Когда боги устанут

Тьма зависла над ними — зоркая, как коршун. Сквозь тьму пытливо вглядывалось небо, неисчислимые звезды были рассыпаны по нему, как зрачки. Словно хотело понять, чего нолдор стоят на самом деле. Словно нолдор до сих пор не показали себя, словно земли Эндорэ не стали плодороднее, удобренные их плотью. Словно их кости не вросли повсюду в морское дно, в горную породу и долины, куда за тысячи лет не раз наползали леса, чтобы снова и снова быть изгнанными с едва насиженных мест младшими Детьми. Под прицелами звёзд войско спешно, как могло, двигалось к Валмару. Ветер напитался холодом и рвал в клочья воздух. Пелоры погасли; огненное кольцо на их вершинах перестало душить. Длинная равнина между Тирионом и Валмаром, лишь изредка пересеченная перелесками и невысокими каменными грядами, не пострадала от землетрясений — об этом уже сообщили высланные вперёд разведчики, но приходилось осторожничать, чтобы ни кони, ни пешие воины не переломали ноги, попав в незаметный разлом. Земля затихла, как мертвая, и уже начала остывать без светил. Скоро на ее останках начнется пляска смерти, почву ненадолго прогреет дымящаяся кровь — но потом и она заледенеет. Победитель будет править вечной мерзлотой. Нолофинвэ видел то же самое — неудивительно, что думал схоже. И все равно Феанаро вздрогнул. Не хочу больше никаких неожиданностей, припрятанных в твоём рукаве, сердито заявил Нолофинвэ — и они договорились открыть друг другу осанвэ. На словах это было куда проще, чем на деле. Оба чувствовали напряженное, бдительное чужое присутствие — не вмешательство, но наблюдение, не упускающее ни одной детали. Слежку. Феанаро порой забывал об этом, но когда вспоминал, его ёжило. Как будто нагим выставили на ледяной ветер. Прежде он ни с кем не поддерживал мысленную связь так долго. К тому же не знал, чего ждать: старые обиды, которые приходилось придерживать при всех, наедине могли показать зубы. Но разум Нолофинвэ был пуст: он не взял с собой ни прошлого, ни будущего, ни огонь, ни Льды, ни ревность, ни гнев — только настоящее. Он еще не победил. А там, глядишь, валар споют мир потеплее. Раздался смешок. Потом тишина. Феанаро не пытался разгадать ее причину. Что это было за зарево? Феанаро ждал этого вопроса. И все равно не смог ответить сразу: ему было больно. А ведь нолдор еще не успели ничем себя запятнать, когда их души уже были отравлены неисчерпаемой привязанностью к творениям рук своих… Форменос. Нолофинвэ оглушительно смолк и молчал долго. Слышно было даже, как тревожно прядет ушами его конь. И совсем не было слышно войска, хотя от дыхания воинов, от тепла, источаемого телами, нагревался воздух. То пламя… ты назвал его оружием... и Майтимо взял с собой запас. Мне следовало догадаться. Нолофинвэ не стал продолжать, и молчание стало еще оглушительнее. Феанаро ждал гнева; но вместо этого осанвэ пропитала печаль. Мы сохранили твою крепость. Это был упрёк. Вы поступили правильно. Я благодарен. Раздался новый смешок — на этот раз горький. Мне никогда не понять тебя, нолдаран. Уже нет смысла. Он уловил протест в мыслях Нолофинвэ — и смягчился. Нет смысла, потому что я думаю о Моринготто. О поединке. Это моя единственная цель. Нолофинвэ вздохнул. Это я могу понять. Но нельзя заглянуть вперёд через всю Битву Битв, нолдаран. Тебе не добраться до Моринготто прежде, чем он бросит в бой все силы, а их еще предстоит сломить. Феанаро не ответил. Отец сказал бы нечто похожее. Нолофинвэ был слишком похож на отца. К чему же был этот знак? К тому, что Моринготто идёт