Когда боги устанут

Отец говорил: только с Таникветиль видно дальше, чем с Туны: весь Аман и то, что за его пределами. В ясную погоду — когда небо делается таким чистым, кажется, ударь в него — и над всей Ардой раскатится звон — отсюда, с самой вершины Туны, где возвели смотровую башню, можно было разглядеть Таникветиль: туманную, почтенную синюю громаду, почивающую в курящихся облаках. — Оттуда приходит ветер, отец? — Да. — Далеко же ему бежать до равнины! Поэтому он такой быстрый внизу? — Конечно. Ведь когда ты бежишь с холма, то у подножья куда быстрее, чем на вершине... — А где земли, из которых ты пришел сюда по зову валы Оромэ? — Там, — отцовская рука указывает вдаль. — Оттуда все мы, Куруфинвэ. Он чувствует смутную тоску, пока воображение рисует сотканные из серебра сумерки, брошенные на горы, долины, озера, кипящие торопливые реки и необозримые леса. Сумеркам нет конца. Аман же коронован гигантской каменной короной — Пелорами. Порой эта корона похожа на тиски. — А есть у тех земель предел? Усталое лицо отца освещает улыбка. — Я его не нашел. Пока Феанаро был мал, отец поднимал его на руки. Потом клал руку на плечо. Потом они просто стояли рядом, смотрели в одном направлении. Детей Индис отец, наверное, брал сюда тоже, но никогда, если поднимался на вершину вместе с первенцем. И о землях за морем с ними не говорил. Это позволяло Феанаро чувствовать себя особенным. Причастным некой общей тайне, какая может быть только между отцом и сыном. Это же раз за разом вкладывало новый камень в стену между сыном Мириэли и детьми Индис. Понимал ли отец, что творил? Потом Феанаро приходил сюда со своими сыновьями. С Нэльо — чаще других. Правда, его очень быстро пришлось ссадить с плеча… Нэльо, Нэльо. — Я выше Туны, отец! Я выше Туны! Я вижу земли за морем! Сейчас с Туны, не будь повсюду огни, которыми пытались прикрыться от тьмы, словно остались перед ее неведомым ликом нагими, не была бы толком видна даже крепостная стена Тириона. Феанаро стремился взглядом за пределы огней, но за ними было немо и глухо, ни единого знака жизни. Тьма висела совсем низко, кажется, готовилась улечься прямо на голову. Небо было все в ожогах от плевков пламени, извергнутого Пелорами, но земля наконец-то перестала сотрясаться и выть, лишь мелко вздрагивала, как агонизирующий зверь. Долго ли еще так протянет? Так и умрет в мелких судорогах, или конвульсии еще скрутят горные породы, равнины, леса и бескрайнее морское плато в узел, из которого не выпутаться уже никому? Который даже Таникветиль не распорет своей острой вершиной? Город внизу был объят сотнями тонких огненных ручьев. Они колыхались от ворот к воротам, от стен к стенам, прирастали новыми языками пламени, сбивались в подобия заводей. Улицы были выложены ими, как мозаикой. Факелы и светильники отмечали каждое движение на стенах, на улицах и в домах — тех, что еще не опустели, откуда семьи не успели перебраться в Валмар. Немало было тех, кто уйти не пожелал. Тирион возведен и нашими стараниями, сказали они. Необыкновенная привязанность к творениям рук своих. Феанаро понимал. Они, в свою очередь, понимали, что армии на два города не хватит. Он был честен. А они все-таки оставались. Войско готово было выступить. Феанаро медлил. В Тирионе почти не спали, хотя Феанаро не раз сказал, что они могут отдохнуть, а сам дремал урывками. Ему не хватало светил. Он терял счет времени. Это нагоняло холода в кровь, и от этого холода разум клонило в сон. Нэрданель помогла ему облачиться в доспехи. Другого времени наедине у них уже не будет. В этом было что-то запредельное: когда-то жена презирала оружие и все, что связано с ним. Говорила: это от Мелькора. Конечно, соглашался и возражал разом Феанаро, это от Мелькора, и