Когда боги устанут

Так уже было однажды, он помнил: полный тревожных огней Тирион посреди затемнённого Валинора, красноватые всполохи факелов в тисках городских стен, будоражащая тревога, как хмель, в крови: иных она вязала по рукам и ногам, иным вкладывала в разум и сердце безрассудную храбрость; иных, не знавших Древ, удивляла. Молчаливое опустевшее небо, распластанное над городом, в редких брызгах потускневших звёзд. Голоса, как ярость Оссэ, катили со всех сторон: на гребнях бурлили то решимость, то страх, – пока не раздалось отовсюду «Нолдаран! Нолдаран!». Феанаро прошел сквозь них прямо к королевскому дворцу. Тьма над Валинором веяла предвкушением. То, что следовало за ней, неудержимо влекло его и в прошлой жизни, и в нынешней: месть. В последний раз он был здесь давно. До второго воплощения, до Исхода, до Форменоса: на этом самом месте, в доспехах, он потрясал мечом и грозил Нолофинвэ перед троном отца. Не во тьме, угнездившейся в каждой щели, как сейчас, – в самом блеске славы и могущества Тириона, в сиянии его самоцветов, под стрельчатыми сводами, полными света Древ... Вздумай Нэльо провернуть такое с Кано, он бы взгрел обоих, не разбирая по росту и таланту на виноватых и правых. Особенно сейчас. Отсюда яснее виделось, как потрясен и растерян должен был быть отец, впервые увидевший, как глубок раздор между сыновьями. Он не был слеп, но во всем видел только лучшее, для этого и вывел свой народ из тьмы Белерианда. Пожалуй, Нолофинвэ унаследовал это. Воспоминание душило его, гремело в висках, маячило перед глазами, сколько ни жмурился. На площади перед дворцом теснились нолдор, за дверями зала ждали приказаний военачальники, за спиной стояли четверо сыновей, а он застыл, как тенетами, опутанный собственными словами, среди темноты, из которой вглядывались в него тени ныне живых и мертвых. Попробуй еще раз занять мое место! А отец все равно принял сторону первенца. Феанаро потер горло, ощущая незнакомое чувство: стыд. Он просил бы у отца прощения, если бы мог. Сколько же лет прошло? Он так и не узнал. Неважно. Нисколько: тот же враг и та же тьма, трон все так же холоден и пуст, и Феанаро сомневался, что на нем хоть раз сидел кто-то из сыновей Индис. Он бы и сам не занял отцовское место. – Нолдаран? Он обернулся на голос. Оба сына Индиc явились, Арафинвэ – в полном боевом облачении. Добрый, славный Арафинвэ, который никогда не повышал голос и всегда ненавидел оружие, но забыл об этом ради Битвы Гнева – и готов был забыть снова ради Битвы Битв. Забавно, что единственный, кто на сей раз был безоружен и не в латах, – это сам Феанаро. Они коротко кивнули друг другу. – Мы ждали тебя, нолдаран, – Нолофинвэ по-прежнему избегал называть его по имени и братом. – Как ты и велел... Звук горна прервал его, раскатистый и низкий. Только что Тирион волновался, крепкие стены его дрожали и качались в зыбком мареве красно-золотых отсветов – а теперь город замер, застыл, как отлитый по форме металл, немой лишь до первого удара молотом по заготовке. Недвижимы были и те, кто собрался на площади. Словно по подобию каждого отлили статую. Феанаро прошел сквозь их строй, едва отдающий живым теплом. Полы плаща Эонвэ качались на ветру, как крылья. Клинок в его руке сверкал, как факел. Голос его накрыл Тирион, как гроза. Слова его были, как камни: срывались с возвышения, откуда взирал на площадь вестник Манвэ, сметали всё на своём пути и катились вниз, как в пропасть, пока не заполнили её доверху; тогда по ним стало возможно вскарабкаться, чтобы постичь принесённое известие. – Вы ждёте рассвета, но он не наступит, ибо его некому принести. Остывшее тело Ариэн покоится ныне в сердце Валмара. Тилион покинул свой челн, и сошёл с небес, чтобы снести на землю бездыханную подругу, и не вернулся более на небесный свод. Тьма Моринготто дотянулась до шеи Ариэн и выжала всю огненную жизнь до последнего вздоха. Солнечная ладья опрокинулась, облака сгорели в разлившемся пламени, и Ариэн камнем рухнула с небес, и светило ее угасло навеки. Более никогда не поднимется над Ардой золотое солнце, последнее, что еще