с Севера, я был прав. И силы его несметны. Может, он ещё что-нибудь означает? Он догадался, что Нолофинвэ спрашивает о Сильмарилле, и покачал головой. Я не знаю. Почему ты поручил это Майтимо? Потому что он один не сомневается и не знает жалости. Как я. Он ощутил в осанвэ подобие тепла и впервые подумал, что они могли бы быть друзьями. Все шестеро. Возможно, ты судишь неверно. Сопереживание, раскаяние, любовь — все это мало общего имеет с жалостью. Ты бы должен это понимать. Нолофинвэ не ответил. Задумался о другом. Мне было больше по душе, когда земля стенала и дрожала. Феанаро кивнул. Мне тоже. Разговор иссяк. Он был трудным, каждую фразу приходилось ворочать, как мельничные жернова; сопротивлялся попыткам направить, обуздать, понимания было слишком мало, чтобы подпитать его, и проще было позволить сойти на нет. Войско дышало в спину, всхрапывали кони. Копыта сотрясали землю — скрути ее сейчас новая судорога, это осталось бы незамеченным. Обездвиженное время было повсюду, переполненный скорбью и смертью Тирион относило все дальше. Арда не терпит пустоты, нолдор оставили свой город — и она нашла, кем — чем — заменить их. Встречный ветер жалил. Норовил пронзить и доспехи, и поддоспешные куртки, выл, словно оскорбленный: я иду против вас в открытую, а вы опустили забрала и обнажили мечи. Арафинвэ нагнал их на полпути — один. Он не смотрел ни на кого. Артаресто остался искать выживших тэлери, сказал он, Морьо и Кано — тоже. Сами решат, где их место, когда устанут разбирать завалы из камня, щебня и дерева, а мертвых станет больше, чем живых. Ему не задавали вопросов. Они ехали в молчании, пока впереди не показался Валмар: остроконечная гряда башен, оплетенная кружевом светильников и факелов. Издали казалось, что башни теснятся, наползают одна на другую, словно обрели собственную волю, словно какая-то надеется вскарабкаться к небу: отыскать новые светила или вырваться из Арды — уже не имело значения. Феанаро придержал коня, оглянулся. Войско растянулось, он дал рядам время снова встать друг за другом, копейщикам — нагнать всадников... Тирион исчез во мраке, по которому сизые нити тумана ткали все более плотный, так похожий на завесу, узор, но разгадать эти письмена было невозможно. Маяк на Миндон Эльдалиэва погасили. Вряд ли можно скрыть город от Моринготто — но можно скрыться, если придется бежать из города. Туна, как любая гора, полна тайных ходов и укрытий… Его настойчиво звали: отец, отец. Феанаро обернулся. Средние сыновья привели с собой чужака. Его выученная лошадь шла послушно, хотя таращила одичалые глаза, а поводьях были все в пене. Сыновья держались с чужаком настороженно, словно предпочли бы не встречаться. Бледные, как луна, волосы, доспехи из пластин, напоминающих длинные скругленные листья. На худом хмуром лице, какие бывают у тех, кто знал немало лишений, — печать сумерек, что царили в Арде задолго до рождения Феанаро. Синда, догадался он, затерянный — и недоброе холодное предчувствие подняло змеиную голову. — Я хочу говорить с Пламенным Духом, — заявил чужак. Резкий выговор, короткие слоги, будто привычной речи отсекли все, что придавало красоту. Он не потрудился говорить на квенья. Как видно, вовсе не потрудился учить его. — Говори. Чужак смерил его взглядом. — Я — Галадон, племянник короля Элу Тингола. Я из Альквалондэ. Наш флот погиб. Вместе с городом. Предчувствие раздуло капюшон, покачиваясь, высунуло раздвоенный язык — и обернулось прямо к Феанаро. У предчувствия были глаза чужака: серые, как камень. Сыновья Индис