Нэрданель сердилась, что он играет словами, как дитя — погремушкой. Тебе такое не пристало, говорила она и указывала на придуманные им руны... — Значит, сделал, как я сказала, — отметила она, указав на смещенные относительно обычного сочленения между нагрудником и наплечником. — Решил, что ты про роа понимаешь больше моего. Не прогадал. — Он пошевелил плечом. — Действительно, так куда удобнее. Нэрданель скупо улыбнулась, но Феанаро знал: похвала ей приятна. Они и в старые времена подолгу, обстоятельно обсуждали работу друг друга, подмечали упущенные детали, советовали, спорили — и ни разу не поссорились. Нэрданель как никто понимала суть творения, Феанаро понял это с первого взгляда. На ней было простое платье, в каком обычно она работала в мастерской: темное, незамысловатого кроя, на широких лямках, перехваченное фартуком с широким карманом. Рукава нижней рубахи были закатаны до локтей. От грубой льняной ткани едва уловимо пахло пылью, какая оседает, если пилят мрамор, этот запах щекотал ноздри. На шее переливалась огранка ожерелий. Пальцы перемещались от пряжки к пряжке уверенно, будто таким было ежедневное занятие. Она даже закрыла глаза, безошибочно находя ремни один за другим, когда Феанаро целовал ее. Потом пальцы вдруг замерли, словно в знакомой последовательности движений произошел сбой, словно выпало звено из цепи. — Нет вестей от Майтимо? — спросила Нэрданель. — Нет. — Феанаро прижался губами к ее волосам. — Как бы они дошли? — Ты отправил его туда, значит, должен был подумать о вестях. — Не все можно придумать, рыжая моя. Она кивнула. Это был не тот ответ, в котором она нуждалась, и Феанаро добавил: — Прошло мало времени. Ты просто потеряла ему счет, потому что нет светил, вот и кажется, что они вечность назад уехали. По правде говоря, так и было. Потом они разругались. Он до сих пор не понимал, как это вышло: на ровном месте ссора полыхнула, как сухая ветка, и прогорклый дым обиды все еще разъедал и совесть, и сердце. Он был так горд, когда Нэрданель увидела, сколько было сделано за прошедшие дни: как подготовлено войско, как обновлены галереи для лучников, обустроены подъемные механизмы, обиты двойным листовым железом ворота… Он улыбался, довольный, когда Нэрданель широко раскрыла глаза от удивления. Так обычно и бывает, когда мир напоминает о себе: огромный, живущий по своим законам, в движении, непостижимом для разума, который в сравнении не старше младенца. — Когда ты успел?! — выдохнула она. — Не я, — Феанаро кивнул на братьев. — Они. Восхищайся ими. Ты еще Валмар не видела! — Я думала, ты не станешь оборонять Тирион. Разве не все покинули город? — Мы отправили в Валмар тех, кто согласился. Но некоторые все же пожелали остаться, хотя сохранить оба города нам и не по силам. — А я осталась в стороне, — растерянно произнесла Нэрданель. — Анайрэ справилась со всем, — Феанаро пожал плечами. Нэрданель молчала. Осознавала что-то, медленно меняясь в лице. — Это... нечестно! — проговорила наконец — негромко, но с силой. Феанаро почуял неладное. Взял жену за локоть, отвел подальше от чужих глаз. Спрятал налетевшую грозу в глухой стенной нише. — Что именно? Нэрданель высвободила руку. Твердым, точным движением. — Ты все решил за меня. — Что именно? — повторил Феанаро. Ее тон ничего хорошего не сулил. Как и его. — Я — жена нолдарана, этот титул не пустой звук! — Голос у нее по-прежнему был негромкий, но от каждого слова веяло силой и горечью. И стужей. — Его нельзя обозначить одной короной. Я должна была остаться со своим народом. Ты… ты увел меня от них! Стужа в ее голосе достигла цели. Феанаро стиснул зубы. — Много они думали о тебе все эти годы, когда воротили носы, будто в тебе скверна? — Сейчас не время для мелочной