сохраняло живую память о Лаурелине. – Не последнее, – прошептал Нэльо. – Тихо, – оборвал Феанаро. Поискал глазами жену. Не нашёл: в такой толпе неудивительно. Он слышал ропот повсюду. Чувствовал обращённые к нему взгляды. Все ждали его слова. Ничто не изменилось. Только Эонвэ теперь стоит на том самом месте, откуда он призывал нолдор к отмщению и в новые земли. Феанаро не успел привыкнуть к солнцу и луне. После бессрочных сумерек в чертогах Намо гораздо увереннее ощущал себя в несменяемой светом темноте. Темнота – последнее, что он знал по ту и другую стороны жизни. Бессловесная или опасная – какое это имело значение. Некоторые деяния свершаются одинаково при свете и без него. Некоторые речи звучат одинаково с любого места. Здесь, в толпе, он был не хуже и не лучше любого из нолдор: только частью своего народа. Ему даже не требовалось говорить так, словно вместе с ним пришел гром небесный. – Немногие из вас никогда не видели тьму, – Феанаро огляделся. – Немногие из вас видели тьму истинную. Многие не знают света Древ и не понимают, о чем печалиться. Что вас смутило? Отсвет Телпериона больше не пройдет среди звезд? Угасло последнее напоминание о Лаурелине? Мой сын прав, не последнее! Подними голову, вестник Манвэ. И вы, нолдор! Теперь, когда прогорели облака и новые светила погасли, его лучше видно! Он слушал тишину. А потом немота и оцепенение, лежащие повсюду, распались, как разбитые чары. Феанаро обернулся к сыновьям. – Тэльво, Питьо, найдите мать. Я хочу знать, что она невредима. Нэльо и Кано, вы со мной. Факелов и светильников принесли столько, что в малом зале сделалось даже жарко. Нолофинвэ и Арафинвэ пришли со старшими сыновьями, но те не вмешивались в разговоры отцов: переговаривались вполголоса с Нэльо и Кано и ждали – или не ждали, – что их спросят. Артафиндэ сохранял все то же чуть отрешенное лицо провидца, и Феанаро так и подмывало спросить, предскажет ли племянник будущее. Финдекано был на голову ниже Нэльо, прежде это не бросалось в глаза. Неудивительно, что Манвэ послал орла. Рыжебородого Махтана время чуть пригнуло к земле, могучие натруженные руки были сплошь перевиты вздувшимися венами. Словно он только что отложил молот и пришел на малый совет сразу из кузницы. Он был одним из немногих, кто за прошедшие дни улыбнулся, увидев Феанаро, хотя причин было маловато. – Рад снова видеть тебя, сынок, – Махтан обеими руками встряхнул руку Феанаро и окинул его пристальным взглядом из-под кустистых медных бровей: – Нолдаран. Феанаро жестом пригласил его к столу, где были разложены выверенные карты и бумаги с перечнями запасов оружия, пресной воды, провизии для войска, готовности воинов. Их уже поздно было менять, оставалось только свериться. Верхняя карта была чистовой. Отвергнутые – те, что не сгорели в кузнице, – громоздились под ней. Феанаро почти улыбнулся такой скрупулезности. Что же они спрятали в равнинах между Тирионом и Валмаром? Ни один ход больше не казался достаточно хорошим. Да и по силам ли им, троим, были хорошие ходы? Сколько битв они выиграли в своей жизни? Каждый по одной; а детям и этого не перепало. Рисунок картографа стерся перед его глазами. Сколько раз они с сыновьями объехали каждую пять этих земель и дальних пределов – не сосчитать. В прежние времена не было камня, которого он не знал бы в Валиноре... – Посланники были снова в Альквалондэ и у Синдаколло? – Я сам ездил, – сказал Арафинвэ. Феанаро не удивился. – И что? Арафинвэ, морщась, потер подбородок. – Под твоим началом воевать они не будут. Но Ольвэ вооружит Альквалондэ, а Синдаколло выступит с воинством Оромэ – ради сыновей Финвэ. Повисло молчание. Они переглянулись втроем, Нолофинвэ громко откашлялся. – Тонко, – хмыкнул Феанаро. – Все нолдор, умеющие держать оружие, готовы выступить? – Все, – ответил Махтан. – Прибывшие последними вооружаются в кузницах. Мои средние внуки присматривают за этим. – Готовность? – К полудню. – Теперь не бывает полудня, – напомнил Феанаро. – Но я тебя услышал. Хорошо. Он снова взглянул на Нолофинвэ. – Ты отправил тех, кто не может себя защитить, в Валмар? – Большую