направили коней ближе. — Где Синдаколло? — без предисловий спросил Феанаро. Галадон оглядел их всех троих. Остановил взгляд на Феанаро. — Мой король передал сыновьям Фину, что его войско не придёт, как условились. — Что это ещё за шутки? — нахмурился Нолофинвэ. В голосе зазвенела угроза. Галадон перевёл на него взгляд. — Никто не осмелился бы шутить таким. Арафинвэ ненадолго стряхнул оцепенение, увидел кого-то перед собой. — Что произошло? — Мы толком не знаем. — Галадон переложил поводья в одну руку, потер шею. — Сперва содрогнулась земля, гораздо сильнее, чем до этого. Потом словно Пелоры рухнули, а то и сами небеса — такой поднялся грохот. Потом настала тишина, и в ней зарыдала женщина. А потом появились тени. — Тени? — громко спросил Туркафинвэ. Галадон даже не обернулся. Змея раскрыла пасть, готовясь вонзить ядовитые клыки, но с них закапала кровь, пролитая в Дориате, сильнее и сильнее, пока предчувствие не захлебнулось в ней. — Никто не понял, откуда они пришли. Ни одной нельзя было коснуться. С виду они были тоньше крыла стрекозы и прозрачные, как вода, хотя можно было угадать и черты лица, и складки одежды. Мы пришли в смятение, но, казалось, тени не замечают нас и проходят мимо. Но затем наше войско обуяло безумие. Брат схватился с братом, а отец — с сыном. — Галадон прикрыл глаза. — Тени завладели ими. Мой король своей рукой зарубил ближайшего советника, Даэрона, когда тот бросился на него с ножом... Феанаро криво усмехнулся. Слезы бессчетные прольёте вы, так было сказано после Альквалондэ, которого теперь нет вовсе. Впрочем, теперь уже некогда их проливать — и некому изречь мрачное пророчество для невольных братоубийц. К концу мира Эльвэ Синдаколло не так уж далеко ушел от презираемых им нолдор. На излете Арды гримасы судьбы сделались выше любого разумения. — Ты можешь это объяснить? — спросил Нолофинвэ. — Ты дольше любого из нас пробыл в Чертогах. Бесконечная анфилада сумеречных, меняющих очертания залов; лабиринт, где в одиночестве суждено блуждать до скончания мира, срок которому не назначен, и за каждой аркой видеть немых призраков с погасшими рыбьими глазами, отверстыми ранами, отрубленными конечностями, размозжёнными черепами, свернувшейся и сожженной кожей, прогоревшей до костей плотью — и узнавать в них то одного, то другого сына. Когда Клятва дала трещину? Сменила суть, как змея сменяет шкуру? На котором из семерых? Он не помнил. Помнил дремучий ужас, нахлынувший при виде Кано с распоротым животом. А сейчас чувствовал потрясенное молчание Нолофинвэ, который прошел вместе с ним теми же коридорами. Клятва была его, Феанаро, делом. Его — и Моринготто. И Единого, раз уж он проклял Феанаро такими знаниями. Сыновей нечего было вмешивать, но мертвецам, запечатленным в изваяниях в мгновение смерти, не было дела до раскаяния. Нолдаран? — Нолдаран? Сумерки и статуи растворились в ночи. Их сменили живые: у Турко были целы ребра и сердце, у Курво на месте лицо и руки. — Если они свободны, значит, более нет места, где они пребывали: в наказание, по собственной воле... неважно. Грохот, о котором ты говорил, — Феанаро коротко глянул на Галадона, — знаменовал крушение Чертогов. А если никто не может остановить эти феар, если все связующие их с Чертогами нити оборвались, значит, ни валы Намо, ни валиэ Вайрэ больше не существует. Женщина, что стонала, была Ниэнна, она оплакивала брата. На него смотрели так, что Феанаро едва не поверил, что и впрямь потерял рассудок. Затем на смену пришло ошеломление. — Но разве это возможно? — Хмурое