мести. — Сейчас не время для любых мелочей. — Ты переложил мои обязанности на чужие плечи! Он вздохнул. То, старое, казавшееся погасшим, вдруг снова начало тлеть. Дунул ветер и поднял золу, а угли под ней оказались багровыми. Ты уйдешь в Форменос без меня, Курво. Ты уйдешь в Эндорэ без меня, Курво. — Этим плечам твои обязанности привычны тысячи лет. Что толку, если бы вы взялись делить их? Только потеряли бы время! Как моим братьям куда привычнее многое из того, что должен был делать я, и все приняли это. — Решай за себя, Курво, как тебе вздумается. Но как ты посмел решать за меня? — О да, давай поссоримся на прощание! — зло бросил он. — Как давно мы этого не делали! — Ты ничуть не изменился, — по-прежнему негромко, но куда опаснее произнесла Нэрданель. — Да и тебя ненадолго хватило. Ты знала, каков я, с первого дня, и все равно выбрала меня. И я знал, какова ты, и все равно выбрал тебя, потому что другой такой нет. И сейчас ты была мне нужнее, чем им. Мне! — в гневе рявкнул Феанаро. — Не притворяйся, будто ничего не понимала. Будто не знала, что и почему здесь происходит, что ты должна делать и чего не должна! Я тебя знаю лучше, чем себя, ты согласилась, ты по доброй воле вступила в сговор со мной, потому что нуждалась во мне так же сильно, как я в тебе. Ты подчинилась своим желаниям, а не моим приказам, но и теперь обвиняешь меня! Сколько лет тебе еще нужно, Верховная королева Нэрданель? Чтобы перебесновалась твоя гордость?! Будто он ударил ее — так она закаменела. Шея у нее напряглась, челюсти свело судорогой. Нэрданель медленно выдохнула. Вцепилась пальцами в фартук. — Рыжая? — остывая, примирительно позвал Феанаро. Он пожалел о ссоре еще до того, как договорил, но слова было не остановить, пока они не иссякли. Пусть в них не было ничего, кроме правды, лучше ему было вбить эту правду обратно себе в глотку. Ничему-то они оба не научились. — Рыжая? Он ничего не мог прочесть в ее застывшем лице. Мысли и чувства с него будто стерли губкой. Бесполезно было брать ее за руку, но он все-таки взял, забыв стянуть латную рукавицу. Нэрданель не сводила с него стеклянных глаз. Феанаро видел в них свое потерянное отражение — и больше ничего. Потом она высвободила руку, отвернулась и спокойно пошла прочь. Сердце у него заколотилось в горле. — Нет, нет, рыжая, я лишнего сказал, постой! Рыжая, прости! Нэрданель не обернулась, и он в ярости саданул кулаком в стену. Их размолвка не осталась незамеченной. — Есть вещи неизменные, — Кано вздохнул. — Семья, например. Феанаро хотел было предложить ему укоротить язык под самый корень. Стихи писать это не помешает. Но прочел в глазах сына понимание и промолчал. Он выслал близнецов для ближней разведки. И продолжал ждать. Сильмарилл притягивал взгляд, плавно мерцал в небе, казался то ближе, то дальше, словно несущий его мореход взмахом весла продвигал корабль сквозь небеса; безучастный к темноте, вознесенный над ней — и над временем тоже. Жаль, что когда-то не пришло в голову создать Камни так, чтобы серебряный свет в них сменялся золотым в тот же промежуток, что у Древ. Теперь это спасло бы от безвременья. Но всего не предусмотреть. Если душу Нолофинвэ и бередили воспоминания здесь, на вершине смотровой башни, то он умело скрывал это. Он пришел говорить о деле. — Артафиндэ и Турукано увели часть войска для обороны Валмара. Прислали вестников, что ваниар Ингвэ вооружились для битвы. Воинство валар с ними. И передовые отряды уже заняли свои позиции. Феанаро молча смотрел на него, догадываясь, к чему это обстоятельное перечисление. — Но основные силы все еще здесь, а ты не велишь выступать, хотя поначалу мне казалось, что мы спешим. — Ты просто потерял счет времени. — Он затвердил такой ответ: сколько раз