часть, – Нолофинвэ хмурился, его лицо отяжелело. – Мне все ещё не по душе, что ты хочешь оставить Тирион. Феанаро скупо улыбнулся. – Твои военачальники одобряют? – Они теперь твои, нолдаран. Титул для них обоих был, что броня. – Хорошо. Мои военачальники? Они встретились взглядами. – Никто не хочет оставлять Тирион, – прямо ответил Нолофинвэ. – Но один город оборонять легче, чем два, если придётся. Хотя потери это вряд ли уменьшит. – Ты одобряешь? – Феанаро повернулся к Арафинвэ. – Валмар все ещё город валар, – задумчиво ответил тот. – Вряд ли теперь есть более безопасное место. Феанаро снова взглянул на карты, знаком подозвал старшего сына. – Не стой так, будто тебя все это не касается, Нэльяфинвэ. Что ты скажешь? Тот скривился. – Советчик я так себе. Хоть кого спроси, нолдаран. Я все свои битвы проиграл. Феанаро не удивился. – Сдаётся мне, главную ты едва не выиграл. Так что взгляни и скажи, что мы упустили. Нэльо приблизился с неохотой. – Я привык обороняться в горах. – Здесь повсюду горы, сын мой. – Это меня и беспокоит, – Нэльо левой рукой оперся о столешницу, навис над стопкой карт. – Мы в них как в ловушке. Феанаро чуть улыбнулся. Схожие слова он говорил когда-то, те же горы беспокоили его. – Чтобы взять эти горы в осаду, сын мой, нужно воинство невиданное. У всех валар такого нет, у одного – тем более. Нэльо покачал головой: ни да ни нет, услышал – и хватит. – Здесь, между Тирионом и Валмаром, где будет стоять войско, – он указал на карту, – Моринготто может пробить брешь, если ряды слишком растянутся. Так он разбил нас с Астальдо: разорвал надвое боевой строй – а потом те, кто клялся мне в верности, обратили мечи против меня... – Откуда тебе было знать, – мягко произнес Феанаро. – Я тебя этому не учил. У Нэльо дернулся угол рта. – Если выступят Синдаколло и Ольвэ и кольцо замкнётся на юге... – он не договорил, изменился в лице, сглотнул: – Ты видел. Феанаро кивнул. – Так ты хочешь?.. – В некотором роде. Ну, что же я упустил? Нэльо окинул взглядом карту. Не как в первый раз; как поле своей битвы, горные гряды одну за другой, витые переплетения рек и равнины между ними. Цеплялся взглядом за каждую низину, перелесок и каменный уступ, мысленно расставлял войска и рисовал линии атаки. Финдекано со второго раза смотрел так же. – Приманку? Как Гельмир... – Точно, – Феанаро улыбнулся, указал в небо. – Вот она. – Что? – Нэльо моргнул. – Что?! – потрясённый Нолофинвэ оттеснил его от стола. – А он об этом знает? Знает, какой опасности подвергнется? Феанаро прищурился. – Любой, кто завладел Сильмариллом, должен понимать, как это опасно, будь он друг или враг, запятнан или чист, порождение Моринготто или светлый вала… Он ощутил, как оцепенели сыновья и вскинулись племянники. Кто один раз слышал эти слова, уже не забудет. Кто произносил их однажды, не забудет тем паче. Он ждал, что они поймут, и уже было разочаровался, когда все же раздался смех: мелодичный смех музыкантов, на два голоса, как в песне. – Ты шутишь этим? – Нэльо смотрел во все глаза. – Ты же слышал: даже Артафиндэ и твой брат смеются. По лицу первенца прошла судорога. – Не могу разделить их веселье, – только и сказал он. – И ты думаешь, отец, Моринготто все ещё не отказался от Камня? – голос Кано был полон сомнения. – Даже я все ещё не отказался, – Феанаро пожал плечами. Арафинвэ терпеливо вздохнул. Он вдруг стал очень похож на Ингвэ. – Кажется, ты безумнее прежнего, нолдаран, – укоризненно произнёс он. – Да ты просто отвык, – грубовато рассмеялся Махтан. – Он такой же, как всегда, хвала Единому! Это нам сейчас больше всего и нужно. Арафинвэ изобразил кривую улыбку, но спорить не стал. – Ты отправил воинов в Форменос? Нолофинвэ кусал губу и смотрел холодно. Руки он заложил за спину. – Да, – проговорил ровно. – Но над ними так и нет военачальника... Ты уверен, что не ошибся с местом, нолдаран? Феанаро набрал воздуха поглубже, оперся ладонями о столешницу по обе стороны от карты. До чего мал Валинор, а когда-то казалось – и бессмертия не хватит, чтобы объехать его... – Уверен. Он выступит с севера, откуда все началось. Он