лицо Галадона стало мрачным. — Со времен сумерек мира я не слышал о таком. Бэлайн бессмертны. — Бессмертны, — кивнул Феанаро. — И все же мой брат ранил одного из них. Чертоги возведены валой Намо. Замысел погубил создателя. Я знаю, как это происходит... Поэтому я могу победить Моринготто, — прибавил негромко. Он пытался понять, что чувствует. Вала Намо, тюремщик, не знающий жалости Судия, выносящий приговор любому деянию. Развоплощен, не властен над Ардой, его Проклятие потеряло силу. Стоячее равнодушие Чертогов развеялось вместе с пылью, которую подняли рухнувшие стены. Знал ли он, что этому предстоит свершиться? Или его жена, бесстрастная ткачиха; непрерывное, размеренное постукивание ткацкого станка, шорох нитей, пропускаемых через канву, чиркают ножницы, срезая нити основы, полотно занимает свое место в груде прочих, а бессловесные майар валиэ Вайрэ, схожие, как близнецы, уже натягивают новые, уже подносят шкатулки с шелковыми нитками всех цветов: золотые — для побед и свадеб, алые — для битв, серые, как туман, — для наводнений и для разлук возлюбленных; порой казалось, она ни на мгновение не отлучилась от своей работы за всю историю Арды. Тут бы возликовать, но Феанаро чувствовал опустошение. — Я все равно не понимаю, — быстро заговорил Нолофинвэ. — Что станет с феар? Значит ли, что они… возрождены? Если Чертогов больше нет? Его голос зазвенел на слове «возрождены». Ириссэ, неугомонная девчонка. Она повсюду сновала за Курво и Турко с проворством белки, сбивала колени, но упрямо разделяла все их приключения, пока её не приняли, как всецело свою, как ещё одного брата. И Айканаро, живой пламенный поток. Ни одна, ни другой не пожелали вернуться, их было не уговорить и не выкупить. Смертные земли — то, что они принесли, — держали обоих за горло. — Это не возрождение, — мягко ответил Феанаро. Он смотрел на Арафинвэ. — Почему, ты думаешь, воины Синдаколло накинулись друг на друга? Эти феар неприкаянные, нет того, кто воссоздал бы роар, некогда вмещавшие их... так что они ищут новые. — Какая мерзость. — Лицо Нолофинвэ перекосило отвращение. Арафинвэ снова съежился и оцепенел. — Тогда эти... тени... опасны для нас. — Пока что они опасны для Синдаколло, — жёстко ответил Феанаро. — Никто не должен знать об этом. Никто! Мне не нужно смущенное духом войско. Синдаколло даёт нам время. Не будем его терять. — Когда мы поняли, что происходит, — прибавил Галадон, — смогли сопротивляться. Но оружие было бессильно против них. Мечи и копья пронзали пустоту, а наши воины по-прежнему теряли власть над собой. Но дальше произошло удивительное. Появились новые тени и вступили в схватку с первыми. Я знаю в лицо короля Фину. Помню его по сумеркам Арды. Я клянусь, что видел его во главе теней, что пришли к нам на помощь. Феанаро развернул коня и со всей силы ударил его пятками. Вблизи Валмар не изменился. Не стал шире на новый ярус городских стен, куда вели бы, рассыпаясь на десятки новых, мостовые, ограждённые перилами из бронзы, а между ними возвысились бы дома с золочёными крышами. Он замер в первозданном виде: ни увядания и ни процветания, будто кто накрыл город невидимым куполом, под который никто и ничто не могло пробраться — ни мышь, ни дыхание времени. Ваньяр всегда были малочисленны; но неужели за столько лет их народ не прирос? Феанаро пытался припомнить детей в Тирионе. Может, эльдар не рождали их больше в ожидании конца мира? Но валиэ Вайрэ сказала, что Врата Ночи пали до срока… Столп столицы валар, бронзовая башня Тулкаса, дышала холодом, скопившимся за прошедшие во мраки дни в каждом углублении, оставленном чеканщиком от основания до вершины. Но город все равно казался исполненным света: огни многократно отражались в начищенных колоколах, чьи языки готовились вздрогнуть, чтобы Валмар снова заговорил на все голоса. ...