы законы Единого на любом клочке суши, в беспредельном море и на бездонных небесах, и в Арде ничто не может воспротивиться лучшему мастеру... Но здесь, в землях, не ведающих света, попраны законы Единого, сам Единый и суть всех его творений. Когда он наконец падает, на всем исколотом и обожженном теле нет живого места. Какая глупая, какая жалкая смерть. Как насмехается, должно быть, Моринготто, в своей черной крепости за воротами, которые так манили, распахнутые во тьму, что заставили забыть об осторожности... Как же страшно тебе было умирать в одиночестве, отец. Но его не добивают. Что-то теснит, сметает прочь огненный вал, который было не пройти, и вокруг перестаёт трещать раскалённый воздух; взамен тонкими иглами впивается прохлада, он шипит сквозь зубы, а рот уже полон жидким железом. Сыновья здесь, все семеро – все шестеро, он никак не запомнит – да и ни к чему теперь, – перекрикиваются, переговариваются, перешептываются. Его поднимают, наскоро перевязывают, глупцы, всего не перевяжешь, неужели не ясно; потом несут, каждое движение отзывается болью, выплескивается жидким железом в горло. Он надсадно кашляет и приподнимает голову. Темнота вокруг дышит волглой прохладой, влажной тяжестью придавливает грудь. – Здесь, – хрипит он. – Здесь. – Ещё немного, отец, – уговаривает Нэльо. Лицо у первенца мутное и напряженное, рыжие волосы потемнели, облепив взмокший лоб, но голос – спокойный, как у матери. – Мы почти дошли до лагеря. – Здесь, – хрипит он снова. – Столько... не проживу. Он не чувствует страха, который терзал отца, он кожей ощущал оттиск этого страха, обнимая безжизненное, безликое тело; он чувствует гнев, необъятный, алчущий возмездия гнев. Арда отвернулась от него. Рыжая отвернулась от него. Отец мертв. Сын мертв. Камни у Моринготто. Победа у Моринготто. Ловушка проглотила его, как глупую мышь. Все напрасно: призвание, творение, корабли, клятва. Клятва. Клятва. – Повтори, – требует он, обращаясь сразу ко всем и к каждому. Сыновья повторяют точно, слово в слово, на семь голосов – на шесть, но это уже не нужно помнить; он вслушивается, и с каждым звуком прибывает гнев. Роа слишком мало, чтобы вместить такое. Гнев разгорается, всплёскивается пламенем, растекается по венам; гнев несет его, как ветер несет пламя по вершинам сухих деревьев, может, он и обуздал бы его, но пламя – это жизнь. На сей раз жизнь обернулась против него, впилась огненными когтями; жизни мало это роа, ничтожное, смертное роа, она жаждет воли. А он хватается за этот мир, заставляет ее длиться и длиться. Он сцеплен с Ардой, с каждым металлом, он не может поверить, что должен уйти так рано, что это его судьба; в прогорающей гортани еще рождается вопль «Проклинаю!», а пламя пожирает его; боль в какое-то неуловимое мгновение прошибает границы ощущаемого, а жажда жизни все никак не иссякнет, не позволяя вырваться из искалеченного роа, больше похожего на огненную клетку, с которой он не может расцепиться живой или мертвый. Он борется за каждую хрупкую связь в том, что прежде было кожей, мышцами, сухожилиями, костями, пока пузырится и сворачивается в черные потеки кровь, трещат суставы и плавятся хрящи. И когда пламя прогрызает клетку, порывается наружу, взмывает снопом обжигающих искр, чтобы погаснуть в одно мгновение, на лету распадаясь в прах, – он осознает, чему подобен этот медный огонь, воздевает обугленные, расточающиеся руки и окунает в длинные, наполненные сиянием пряди волос... И приходит смерть, безразличная ко всему. …Она опомнилась в его объятиях, задыхаясь от ужаса. в нехватки воздуха потемнело глазах, рвотные спазмы скручивали желудок. Запах горелого мяса и паленых волос стоял в горле. Кажется, ей вот-вот вывернет легкие в попытке вдохнуть – там, внутри, все сожжено до угольев, воздуху некуда войти и неоткуда выйти, он оборачивается дымной отравой в этом горниле… – Дыши, – размеренно повторял Феанаро. – Дыши. Она попыталась