не пройдет мимо своего первого преступления. – Тогда я встречу его. – Нет, с тебя довольно, – Феанаро перевел взгляд на старшего сына. У того от догадки и предвкушения затрепетали ноздри. – Ты тех мест не знаешь, а у меня есть тот, кто знает. Об этом позаботится Нэльо. – Мы, – немедленно сказал Финдекано. Никому и в голову не пришло возражать. – Отправишься немедленно. Вала Оромэ обещал нам коней, возьмёте двух, они быстро домчат вас. Как же он любит воевать, их старший сын, будто никогда не знал ничего, кроме войны, будто только для неё пришёл в Арду. Для вечного поиска смерти: своей или чужой. Ангбанд или Клятва обратили его – Феанаро не хотел знать. Он взял сына за локоть и отвёл на несколько шагов. – Тебе не нужно будет удерживать Форменос, Нэльо, – Феанаро понизил голос. – Там и войска столько нет, чтобы удержать. Посмотри, во главе каких сил он идёт, сдай ему Форменос и отступай через горы на юг, до Валмара. Ты знаешь все ходы. Пусть Моринготто поверит в лёгкую победу, которая сама ляжет ему в руки... Ты слушаешь меня? Нэльо кивнул. – Я еду с Майтимо, отец? – окликнул Кано. Феанаро вздрогнул. Дурное предчувствие навалилось на него, как сон, в котором ни вдохнуть, ни крикнуть, ни освободиться от морока. Ни понять, что его породило, ни угадать, с кем связано. Но причина страшна была, страшнее тьмы. – Нет, – он положил руку на плечо Кано. – Ты и братья останетесь при мне. – Ты обещал, что придумаешь, с чем нам выйти против балрогов, нолдаран, – громко напомнил Арафинвэ. – С этим, – Феанаро подошел к очагу, достал из-за пояса кожаный кисет. – Отойдите. Меньше щепотки он бросил в огонь, несколько песчинок – но пламя в то же мгновение взвилось столбом, обрушилось вниз, как кипящая волна, и исчезло, выгорело без следа, и поленья в очаге превратились в прах, обуглилась решётка и каменные плиты на полу. – Что это?! – Назови это оружием, если хочешь. Большую часть я отдам Нэльо, но нам хватит времени изготовить ещё. – Ты измыслил саму смерть, нолдаран, – пробормотал Махтан. – Нет, – отрезал Феанаро. – Всего лишь оружие против смерти. Артафиндэ присел на корточки перед оплавленным очагом, собрал указательным пальцем сажу. – Думаешь, Моринготто ничего нового не выставит против нас? – он взглянул снизу вверх на Феанаро. Этот вопрос он задавал себе не единожды. Знал бы, что есть за Вратами Ночи, – нашел бы ответ. – Или ты забыл? Он не способен к творению. – Может, ты и правда знаешь его лучше любого из нас и можешь разгадать его мысли, – мрачно заметил Нолофинвэ. – Закончим на этом. – Закончим, – согласился Феанаро. Нолофинвэ уходил последним. Долго искал повода задержаться, прежде чем направился к двери: рассматривал карту, опаленный очаг, пустое небо над Тирионом. – Злишься на меня из-за Сильмарилла? – в спину спросил Феанаро. Нолофинвэ замешкался с ответом, повел носом, словно речи имели запах, и в них можно было учуять подвох. – Мне непросто было снова довериться тебе, нолдаран, – слова дались ему нелегко. – Сегодня ты усложнил эту задачу. Феанаро кивнул, но не стал извиняться. – Я видел её, – вдруг сказал отстранённо. – Кого? – Мою мать. Она приходила, когда началась эта ночь. Он искоса глянул на Нолофинвэ. Когда ещё тому случалось так растеряться? – И что? Феанаро кисло улыбнулся. Разочарование было бы слишком громким словом, утешение – недостаточным, облегчение – неподходящим; будто отрезвило после долгого муторного сна. – Лучше бы твоя мать ко мне пришла. Нолофинвэ остолбенел. В молчании они смерили друг друга взглядами. – Я ей передам, – наконец осторожно сказал Нолофинвэ и вернул едва заметную улыбку. – Если смогу. Она пожелала тебе удачи. Думай что хочешь, но она всегда желала тебе добра, нолдаран... брат мой. И сёстры тоже. – Да, точно. Сёстры, – Феанаро невесело усмехнулся. – Они в безопасности? – Они в Валмаре. – Хорошо. – Феанаро перевел взгляд на окна, выходящие на север. – Ты тоже слышишь эту жуткую тишину? – пробормотал Нолофинвэ. Феанаро кивнул. – Беспокоишься? Не отводя взгляда, Феанаро пожал плечами. – Как любой отец. Далекие пики Пелоров прорастали красным.