Если рухнули чертоги валиэ Вайрэ, значит, Мириэль погребена под ними вместе со своей госпожой. Эта мысль обрела четкость именно здесь, под неизменным Валмаром, так похожим в своём застывшем состоянии на Мириэль, которая не желала жить и не хотела оставаться среди мертвых. Феанаро сожалел о матери — о мятущейся её феа, которой было в тягость заключение в плоти и пребывание среди таких же заключённых. Сожалел — и только. Он скорбел о ней так долго, что, когда скорбь понадобилась снова, её неоткуда было почерпнуть. Чем ближе становился Валмар, тем явственнее становилась гнилостная тёплая вонь, вскоре она уже воцарилась вокруг, свисала невидимыми, но почти осязаемыми потоками сверху, куда ее гнала остывающая земля. Кони нолдор переступали копытами между источниками вони — их нагромождения не успели, а может, и не пытались убрать с поля, простершегося вверх от восточных ворот Валмара: в отличие от эльфов, потомки созданий, лишенных феа в долгих, кропотливых, куда более сложных, чем сотворение, деяниях искажения, разлагались быстро. Здесь уже успели принять бой — на том самом месте, где когда-то высились Древа. Нагромождения понемногу становились ровным ковром, но к вони примешивался смрад горелого мяса. Показались и чадящие костры. Значит, не бросили. Феанаро сделал войску знак остановиться, велел сыновьям заняться сожжением трупов. Кони — его и сыновей Индис — спотыкаясь, искали, куда ставить копыта, пробираясь к городу, в конце концов поехали по трупам. Если приглядеться, в искривлённых мордах, стёсанных, как лицо Курво мечом кого-то из стражей Наследника Синдаколло, можно было уловить странное — и страшное — едва приметное сходство плодящихся, как крысы, узловатых уродов с их предками, в удивлении впервые пробующими звучание голосов над устланными отражением звёзд водами Куйвиэнен. Зловоние стало гуще. Феанаро поморщился. Нолофинвэ не изменился в лице. Он-то к этой вони привык. Они уловили движение на равнине: трупы стаскивали вместе, сваливали в безобразные кучи, поджигали. Новые и новые костры хаотично вспыхивали со всех сторон. Один из носильщиков указал, где искать короля Ингвэ. Войско ваниар — воинство валар, как его называли, — стояло у северных ворот. Их было вдвое меньше, чем нолдор. Ингвэ с малой стражей отделился от ровного золочёного строя и направился навстречу. — А вы не спешили, сыновья Финвэ. — Ингвэ обвёл рукой равнину. Феанаро усмехнулся. — Так, немного. Все спешились. Феанаро и Ингвэ пожали друг другу руки. Король ваниар был без шлема. Короткая кудрявая борода доходила до воротника его позолоченных лат, украшенных искусной чеканкой и инкрустированных драгоценными камнями. Такие хороши для торжеств, но для битвы? Много же воды утекло. — Жарко здесь было? Ингвэ пожал плечами. — Даже не разогрелись толком. — Да отец не настолько хорошо сражается, чтобы разогреться в бою! — раздался веселый голос: это Ингвион бесцеремонно растолкал стражей Ингвэ на своем пути. Он широко улыбался, раскрывая объятия. — Рад видеть тебя, Феанаро! Они обнялись, сколько позволили доспехи. Сперва скованно; потом все крепче, вот уже от души хлопали друг друга по наспинникам и наплечникам, лязгая сталью о сталь, оставляя неровные борозды в позолоте на латах Ингвиона, перекрикивали