уже пришлось произнести. Нолофинвэ знакомо усмехнулся. — Нам всем стало бы легче, если бы ты сказал, нолдаран, какого знака ждешь. Феанаро не ответил, и Нолофинвэ продолжил настаивать: — Я должен что-то объяснить военачальникам. — Ты им ничего не должен объяснять, — сухо огрызнулся Феанаро. — Это ведь мои военачальники. Нолофинвэ поморщился. Этого ему хватило, чтобы раздумать отвечать. — Я надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, нолдаран, — сказал он, прежде чем уйти. Отец, тебе лучше спуститься. Куруфинвэ единственный из сыновей позволял себе говорить с ним, как с равным, и никогда не делал этого попусту. Лестница со смотровой башни вела в пропасть. Феанаро различал ступени даже в кромешной темноте — и все-таки придержался рукой за стену. Камни подернуло холодной росой. Когда земля окончательно остынет без светил, роса превратится в иней. На дне пропасти показались огни, а прямо под ними проросла твердая земля. Он вернулся в залу, где не так давно обсуждали грядущее сражение, оглядел собравшихся. Нолофинвэ со своим младшим сыном, мрачноватым и неразговорчивым Аракано: он любил войну, и война забрала его одним из первых; проявила ли так взаимность или отвергла — как посмотреть. Четверо сыновей, оставшихся в Тирионе. И незнакомец: по тонкой лепке лица, вытянутому телу и отрешенному взгляду, будто его обладатель постоянно прислушивался к чему-то, Феанаро угадал тэлеро. Таким же взглядом Эарвен наградила своих старших сыновей. Незнакомец был безлик. Он дрожал, хотя сидел у огня. Ему принесли еды, но она осталась нетронутой. Он только прикладывался к кувшину, жадно глотал и снова прислушивался. Он встрепенулся, заметив Феанаро. — Тебе придется повторить свой рассказ, — сказал Нолофинвэ. Феанаро почувствовал неприятный холодок вдоль позвоночника. — Я из Альквалондэ, — сказал незнакомец. Слова давались ему с трудом. В его бледности таилась опасность. Что-то он принес с собой, о чем никто не решился сказать. — Мое имя Нандаро. — Тебя Ольвэ прислал? Тот покачал головой. — Король Ольвэ... мертв. Наш флот погиб. Вместе с городом. Альквалондэ нет больше. Феанаро почувствовал, как отлила от лица кровь. Если бы в нем еще оставалась хоть толика веры в промысел Единого — сейчас она бы испарилась, как капля воды на раскаленной наковальне. — Моринготто? — спросил он глухо и уверенно. Нандаро снова покачал головой. — Оссэ, — болезненно выдохнул он. Феанаро переглянулся с Нолофинвэ. Прочел в его лице то же потрясение. — Расскажи все по порядку, — велел Феанаро. Нандаро собрался с духом. Прислушался, словно в нем шумело море. — Король Ольвэ вывел корабли из гавани, как условился с мужем госпожи Эарвен, — начал он. — Было решено ждать три дня. Если угрозы не будет, корабли должны были вернуться, войско сойти на берег и двинуться навстречу армии Эльвэ Синдаколло. — Мы говорили об этом, — Феанаро дождался, пока Нандаро переведет дыхание. — Дальше. — Дальше день и ночь слились во тьме, а Пелоры извергли огонь. Он охватил весь берег, город загорелся. Следом пришли демоны с огненными бичами. Мы дали бой... Король Ольвэ развернул корабли к Альквалондэ. Некоторые доплыли. Прочие же... Когда демоны подожгли половину города и корабли, к берегу пришел Оссэ. Он обрушил волны на склоны Пелоров. Горы погасли, и все погибло: демоны с огненными бичами, корабли и город. Отчужденный голос спеленал скорбь рассказчика и смятение слушателей. — Валараукар, — подал голос Кано. — Так они зовутся. — Немногим повезло уцелеть. По большей части тем, кто бежал из города сразу после прихода демонов. Волна почти не оставила живых… — Кое-кто уже добрался к нам, нолдаран, — сказал Нолофинвэ. — О них заботятся. Феанаро моргнул, но море все-таки стояло перед глазами: