Когда боги устанут

За городом целилась холодом, как когтями, свирепая тьма — даже пригнуться хотелось, чтобы промазала, пролетела над головой. Так они и поступили, не сговариваясь, пока кони Оромэ несли к Форменосу. Ветер выл тревожно и горько, будто пес рвался с цепи; вдруг утих; на смену ему взвыла земля, содрогнулась в агонии — и утихла тоже, словно в ней затаилась, залегла в засаду буря. Что это? В мысленном прикосновении Астальдо ощущалось смятение. Тангородрим. Помнишь? Здесь ведь не Тангородрим, Майтимо. Он промолчал. Нигде не Тангородрим, но это не означает, что его нельзя повторить. Коронованные багровым огнем Пелоры светились вдали: Валинор словно опоясало пламенем. Порой по земле прокатывалась длинная волна дрожи, будто горы тягостно вздыхали в попытках сбросить оковы. Над Пелорами молчали холодные, потрясенные одиночеством звезды. Скорбное черное небо казалось пустым без Анар и Тилиона: бескрайний траурный плащ, расстеленный до самого горизонта. Кони Оромэ настороженно пробовали ноздрями полный волглой тьмой воздух, становящийся все холоднее: север, неласковая колыбель непокоя нолдор, с каждым ударом копыт становился все ближе, жалил лица и жег горла на вдохах. Тьма пила тепло некогда бессмертных земель скоро, и жадно, и неразборчиво — как воры сваливают в мешок краденое добро, мешая тончайшую работу ювелира с массивным трудом камнереза. В этот раз не так. Осанвэ Астальдо было полно удивления. За столько лет даже Моринготто постиг разнообразие, брат мой. Астальдо промолчал. Чувство времени подсказывало, что скачка во тьме отняла много часов. Обычные кони такой бы не выдержали; даже кони Оромэ были все в мыле, когда наконец-то показалась крепкая громада: грозный черный силуэт, вырезанный на осиротевшем небе. Форменос. Дышать стало труднее. …За все эти годы — бесконечные, бесплотные годы, среди которых забвение почти не отличалось от памяти, а жизнь — от смерти, — потерянное затянуло зыбью, как зарастает ряской брошенная вода. Они не слишком любили в мыслях возвращаться в прошлое, где выковали мечи, которыми отворили кровь сородичей; эта кровь по сей день, как граница, пролегала между изгнанниками и благоверными детьми Амана — бескрайнее моря. Его-то можно было переплыть; истинным разделом была кровь, она не давала вернуться с другого берега. Изгнанники осквернили Аман, и Аман их отторг. Теперь зыбь сошла. Новая тьма за ней оказалась такой же слепящей, как первый восход Анар, а Форменос — цитаделью отцовского гнева: холодного, неприступного, упрямого. Отец пилил мрамор и камень и заливал раствором щебень, отвергал чертежи за одну искривленную линию и способы каменной кладки за один неровный стык, подгонял строителей — все в молчаливой ярости, но, когда стены поднялись выше роста эльдар, его захватила неизбежная жажда творения. Потому-то и башни над воротами и по углам крепостных стен даже во тьме дышали вдохновением. Жажда творения была всепобеждающей — и для матери тоже. Вопреки всему — разладу в семье, размолвкам друзей, расколу народа, отцовскому богоборчеству — это было хорошее время. Все их крепости в Эндорэ были отражением Форменоса: шестеро сыновей несли на себе оттиск отцовского гнева и пепельную его печать и неизменно оставляли их след на любом творении, в любом деянии. Словно утверждали отцовское присутствие и право на земли, к которым он так рвался и которые так и не постиг. — Кажется, эта крепость — ровесница Валар, — задумчиво сказал Астальдо. — Здесь я лучше понял Химринг, Майтимо. — А мы ведь старше. Астальдо