друг друга, обмениваясь вопросами без ответов и ответами без вопросов. Феанаро не думал об этой встрече — совсем не думал, не представлял ни жеста, ни слова; и вот все уже случилось, и как будто расстались вчера. Ингвион излучал прежнее спокойное, несгибаемое жизнелюбие. Много лет назад их дружба сложилась из ничего. Ингвион с детства был весел, охотно делился и уступал, где не считал нужным бороться; когда-то он пытался оказывать знаки внимания Нэрданель — но, потерпев неудачу, не расстроился. И даже когда сознался, что хотел просто раззадорить Феанаро, это их не поссорило — на Ингвиона с его-то лёгким характером невозможно было сердиться, потому что сам он никому не помнил зла. Он женился на своей Ривэлотэ со словами: «Лучше женщины из нолдор может быть только женщина из нолдор!» — и у них было четверо детей, поровну золотых и железных. Хотя, может, теперь уже больше. Наверняка они были среди войска ваниар. Ингвион отбросил прошедшие годы с обычной легкостью, и Феанаро ничего не оставалось, как последовать его примеру. — Надо было хоть написать! — Да брось, — Ингвион пожал плечами. — Уж я догадался, что дел у тебя по горло! Твои младшие с нами, помогают разместить раненых в городе. — Многих потеряли? — Уж поменьше, чем эти, — Ингвион брезгливо поморщился, обвел рукой неровное черное поле. Феанаро кивнул, обернулся к Ингвэ. — Наши целители присоединятся к вашим в Валмаре. Кто-нибудь из них, — указал на груды, в которые уже летели факелы, — спасся? Ингвэ покачал головой. — Не думаю. Но ясно, что это лишь первая волна. — Значит, вторая — наша. Твоим воинам нужен отдых. — Договорились. — Ингвэ взглянул на Арафинвэ: — Мы слышали о твоём горе, племянник. Арафинвэ кивнул. Он по-прежнему никому не смотрел в глаза. — У нас у всех горе, — с трудом произнес он. — Значит, нас будет на треть меньше, чем мы надеялись. Феанаро жестом попросил Ингвэ отойти в сторону — так, чтобы никто не слышал продолжения разговора. — Я оставил часть войска в Тирионе, — начал он. — Кто спасся из Альквалондэ, пришли к нам, больше некуда было. Нельзя было бросить их совсем без защиты. Ингвэ кивнул. — Я бы тоже оставил, — сказал спокойно. — А вестников к Эльвэ ты отправил? Феанаро посмотрел королю ваниар прямо в глаза. — Вестники Синдаколло сами нашли меня. Он не придёт. Его воины режут друг друга. Ингвэ растерялся. Меньше десятка слов подняли ураган, который в мгновение ободрал с него всю мудрость, впитанную за долгие годы при валар. Он стоял, беззащитный и недоумевающий, как будто мир впервые распахнул ему объятия — и они оказались неласковыми. — Как это? — Чертоги Намо рухнули. — Феанаро понизил голос. — Души, которые пребывали там многие годы, не раскаиваясь и не исцеляясь, теперь свободны. И многие ищут себе новое воплощение, ибо они недобрые и служат Моринготто. А войско Синдаколло стоит у них на пути. — Я слышал о таком. — Ингвэ посерел. Потёр плечо, забыв о золочёных доспехах. — Но не думал, что это правда. Феанаро криво улыбнулся. — Теперь все сказки — правда. — Значит, остаётся хорошо если половина войска, на которое мы рассчитывали, — Ингвэ тяжело оглядел поле. В молчании они вернулись к остальным. — Вы все еще надеетесь победить, сыновья Финвэ? — Нолдоран верит, — сухо ответил Нолофинвэ. Он ни на мгновение не переставал следить за мыслями Феанаро. — Мы с ним. Южные ворота Валмара решили держать открытыми до последнего, чтобы было куда отвозить раненых, а северные, западные и восточные — запереть. Прежде чем это случилось, Курво поцеловал на прощание