неумолимо наползающее на город, затекающее в каждый дом, тянущее за собой обломки скал и кораблей, обрывки парусов, береговой мусор, в который превратилась набережная после рассекающего удара гребнем. Мутные смертоносные волны вьются по улицам, как змеи. Сполохи огня с шипением тонут в них. Потом море затихает и, чавкая, откатывается обратно. Сытое, спокойное. Оставляет за собой длинный след: мачты, застрявшие между башен, обвисшие на флюгерах грязные, располосованные паруса. Камни устали тяжело катиться по воле волны и остаются отдыхать посреди улиц. Не дают унести в море тела. Море позаботилось, чтобы поднять и вынести с собой тех, кто пытался прятаться в подвалах. Чтобы выцарапать каждого из его убежища. Тех, кому обломки и камни стали надгробиями, оно забрать не может. Оставляет их останкам города. Достаточно и остальных. Наполненные морем тэлери безжизненно трепыхаются в волнах, как в материнской утробе. Наше море — наша мать, так у них говорят; ее хватило для каждого. Воет Уинен и рвет зеленые русалочьи косы, но на этот раз мстить некому... Феанаро ощутил приступ дурноты. Мечи были куда милосерднее. Он не заметил, как вошел Арафинвэ. Зато услышал тяжелое, свистящее дыхание. Так дышат с пробитыми легкими. — Эарвен. — Арафинвэ говорил с трудом и только самое важное. — Эарвен осталась с отцом. Голос ему отказал. Скованные ужасом крепче, чем узами крови, сыновья Финвэ неотрывно смотрели друг на друга. — Так, — прошептал Феанаро. С силой потер лицо. Земля уходила у него из-под ног. Моринготто выигрывал ход за ходом так или иначе. — Морьо и Кано, возьмите отряд, поезжайте в Альквалондэ. Привезите в Тирион, кого найдете живым. — Не лучше ли в Валмар, нолдаран? — Нет. Слишком далеко. Сомневаюсь, что даже невредимые смогут передвигаться быстро. А таких вряд ли будет много. — Лучше, если с ними поедет кто-то из сыновей Арафинвэ, — заметил Махтан. Феанаро проглотил скрытое напоминание. — Да, — кивнул наконец. Понизил голос, обращаясь к Арафинвэ: — Инголдо. Я бы хотел… — Нет. — Арафинвэ покачал головой. Голос у него был бесцветный. — Не хотел бы. И все же в глазах у него мелькнуло бледное подобие благодарности. — Никто бы не хотел, — прибавил он. И отвернулся. Оперся рукой о косяк, прижался лбом к предплечью и почти перестал дышать. — Пошли кого-нибудь из своих в Альквалондэ, — все так же тихо, но настойчиво произнес Феанаро. — Чтобы моим сыновьям верили. Арафинвэ кивнул. — Я сам поеду, — ответил глухо. — И Артаресто. Он… лучше других слышит гавани. У Феанаро не было времени рассматривать, и он не заметил, когда небо окончательно опустело. Он догадался об этой пустоте по чужому смущенному и обреченному ропоту. Может, все случилось за мгновение до того, как Феанаро запрокинул голову, чтобы снова отыскать глазами Сильмарилл. Может, намного раньше. Казалось, в небе еще остывает след из золота и серебра. Рассеивается, осыпаясь бесцветными хлопьями на землю. Если бы Сильмарилл попал к Моринготто, он бы понял это. Наверное. Феанаро пошевелил руками, потер кончики пальцев. Чутье ему уже изменило. Неужели новое, до сих пор непривычное тело тоже изменит — в бою? Первые беженцы появились уже скоро. Они брели, будто по колено в воде. Не помнили имен, только огненные бичи и пенный вал. Многие выглядели так, будто лишились разума. Им давали еды и питья, старались согреть, отвлечь от пережитого. Дети мира, не знающие ничего, кроме рыбной ловли, верфей и пения волны. Воины спали на белом песке, под сплетенным из водорослей одеялом, наглотавшись соленой воды и ила. Потом стали приносить на носилках из копий и плащей раненых и увечных. Целителей не хватало. Тогда ранами занялись те, кто лучше всех умел их наносить. Арафинвэ не возвращался. Феанаро до