кивнул. Ни одного огня, ни намека на живое присутствие; не был ли Моринготто быстрее коней Оромэ? Ворота сменили: взамен разнесенных вдребезги молотом Моринготто навесили новые, но казались они чужеродными — рука деда отличалась от отцовской, как дети валы Аулэ от детей Единого. Махтан постарался сохранить рисунок — ясно, по обломкам старых ворот и по чужим описаниям — это ему удалось; но его вели старание и тщательность там, где отца увлекали порыв и самоотречение. Атаринкэ — вот кто сумел бы пройти по отцовскому следу, но война впитала его талант, как песок, до капли. От этого он по-настоящему умер, как от обезвоживания, а не потому что Диор воевал искуснее. Ворота были открыты: отверстая рана, наполненная чернотой, как кровью. В последний раз Форменос кипел гневом своего создателя и скорбью его; теперь, в спокойном благоденствии Амана, выкипели и гнев, и скорбь. Точно так же выкипел и материнский гнев. Никогда прежде сыновья не видели, чтобы феа матери была полна столь умиротворенным светом. Вот только Форменос был полон тьмы: она гнездилась в нем с тех пор, как Моринготто собрал свой первый урожай смерти и теперь потянулась из всех щелей, как на приманку: полакомиться с руки того, кто посеял ее в этих местах. Каждая трещина, каждая выщербина, каждый скол в камне были ей убежищем. И все же до опасности было далеко. Они придержали коней, спешились, в ногу ступили под арочный свод над воротами. Стены у основания были толщиной в девять локтей, наверху — в четыре. Финвэ спросил, помнится, от кого обороняться за такими, а отец ответил: от грядущего. У него всегда было своеобразное предвидение. За воротами оказалось, что Форменос не пустовал, хотя не подавал признаков жизни. К ним вышли навстречу. Узнавали, кланялись, окликали приветственно; он кивал, рассматривал лица, как ключи, подбирал к каждому имена и жизни: кое-кого знал, кое-кого сам хоронил и оплакивал — а теперь они стояли перед ним, будто никогда не умирали. Кто о нем плакал, кроме матери? Макалаурэ только. Если был в твердом уме... — Лорд Маэдрос! Он удивился — кто бы стал называть здесь, в Амане, именем, которое дали в Эндорэ. Но жесткое «Маэдрос» приросло, он и сам полюбил его звучание. Факелы светили неверно и тускло, низкое синеватое пламя стелилось над просмоленным остовом, словно ему не хватало воздуха, чтобы разгореться. Понадобилось время, чтобы узнать, пока незнакомец не улыбнулся. Выкормыши Макалаурэ, дети Эльвинг: последняя попытка мирной жизни, чьи семена были посеяны на сиротстве, политы кровью и удобрены крошевом, которое некогда было каменным домом. Макалаурэ вцепился в эту попытку мертвой хваткой, как бойцовый пес. Он же никогда не думал извиниться. Он наблюдал за ними с плохо скрываемым раздражением и удивлялся, как отцу хватало терпения и сердца любить семерых сыновей. Он-то и двоих приемышей выносил с трудом, хотя ни разу не отказал в совете, если просили. Дети Эльвинг ели за его столом, спали в его доме, носили перешитую одежду его братьев, упражнялись с их оружием. Злили его. Всюду путались под ногами. Лезли не в свои дела. Задавали чересчур много неприятных вопросов. Хныкали по ночам из-за кошмаров и думали, что он не слышит. Мешали в своей речи синдарин и квенью, как игрушки. Страдали детскими болезнями, свойственными людям, — вообще были хрупкими, как мартовский лед. Требовали внимания, песен и еды и слишком быстро росли, не в пример быстрее других близнецов, хотя точно так же отличались друг от друга: одного тянуло к мечу, другого — к