Тирвэндэ. Затем ее обнял Тьелпэ. Она спокойно улыбалась. Сказала что-то, и Курво поцеловал ее снова. Турко отвел глаза, отвернулся вовсе: чужое счастье разъедало его, как кислота. Тирвэндэ замыкала цепочку целителей из нолдор и то и дело оборачивалась, чтобы махнуть рукой мужу и сыну. В руке у нее был фонарь, теплый отсвет лежал на щеке и рассеянно стекал на шею. Валмар принял вереницу в серых плащах и плотно закрыл за ними ворота, с лязгом замкнул объятия на крепкий засов. Валар не придут. Феанаро кивнул. Он не смотрел на Нолофинвэ. Все слышали о том, что случилось в Альквалондэ. Еще одно такое вмешательство — и Арда опустеет. Тем лучше. Значит, некому отнять у меня поединок. Нолофинвэ усмехнулся. Одобрения Феанаро не чувствовал — оно и не было ему нужно. Да, все когда-нибудь умрем. И не по одному разу. Ему захотелось смягчить эти слова. Но на этот раз не ты. Внутренний взор скользнул по воспоминаниям — свет маяка по поверхности воды; высветил глубины, в которых копошились и мельтешили, толпились и искали уединения все мгновения, что, сливаясь, составляли единое целое: жизнь и посмертное блуждание в Чертогах. Воспоминание, принадлежи оно живому, имело бы горький вкус и затхлый запах, скрипело бы на зубах, но из Мандоса феар выносят одни лишь образы. Зыбкие очертания колонн и стен, потолок, рассеянный в белесом мареве. Четырнадцать тронов, составляющих единый и неразрывный круг вершителей судеб. Звёздные очи Элентари. Гневные выкрики Тулкаса. Усталое лицо Манвэ. Твой приговор не отменён. Смятение в чужом разуме, открытом этим словам, внимающего тому, кто их произносит. Кто об этом знает? Феанаро повернулся, чтобы посмотреть в глаза Нолофинвэ. Ты. Они ждали. Подготовка была давно завершена. Первым делом перед Валмаром далеко вперед расчистили равнины, снесли под корень и выкорчевали все деревья, чтобы наступление было заметно ещё на горизонте. Город стоял на твердом предгорном плато, под него невозможно было бы сделать подкоп, к нему не вели подземные ходы, поэтому вокруг выдолбили неглубокий ров, в дно которого вбили железные штыри. Еще один, размерами меньше, появился за крепостной стеной, в городе на случай, если оборона будет прорвана. Из обломков породы сложили кряжистые подобия барбаканов с бойницами, но без крыши; начинили взрывчатой смесью, и Феанаро настрого запретил приближаться к ним с огнем. Не раньше, чем их облепят орки, чтобы разорвать каждого из защитников. Ворота Валмара обили листовым железом, над ними пристроили деревянные башни для лучников. Им выдали новое, испытанное оружие по торопливым, но точным чертежам Феанаро: напоминающее лук, но меньше, со спусковыми механизмами и прицелом. Заряжать его было труднее, но стрелы из него били сильнее и дальше. Три или четыре таких же, ростовых, водрузили над воротами, а вдоль городских стен вырос густой лес метательных орудий, возле которых громоздились каменные снаряды. Длинные желоба выглядывали между зубцов. По ним предстояло хлынуть кипящим смоле и маслу, которые пока выжидающе пузырились на медленном огне, готовые в любое мгновение выплеснуться из огромных чанов. Когда смола и масло закончатся, польется кипяток. Тела орков прогорели и превратились в золу, обречённые умерли, стылая земля неохотно подтаивала, чтобы принять в свои недра чёрную кровь, и почва сделалась скользкой от холодной жижи. Силы Ингвэ ждали под стенами. Рисунок битвы все еще отдаленно напоминал тот, другой, в котором победа была вырвана из рук Нэльо, даже враг вместо друга подступал со спины, но расклад сил