Когда боги устанут

Нэрданель с трудом разогнулась. Гудящая голова была насажена на онемевшую шею, будто на железный штырь. Узел волос был камнем, возложенным на затылок. Поясницу ломило, и эта ломота каждый выдох превращала в стон. В глазах темнело; может, оттого что огней в Тирионе стало меньше: город неизбежно погружался во мрак, тьма стала неотвратима и неотделима, тьма гасила факел за факелом, и новых не зажигали взамен. Как будто уже сдались, добровольно вручили тьме и белые городские стены, и высокие башни, и сияющие купола; и арки, и мраморные лестницы, и каскады фонтанов, серпантином извивающиеся по склонам Туны; и висячие сады, и виноградные лозы, оплетающие точеные колонны, на которых высились резные балконы и портики, и цветники, разбитые повсюду, и поющие ручьи, сбегающие в плодородное вечнозелёное ложе Калакирии, ровное, как зеркало, — их естественное русло никто не решился нарушить, только заботливо обрамили камнем; и усыпанные плодоносящими деревьями террасы на склонах Пелоров… Больше всего Нэрданель боялась потерять рассудок. Она заставляла себя вспоминать каждую мелочь в Тирионе, чтобы убедиться: разум все еще трезв. Это позволяло приподняться над всем, что творилось теперь внутри белокаменных стен, возведённых для красоты и обозначения границ города, но никак не для его защиты. Зодчие не думали о нападении. Потерпи, мой хороший, сейчас пройдет. Их дом, который Феанаро возводил с таким упоением и в котором не прожили ни дня, потому что его завершили точно к празднику, на котором брат поднял меч на брата. Возьми меня за руку, так будет легче. Светлые просторные залы, где росписи на потолках повторяли небо; высокие стрельчатые окна, ставни и резные внутренние двери из редких пород дерева, столетиями пролежавших под толщами воды и ценившихся не меньше драгоценных камней. Отдыхай, золотко, ты справилась. Витражи, в которых даже смешение света становилось прекраснее, зеркала, добавлявшие пространства и света; негасимые лампады, гобелены, оправленные в рельефные узорные лепнины: цветы Лаурелина перемежались с ветвями Телпериона. Я не знаю, где твой муж. Сад и бесшумные фонтаны, спрятанные в его глубине, вода не журчала в них — томилась ожиданием, когда кто-нибудь придёт зачерпнуть из чаши, в которую она стекала капля за каплей. Я не видела твою дочь. Неизбежно всем этим богатством, захиревшим без хозяйской руки, завладели палые листья, угрюмая серая пыль, отжившая свой век мошкара; плющ искрошил фундамент, затянул окна, живая изгородь одичала, и в ней ютились неприручённые птицы. Она добилась у Арафинвэ сохранения Форменоса, но мужество отказало, когда речь зашла о доме. Конечно же, их найдут, раз так сказал мой сын. Ты должна ему верить, дитя Гавани. Она не смогла пройтись по мозаичным полам из расписной керамики и полудрагоценных камней, повествующих о деяниях валар и эльдар, о возведении городов и далеком пути через море, о временах до Древ и Пробуждения, когда все живое питалось светом исполинских светильников. Я не знаю, спасся ли кто-то с кораблей. Ей бы ещё тогда понять, что земли за пределами Амана будоражили Феанаро задолго до Исхода. Закройте лицо, если она увидит его мертвым, это её убьет. Она так и не опробовала мастерскую, обустроенную для неё, в которой каждая мелочь, каждый инструмент был на своём месте, где ничто не ускользнуло от внимания мастера — и супруга. Покажите лицо, иначе он так и будет рваться искать её. Они предавались любви, перерождались в ней, вдохновенно бросались к чертежам и клялись друг другу, что в новом доме будут новые дети. Ничего не сбылось. Ничего. Позовите майэ Варну. Одной в этом доме нечего было делать, а никого другого он бы не принял. Он напоминал ее собственную жизнь, кипучую, наполненную страстями и подрубленную у самого корня в расцвете. Все это канет во тьму. Я не знаю, где их хоронить. Если она подпустит все это слишком близко, то сама умрет. Нэрданель повторяла одно и то же: на словах и в действиях. Налить воды, смочить кусок ткани — сперва это шёлк, потом лен, потом чья-то разорванная на полосы для перевязок рубаха, — отжать, промыть рану. Принесите отвар из сосновой коры. Смочить кусок ткани, отжать, промыть рану. Наложить повязку, пропитанную мазью из глины, хвоща и крапивы. Перевязать. Нет, здесь понадобятся лубки. Нужно выправить кости. Принесите ещё шёлковую нить. Прости, я всегда была никудышней