пергаменту. Это злило тоже. Они с Макалаурэ перегрызлись из-за приемышей больше, чем за всю прошлую жизнь. Грызня была пищей их упрямому, не желающему угасать пламени. Их способом жить. — Элронд? — Он самый! Они обнялись: скованно, будто забыли, каково это — обниматься; но искренне. Элронд был ближе к Макалаурэ и все еще жил. Элрос умер глубоким стариком и не воскрес. Он оставил после себя могучее государство, не вынесшее собственной мощи и славы. В конце концов оно одряхлело до времени и было стерто морем, не осталось ни мыса, ни гладкой, стесанной под корень каменной равнины. Митрим, и Химринг, и Амон Эреб — все они тоже были стерты морем, и ненасытное море продолжало пожирать все, к чему прикоснулись наследники Феанаро, даже после их смерти. — Не чаял встретиться… — Когда же, как не теперь! Серые в синеву глаза достались ему, должно быть, от прабабки; в темноте цвета видно не было, Маэдрос его помнил. Он никогда не видел Лютиэн, только слышал о сказочной красоте дочери Синдаколло. Их, с детства приученных к постоянному поиску и творению совершенства, красотой было не удивить; но, верно, Лютиэн была больше, чем совершенство, если Турко не сумел совладать со своим сердцем. Искаженный мир так и не нашел ей подходящего места и в конце концов отправил за свои пределы, сделал недоступной навеки — как Сильмарилл... — Здесь два десятка воинов, — объяснял Элронд. Маэдрос кивал. — И еще пятерых выслали вперед для разведки, ждем к ночи… Он запнулся. Еще не привык: к такому нельзя привыкнуть, если не видел затмения Валинора. — Уже ночь, — Маэдрос пожал плечами. — Зря, выходит, приехали, — вздохнул Астальдо. Маэдрос не ответил. — Было здесь землетрясение? Элронд кивнул. — Мы думали, Пелоры рухнут! В горах был страшный камнепад. Но здесь, — он обвел рукой стены, — ни один не дрогнул. Что ни говори, хорошая крепость. Лучшая из всех, что я повидал… — Отцовская, — Маэдрос запрокинул голову. Оперенные железом зубцы тускло отражали звезды, вонзались в темное небо. — Станет ли меня слушать... — Я бы на ее месте не рисковал, — вполголоса проворчал Элронд. Они переглянулись, и Маэдрос все-таки улыбнулся по-настоящему. — Не так уж тебе и попадало! — Это Маглору спасибо, — хмыкнул Элронд. Маэдрос похлопал его по плечу. — Передам. Хотя сам поблагодаришь. Элронд засмеялся, склонил голову чуть вбок — совсем как Макалаурэ. — Пойду на стену. — Факелы вели погасить, — предостерег Маэдрос. В ожидании разведчиков жевали вяленое мясо — вдруг оказались голодны, как звери. Запивали водой из чужих фляжек и делали вид, что это вино. Их сторонились — не Астальдо, разумеется: его, Маэдроса. Даже те, кого он оплакивал. Память эльдар цепкая, как плющ, и оплела она не одну тысячу лет. — Не думал, что здесь все цело, — вполголоса проговорит Маэдрос. — На месте Арафинвэ я бы это место забросил. А он еще и расчистил... — Он и собирался забросить. Твоя мать не позволила, — Астальдо широко улыбнулся. — Моя мать? — Сам я не видел, но слышал от тех, кто видел, — он улыбнулся еще шире. — Арафинвэ был против того, чтобы обживать Форменос снова. Говорил, что слишком много недобрых напоминаний. И тут Нэрданель! Обрушилась на него, что твой отец в лучшие дни: «Ты не бросишь крепость моего мужа умирать!». Арафинвэ пришлось уступить. Маэдрос засмеялся. — Мне жаль Арафинвэ, — сказал наконец. — Мать и отца-то всегда умела вызверить. Хотя все справедливо: Форменос был и для нее тоже. Та башня, что обращена на юг, в которой больше всего света. Наверху она разбила бы сад... — Но она