изменился. Порыв ветра принес свист и многоголосый рев, и Феанаро улыбнулся. Обернулся взглянуть на войско. — Это будет славная битва, нолдор. Плечом к плечу с братьями. Разве брат не стоит хорошей битвы? Свист и рев сделались громче, из-за холмов показалась тьма — и они поняли: все, что до сих пор считали тьмой, не было даже тенью. Понукаемая огненными бичами, она катилась к Валмару: многорукая, многоликая, оскаленная. Волокла за собой осадные башни и потрясала кривыми мечами. Бичи свистали, гнали тьму вперед; там, где они рушились, оставались огненные проплешины, которые уже через мгновение затягивались. Длинные гривы, полыхая, стелились в воздухе, озаряли дорогу тьме. Балроги. Феанаро содрогнулся при виде их, но время страха истекло. Засвистели снаряды, врезались в землю, сминая первые ряды. Тьма ответила, плюнув валунами в стены Валмара. Обстрел продолжался долго, не давая войску Моринготто подойти ближе, пока городские стены сотрясало до основания. — Еще немного, и они обрушатся, — пробормотал Феанаро. — Эти стены не для осады. Нолофинвэ кивнул. Они выждали еще и ринулись навстречу, дружные боевые кличи смешались с рычанием; всплескивали громче то одни, то другие, перекрывая лязг и гвалт, сшибались, схлестывались, как щиты и мечи. Пророчество атани обернулось явью, и явь скалилась, таращилась и ревела; грызла, вспарывала и рассекала все на своем пути. То одни, то другие прорывались вперед, чтобы разбить строй противника, чтобы захлебнуться в одиночном героизме; стороны поочередно теснили друг друга, средоточие колебалось, клонилось, переползало к одним и к другим, стрелы стесывали ближний строй, чтобы следующий проламывался вперед по трупам, шаг, шаг, шаг. Щиты тяжело вооруженных нолдор сомкнулись, ощетинились копьями, скоро эти копья были унизаны, надламывались под тяжестью тел, еще тянущих лапы, чтобы добраться до голов копьеносцев, сбить с них шлемы и снова рвать — когтями ли, зубами, пока не истает жизнь. А по ним уже карабкались, падая на новые копья, свежие силы. Порой они расцеплялись, откатывались, чтобы унести раненых, перераспределить силы, перевести дыхание и снова наступали. Конница ударила сбоку, волколаки повисали на шеях коней, валили их, и те в агонии колотили копытами по земле, калеча всадников… — Вверх! Вверх! — кричали отовсюду. Феанаро запрокинул голову. Небо одной гигантской змеей извивалось над полем битвы, огромный хвост хлестал ее по бокам, пламенное охвостье с шипением металось между звезд; потом змея распалась на десятки, с земли казалось — на сотни даже себе подобных. Они кружили, в пену взбивая облака и воздух, словно примеривались, кого избрать первой добычей. — Драконы! Звери сделали круг. Потом, будто их все еще направляла чья-то воля, загребли крыльями воздух и рванулись к вниз и дальше, за поле битвы. Тогда Феанаро понял. У него вырвался вопль. Он прочёл план Моринготто слишком поздно. Тирион с его золотыми крышами, усыпанными алмазами, как пылью. Ряды певучих фонтанов, к которым склонялись статуи, застывшие в намерении зачерпнуть воды в серебряные кувшины. Бронзовые ворота в королевский дворец, на которых каждая линия узора была выложена драгоценными камнями. Золотые решетки, по которым вился живой плющ. И снова усыпанные алмазами, сапфирами и турмалинами крыши. Тирион, колыбель нолдор, дерзнувших обложить одного из валар, как зверя в берлоге, будто ровню. Что еще может быть нужнее драконам, любителям золота и самоцветов. Он услышал, как сыновья Индис эхом повторяют его собственный крик: — Нет! Нет!