сказать – не вышло. Во рту – то же жидкое железо: прикусила язык до крови, до того стучали зубы. – Дыши, – Феанаро зарылся лицом ей в волосы, целовал макушку, снова и снова гладил по волосам, по спине. – Дыши со мной. Нэрданель наконец-то шумно вдохнула, затряслась в кашле; застонала – и хлынули слезы, жгучие и безудержные. – Как? – всхлипывала она обессиленно. – Как такое можно допустить? Руки мужа сомкнулись за ее спиной. – Я не допущу. Нэрданель запрокинула голову, и вопрос замер на губах. – Ты не умрешь, рыжая, – Феанаро поцеловал ее. – Ты не умрешь. Он видит небо, похожее на кубок, до краев полный белым огнем, как вином; вот оно вскипает, поднимается дымящейся пеной над краями облаков – и устремляется потоком, затапливая все на своем пути; в сердцевине же блещет и звенит сталь, удар за ударом вспыхивают то тьма, то свет. Косые сполохи пронзают пространство от края до края горизонта, золотые и серебряные, а на них, разбивая в осколки без жизни и цвета, рушится мрак. Дух его рвется в битву, дух заходится в жажде сойтись с врагом. Были бы крылья – поднялся бы ввысь, но земля держит – невидимая, темная земля, в которой он увяз, сколько есть, ни шагнуть, ни шевельнуться, а над ним призывно поет сражение, все громче, все звонче и яростнее с каждым ударом, так, что уже и земля начинает дрожать и стенать от тревоги… А потом он слышит страшный крик – и кипение небес стихает. Он так содрогнулся, что сон слетел. А может, и не слетел: до того темно и тихо было вокруг, воздух стоял, недвижим, – и крик все не смолкал, отдавался в висках. Будто из одного сна вышвырнуло в другой – и только. Феанаро сел, обхватил руками голову, отдышался. Потянулся отдернуть занавески. За ними было яснее, невесомая пыль вилась в широких полосах звездного света; но все так же тихо, до звона в ушах, будто в мире иссякли все звуки. Нэрданель спала, дышала еле слышно; он наклонился, тронул губами висок, ощутил, как мерно бьется жилка. Жена вздохнула, но не пробудилась. Он поднялся, оделся, вышел в кузницу. Здесь было ощутимо прохладнее. Феанаро поморщился, ощущая разморенным со сна телом студеное касание сквозняка сквозь рубаху. Звездный свет лежал на полу холодный и белый, как саван. Так и захотелось сдернуть его, отбросить прочь, отыскать хоть напоминание о живом… Плащ, скрывающий невысокую фигуру, цветом не отличался от этих странных, прозрачных и мрачных сумерек, может, потому Феанаро не сразу заметил: некто, чуть склонившись, изучает его работу. – Кто ты? – он схватился за меч. Дрогнул вспоротый сталью воздух. – Что тебе нужно? Стой, где стоишь. Скрытая капюшоном голова повернулась к нему. – Ты знаешь меня, – отозвался женский голос. – Просто не помнишь. Нет нужды в оружии, сын мой. Он шагнул ближе, острием меча подцепил капюшон, откинул. И остолбенел, намертво врос босыми ступнями в каменный пол, и рука упала, что плеть. «Мама, проснись!» Конечно же, он знал ее. И помнил. Бездыханное нетленное тело под прозрачным, не толще крыла бабочки покрывалом. Вязь неувядающих цветов в серебристых волосах. Заостренный профиль, запавшие бледные щеки, сомкнутые чуть розовые губы. Отец опускается на колени, склоняется над тонкой неподвижной рукой, упирается лбом и редко, размеренно дышит. Феанаро уже знает, что это слезы. Отец кажется таким высоким, какими родители бывают только в глазах детей. «Мириэль, проснись!» – Мириэль, – повторил он вслед за Финвэ, как помнил голос. Глаза у нее серые в серебро, может, потому что вокруг нет иного света, кроме звездного; глаза эти смотрели пытливо и внимательно, ничего не упускали – вышивальщице ни в едином стежке нельзя ошибиться, или весь рисунок пропадет втуне… – На моих полотнах немало твоих деяний, которых никогда бы не совершил Финвэ, – наконец, сказала она: голос тверд, как игла, а макушкой она едва доставала до плеча Феанаро. – Но ты очень похож на отца. Из него будто разом вышибли все: и слова, и мысли, и