так и не приехала ни разу. — Она приезжала, — в его тоне проступило подобие нежности. — По отцу было видно, когда. — Я заметил: твой отец смягчился. — Я бы тоже смягчился на его месте, — Маэдрос оскалился по-волчьи, вздернул верхнюю губу, показал клыки. Астальдо пристально посмотрел на него. Толком посмотреть друг на друга у них до сих пор не было времени. — А ты — нет, — заключил он. — А я — нет. Астальдо глотнул из фляжки, прополоскал рот. — Заметил, тебе нравится, когда называют Маэдросом, — сказал как ни в чем не бывало. — В Эндорэ я такого не замечал. — Мне это имя по душе. Звучит лучше. — А значение то же, — Астальдо отсалютовал ему фляжкой. — А значение то же, — согласился Маэдрос. — Но звучит лучше! Они помолчали. — Мне тебя не хватало, — честно сказал Астальдо. — Много такого, что делить можно только с тобой. Маэдрос кивнул. — Представляю. Он не остыл после боя: кажется, его дважды обожженной — в пламени багровом и белом — душе не остыть до конца мира, если только отыщется огонь жарче и выше. Он набросился на Макалаурэ, не помня себя от гнева и горя, из последних сил, которые остались после сражения, сбора раненых, отступления, подсчета живых и мертвых, тыловых боев, торопливых безымянных погребений в общих кострах, нового подсчета живых и мертвых, прохода через Синие горы, еще одного подсчета, бесконечных дележей еды и воды, унизительного разговора с Береном; странно, что силы все еще оставались, их еще на Тангородрим должно было выполоскать подчистую дождями и ветрами, куда ему, одному, столько, кто только придумал отпустить от щедрот — вряд ли Единый, ему до них, изгоев, дела нет. И остатки этих сил он просадил на бессмысленную драку с братом, который не совершил ни одной ошибки. — Ты мне помешал! Макалаурэ отцепил его от руки, зло плюнул кровью в сторону. — В чем? Умереть? Нэльо, там уже и тела не осталось! Макалаурэ и здесь не ошибся. — Нэльо, — добавь он уже гораздо мягче, — раны сами не закроются. Он моргнул, и воспоминание смыло темнотой, распластавшейся над Валинором всем грузным, душным телом. Потом в этой тьме снова прорезалась огненная корона над Пелорами — как будто даже поднялась выше, поверху ее обрызгало ярко-алыми искрами. — Пока вы были здесь, не хватало тоже. — Ты это уже говорил. На Митрим. Мы молоды были, — Маэдрос усмехнулся. — Мир был молод. Так и располагал к совершению ошибок: пока распробуешь все, что отпущено... Он задумчиво замолчал, — А где твой сын? — спросил вдруг. — Ты нашел его? — Нашел, — Астальдо улыбнулся. — И его, и Малинлотэ. Он помолчал немного. — А ты? Маэдрос пожал плечами. — Я никого и не искал. Не представляю себя ни мужем, ни отцом. В этой Арде точно, да и времени нет. Сын есть у тебя, Астальдо, у меня полно младших братьев, и этого довольно для отцовства. А любви вовек не потеснить Клятву — хоть отца моего спроси, хоть мать... Астальдо иронично поднял бровь. — Мне всегда казалось, что не в ней дело, да и не в Камнях. Маэдрос скривился. — О Единый, когда вы все успеваете стать такими прозорливыми! Ну да, не в ней: в гордости. — В ней, родимой. — Ты один из всех нас умел на нее наступить. Не только в себе. Астальдо недобро всхохотнул. — За гордость! — Он отсалютовал фляжкой. — За гордость! Выпили еще по глотку. Яркая вспышка раскроила небо четко надвое, как умелый портной — наточенными ножницами; в отсветах ее видно было, как расходятся, будто их прижгли белым пламенем, края темного полотна. За ближней горной грядой вспышка погасла — а следом донесся треск и грохот, словно старое