скрипа стискивал зубы. — Он станет искать тело Эарвен, — сказал Нолофинвэ. — Это попусту. В Арде все меньше места даже для живых. Он нужен здесь. — Ты бы как поступил на его месте? — Ты знаешь, как, — ожесточенно ответил Феанаро. — У всех кто-то умер! Он спиной чувствовал присутствие Нэрданель. Она одинаково сливалась с темнотой в своем неброском платье и со светом факелов благодаря медным волосам и смуглой в золото коже, но Феанаро всегда мог найти ее. Знал, что ей известно каждое его слово. — Вот тебе забот до Второй Песни, — кисло пошутил он, обводя рукой тэлери. Темнота, выбрасывающая их к воротам Тириона, походила на волны. Тэлери принесли с собой море и затопили площадь. Нэрданель не ответила. Связанные в узел волосы ее были плотно укрыты платком, только на висках короткие колечки волос были влажными от испарины. Губы плотно сжаты. Ресницы опущены. Она не отрывалась от беженцев и раненых ни на мгновение, не позволяла себе ни движения, не связанного с ними; как будто даже попытка отвлечься от заботы о них привела бы к крушению. Феанаро хорошо знал этот сдерживаемый, тщательно замурованный за грудиной гнев. Если бы у них хоть было время! Прежде мирила постель: ее хватало, чтобы растопить лед и погасить гнев, а на пепле взрастить страсть. В ней наступало обновление. Теперь для этого ни места, ни времени не осталось. Жизнь сделала круг. Они снова расстанутся в ссоре посреди тьмы, и он унесет эту тьму с собой в битву. Он думал об этом, пока зарево далеко на севере не подожгло край неба. Узкая красно-золотая полоса, похожая на багровую корону над Пелорами, но не зловещая, задела сбившиеся в клубок тучи. В Нэльо можно было не сомневаться. Они готовились выступить, когда вновь накатила жуткая тишина. Сковала по рукам и ногам. Заметались, подвывая, собаки. Забеспокоились кони, их ржание напоминало стоны. Они били копытами и таращили дикие глаза. Некоторые понесли и сбросили всадников. Смели со своего пути пеших. Море, принесенное тэлери, окрасилось кровью. Тишина разбилась окончательно о стоны новых раненых. Под землей прошла судорога. Прокатилась из ниоткуда, пробилась на поверхность, разорвала мостовые и дома, как бумагу, растерзала сады. В провалы посыпались камни, черепица и стекло. Конница отпрянула от ворот, когда стал крошиться строительный раствор и зашаталась кладка надвратной башни. Но земля успокоилась, и стены Тириона устояли. Феанаро отправил каменщиков проверить, безопасно ли ехать под воротами. Укрепить их, если необходимо. Еще одно землетрясение, и Тирион захлопнется, как капкан, со всеми, кто пытался спастись в городе — и спасти город. Это было ясно и без каменщиков. Он хотел попросить Турко поискать Нэрданель, но она успела первой. Перед ней расступились, отвели с дороги храпящих от испуга коней. Она тяжело дышала ртом, словно мчалась с вершины Туны. На рукаве у нее была кровь. На платье — строительная пыль. На щеке — свежая полоса крови, может, она упала и оцарапалась, пока сотрясалась земля. Пошатываясь, Нэрданель подошла вплотную. — Феанаро! Она не называла его материнским именем. Говорила: в их доме и без того все полыхает. Он не обижался. Словом больше, словом меньше — они во многих не нуждались. В этом слове он нуждался. Как теперь оказалось. — Раньше ты этого не делала, — хрипло сказал Феанаро. — Раньше ты этого не делал, — выдохнула она. — Чего именно? Нэрданель затрясла головой. Неважно. — Я люблю тебя, — быстро сказал он. Сжал обеими руками ее лицо, наклонился к приоткрытым дрожащим губам, и Нэрданель приникла к нему всем телом. Они разжали объятия, когда раздался протяжный женский стон. Пробирающий до самого нутра Арды, он накрыл земли вокруг, как купол, впитал все звуки, от грохота до шелеста. И растаял.