чувства, и само дыхание. Мириэль ступила в полосу света, и волосы ее на мгновение засияли, как снег на вершинах гор в свете Телпериона. Откинула полы плаща, и на правой руке тускло блеснул потемневший от времени браслет. «Махтан сказал: я лучший из его учеников. Я сделал его для тебя. Мама, проснись!» – Ты – морок? – выдавил Феанаро, вспомнив, наконец, как говорить. Вместо ответа теплые сухие пальцы взялись за его запястье. Кончики чуть холодны, как бывает от волнения. И, повинуясь нажиму, Феанаро разжал руку и выпустил меч, но отчего-то не услышал, как тот ударился об пол при падении. Может, и впрямь один сон сменился другим? – Я не люблю это, – Мириэль указала на латы и оружие. – И не понимаю. Но, будучи мастером, не могу не признать, что замысел безупречен – как и воплощение. Как двигаться, он вспомнил тоже. Переступил с ноги на ногу, размял занемевшую шею. Не мог вспомнить только одно: как чувствовать. – Не одобряешь, что мое мастерство для войны? В наше время не до мирных забав. Она не сразу ответила. Молча положила рядом с доспехами меч, который забрала из его руки. – Не одобряю войн, – сказала наконец. – Но то, что ты сотворил, призвано их остановить. – Сочту за похвалу, – Феанаро скривился. Мириэль – мать – глянула на него, слегка улыбнулась. Невысокий рост ее и тонкая кость так и просили защиты – за это отец, видно, и полюбил: все в ней призывало лелеять и оберегать. Между Индис и Мириэль не было и тени сходства. Внешность обманчива. – Как долго я мечтал увидеть тебя живой, – проговорил Феанаро. – Помню покинутое роа, которое отец называл моей матерью и возле которого в скорби проводил год за годом своей не такой уж долгой жизни. Мне бы быть благодарным его второй жене за то, что напомнила ему о радости, но для этого слишком много во мне от тебя. Я всегда был упрям и не умел радоваться тому, что имел. – Осуждаешь меня? Он невесело покачал головой. – Я растил сыновей в почтении к их матери. Кем я буду для них, если сам не стану почитать свою? Но ты не живешь, ты скользишь вслед за чужими жизнями, а мой отец мертв навеки. – И про тебя такое говорили. – Говорили, – согласился Феанаро. Он все еще не знал, куда деть руки, и скрестил их на груди. – Про меня много говорят. Что поделать, если в глазах валар я ценнее отца, хотя он заслуживает жизни больше меня. И про тебя много говорили. Ты отдала свою жизнь мне – я могу это понять, и я бы отдал ради сыновей. Взамен отец отдал тебе свою – и что ты с ней сделала? – Осуждаешь меня? – строго повторила Мириэль. Феанаро усмехнулся. Где тот восторг, который он предвкушал ощутить в детстве, когда верил в ее пробуждение? Одна пустота. – Кто я, чтобы осудить? Выйди на улицы Тириона, спроси, кто виновен в бедах нолдор, любой ответит тебе: Феанаро! Я не вправе осуждать. Все мы сделали то, что сделали, и оказались здесь. Но и понимать я не хочу. Мириэль задумчиво склонила голову. Восковые тени легли на ее лицо: точь-в-точь как в нетленных садах Эстэ. Он хорошо их помнил: вокруг глаз, на висках и под скулами… – Ты жил без меня слишком долго, – заключила она, и Феанаро послышалась горечь. – Я всю жизнь прожил без тебя. Зачем ты теперь пришла? На что надеялась? – Я хотела тебя увидеть, пламенный сын мой. – Увидела? – Увидела. И теперь знаю, что с первого взгляда ошиблась. Она улыбнулась, и в ее глазах Феанаро различил любовь. Ее ни с чем не спутать, сколько раз он видел, как смотрит на сыновей Нэрданель: на каждого по-своему, на всех – с любовью. – В тебе есть кое-что мое. И в тебе есть кое-что от Финвэ. Но больше всего в тебе замысла Единого. Мириэль потянулась вверх, тронула пальцами его щеку, и Феанаро закрыл глаза. А когда открыл, её уже не было. Он вернулся к постели. Легонько потряс Нэрданель за плечо. Она потянулась, перевернулась на спину, сонно посмотрела на него из-под ресниц. – Что случилось? Еще совсем темно… – Я ведь тебе говорил, рыжая. Сегодня не рассветет.