крепкое дерево, росшее на краю утеса, выворотила с корнями гроза. Маэдрос впился взглядом в темноту. — Что это? *** Искореженный остов. Киль, изрубленный острыми, как ножи, скалами. Пробитые паруса. Срезанные мачты запутались в просмоленных тросах, бессильно повисли на них, словно поняли тщетность сопротивления. Звездная пыль украшала их, как пыльца, но ее серебристый свет уже помертвел. Смятый падением безжизненный урод со вспоротым бортом, похожим на запоздало оскаленную пасть, он лежал на боку и, казалось, готов был испустить последний вздох. Как рыба, выброшенная на берег. Но дыхание замерло, когда опали полотнища парусов. «Вингилот». Они переглянулись. Бросились, не сговариваясь, на палубу, заваленную снесенными переборками, пока трое сопровождающих светили факелами. Сердце у Финдекано стучало прямо в горле. На лбу Элронда выступили крупные капли пота. Он даже не пытался их стереть. Быстрыми, но слаженными движениями разбирал завалы. Он первым нашел Эарендила. Голова свесилась набок. Светлые волосы закрывали лицо. Его тело было насажено на острые обломки досок, как на копья, — должно быть, это произошло при ударе о скалы. Крови почти не было. Скрюченные пальцы так и остались прижатыми к груди. Он был мертв. — Вряд ли таков был план отца, — прошептал Майтимо. Элронд опустился на колени рядом с Эарендилом. Открыл ему лицо. Пригладил волосы, словно это имело значение. — Я должен скорбеть, — сказал он негромко. — Этого никто не требует, — ответил Майтимо. Элронд не поднял головы, не оглянулся. — В последний раз я видел его живым, когда мне было два года. Я даже не помню его толком. Как будто впервые вижу. Я должен скорбеть, но чувствую только печаль. Он вел меня. Но всему, чему сын учится у отца, я учился у Маглора и тебя… — Сильмарилл, — напомнил Майтимо. — Он должен быть здесь. Элронд потерянно кивнул. Не рассердился: на Майтимо бесполезно сердиться. Он ощупал одежду Эарендила — осторожно, почти бережно, словно тот был ранен, а не мертв; наконец догадался разжать пальцы: под ними, за воротом рубахи, Камень и был спрятан. — Покажи, — хриплым, чужим голосом потребовал Майтимо. — Покажи мне его. — Майтимо, — предостерегающе окликнул Финдекано. — Я должен увидеть. — Майтимо… Элронд медленно повернулся к ним. Между пальцев его струился свет: Финдекано до сих пор не знал, с чем его можно сравнить, смешанный свет Древ. Знал только, что ничего нет прекраснее и что ни о чем другом так не тосковали они в Эндорэ. Что Анар и Тилион казались не благим даром, а насмешкой над теми, кто видел свет истинный… Факельщики, казалось, перестали дышать. Майтимо изменился в лице. Он медленно повернул ладонью к себе левую руку. — Спрячь, — велел холодно. Элронд послушался. Не зная, что делать, опустил руку с Сильмариллом, скрыл от чужих глаз. — Оставь его у себя, — не глядя сказал Майтимо. — Сам отнеси в Валмар. Элронд с сомнением покачал головой. — У меня нет такого права. Ты — сын его создателя. Майтимо снова взглянул на левую руку. Стиснул в кулак. — Меня он не примет. Ты — сын его хранителя. Возвращайся. Ты должен отнести Камень в Валмар. Мы поднимемся выше. Я должен знать, что за горами. Финдекано вспомнил слова Элронда о разведчиках. Сам Элронд про них как будто забыл. Армии Моринготто им случалось видеть и прежде. Огромные армии, затопляющие, как волна, все поля, живые и выжженные, до ворот Ангамандо. Любая из тех армий была конечна, как бы ни была велика. Но то, что они видели сейчас, превосходило любое понимание. Эта волна начиналась задолго до горизонта, и отовсюду ее подпитывали новые ручьи. Протоки. Реки. Над волной раскрывали кожистые крылья драконы, взмах за взмахом толкая себя вперед сквозь душный упругий воздух. Пелоры содрогнулись и извергли огонь. Губы Майтимо шевельнулись, но он не произнес ни слова. Только смотрел, как медленно переливается из-за горизонта неисчислимое воинство. Финдекано тронул его за плечо. Майтимо кивнул. — Нужно уходить немедленно. Отец должен знать. — Элронд сказал, что его разведчики… — Астальдо, — Майтимо слегка встряхнул его за плечо, — посмотри туда. Мы их уже не дождемся. Они спешно спустились вниз, нагнали Элронда. Он не поднимал головы, пока слушал рассказ о войске Моринготто, только кивал. Тело Эарендила он не забрал: времени на погребение не было и лучше могилы, чем «Вингилот», для морехода нельзя было представить. Их все же выследили — а может, искали то же, что и они: Сильмарилл. Не слишком большой отряд, не способный ходить бесшумно. Майтимо подпустил их ближе в затаившемуся Форменосу и ринулся в самую гущу — один, бесшумный, ни боевого клича, ни лязга оружия; рухнул камнем, как падальщик, схватился с одним, со вторым, вот уже с пятым; густо, вязко понесло вонючей кровью, орочий рев захлебнулся в ней и вскоре настала тишина. Финдекано досчитал до двадцати — к окончанию счета все было уже кончено. Майтимо застыл, чуть наклонившись вперед. — Единый, — только и выдохнул Элронд. Финдекано оглянулся и увидел на чужом лице смесь ужаса, отвращения и восхищения; на Майтимо в бою только так и смотрели. Он лучше всех знал, что убийство не украсишь, как ни воспевай, как ни внушай о безоружных и стоящих спиной. Многие винили в этом левую руку. Финдекано винил то Клятву, то Тангородрим. Майтимо не винил никого. — Ты прежде не видел его в бою? — спокойно спросил Финдекано. Элронд медленно покачал головой. — Только после. — И вздрогнул. — Не ходи. — Финдекано придержал его. — Я сам. Он прошел несколько острожных шагов и позвал: — Майтимо. Тот даже не обернулся. Шумно, тяжело дышал. — Нет! — Майтимо, время уходить. — Никто никуда не уйдет! — Нолдаран приказал не удержать Форменос, а разведать силы Моринготто. Майтимо, время уходить. Тот по-прежнему не оборачивался. Рявкнул: — Химринг не отдам! Финдекано ощутил короткий неприятный холодок. — Майтимо, это не Химринг. Не нужно его удерживать. Вот теперь он оглянулся. Одичавшие глаза обшарили лицо напротив, и Майтимо пошатнулся, смежил веки. — Сгинь, морок, — мучительно выдавил сквозь зубы. Пошатнулся снова. — Неужели так и будешь мучить меня вечно?.. Вот теперь Финдекано похолодел, заледенел изнутри, ему только один раз в жизни было так люто холодно, и не в Хелкараксэ, а у подножья Тангородрима. Когда неясно было, за кем же — за чем же — он пришел: за еще живым или уже за трупом. — Майтимо, — Финдекано с трудом ворочал языком, слова были ледяные, морозили гортань. Тронул его за плечо, стиснул кольчужный рукав. — Я не морок. Мы в Форменосе. Мы дома. Мы живы. Тот вытянул руку. По старой привычке — левую; мелькнули прямо перед глазами белесые рубцы страшного ожога, потом изуродованная ладонь приблизилась, накрыла лицо. Пальцы мелко вздрагивали напротив век. Финдекано зажмурился. Через бесконечное мгновение Майтимо коротко, тягостно застонал, опоминаясь, а еще через мгновение, когда чужая ладонь отдалилась от лица и Финдекано решился открыть глаза, — будто ничего и не было. Разве что Майтимо был бледен даже в темноте. — Ты прав, Астальдо, — проговорил он, почти не разжимая губ. — Уходим.