швеей. Пальцы у нее распухли и утратили ловкость, кожа стала жёсткая и шершавая, как шлифовальный брусок. Дать напиться. Сперва были отвары из трав, запасенных целителями: душистые, хранящие в себе оттиск солнца, приносящие облегчение с первого же глотка; потом их сменили тысячелистник и крапива, потом — разбавленное водой вино для смягчения боли, потом все сошло к уговорам, терпеливым и размеренным: так мать уговаривает, что разбитая коленка — вовсе не больно, пока ребенок не уверует в слова. Тирион, где тысячи лет никто не умирал от ран, не был готов, что все лягут умирать на его улицах и площадях, — впрочем, он и сам был при смерти, изувеченный землетрясениями внутри городских стен. Может, стены эти ещё менее крепки, чем кажутся, может, достаточно ветра, чтобы они рухнули со всеми смотровыми башнями, увитыми мраморной лозой со спелыми гроздьями, для которых мастера-камнерезы подолгу искали особенный мрамор с лиловыми и сиреневыми переливами, — и на склоны Туны выплеснулись бы отчаяние и смерть, как порой все же находит выход внутреннее кровотечение... Поначалу Нэрданель отличала отвары по запаху; потом все запахи смешались, слились в один, от которого сводило под челюстью и рот наполнялся слюной: затхлый, сладковато-железистый запах крови, перемешанный с вонью ила, преющих водорослей и морской соли. Он был такой тугой, что, казалось, ему можно придать форму, и напирал со всех сторон, пока не вытеснил воздух с ярмарочной площади, над которой когда-то трепетали стяги с гербом королевского дома Финвэ — пророческим гербом с крылатым золотым диском, парящим на лазурном фоне, расчерченным красными полосами, будто он истекал кровью; тогда никто еще не знал, что точно такой золотой диск взойдет на небе и что дом Финвэ, раздробленный ложью и распрями, изойдет кровью в чужих землях. Канаты, на которых крепились разноцветные шёлковые ленты и вышитые на многоугольных полотнах клейма мастеров, теперь держали плотные навесы из наспех, крупными стежками сметанных плащей и грубого холста. Это помогало придержать бегущее прочь от земли испуганное тепло. Словно оно тоже чуяло, как замирает в стынущих недрах Арды движение подземных вод и рост корней, впадают в спячку насекомые, подтягивая к брюшкам лапки, а их личинки сворачиваются в неподвижные клубки. Изнывающие по солнечному свету растения льнули к поверхности, а звери сбивались в стаи, согревая молодняк. Вскоре инстинкт неизбежно заставит их убить слабых, а следом в схватке за выживание рода сойдутся сильные… Из домов вынесли жаровни, тлеющие угли грели слабее открытого огня, но Нэрданель опасалась пожара. Она отвергла мысль разместить беженцев и раненых в прочных домах — никто не знает, когда землю залихорадит снова, а еще одна встряска обрушит уцелевшие здания и убьёт всех, кого ещё пытались спасти. Нолдор, извлечённых из-под завалов — кого накрыло в городе, кого у самых ворот: то, что выдержали стены, не снесли деревянные галереи и метательные машины. Завалы осматривали кропотливо и осторожно, простукивали, приникали ухом, чтобы уловить малейший стон. Поднимали на поверхность — нередко ценой спасителя. Или не поднимали никого, оставляли покоиться под просевшей каменной плитой или металлической балкой. Нолдор, изувеченных перепуганной конницей. Тэлери, спасшихся от бичей валараукар и ярости Оссэ. Они пытались искать родичей. Просили, повторяли приметы. Требовали ответа у каждого, чье лицо не было знакомо. Напрасно. Всех, кого можно было найти, уже принесли в Тирион: живым или мертвым. Они лежали под навесами: тэлери бок о бок с нолдор, те, кто были однажды убиты, и те, кто однажды убил, а может быть, их потомки; переломы, уродливые отеки, рваная плоть, раздавленные конечности. Нэрданель слушала, как пилят кости, и думала о смысле всего этого, если под стенами Валмара победит Моринготто, — чтобы запрещать себе думать. Кто-то вложил ей в руки чашу с водой. Нэрданель сделала несколько жадных глотков, привкус был странным; она отняла чашу от губ и с удивлением смотрела, как на поверхности расплываются многолучевые тёмные капли, пока не осознала, что у неё от напряжения пошла носом кровь. Тогда ей подали чистую тряпицу. Она подняла глаза на женщину, которая помогала ей до сих пор: Амариэ. Её дочери отправились в Валмар. Её сыновья взялись за оружие. Амариэ осталась в городе, где считалась чужачкой даже в самые благие времена. По крайней мере, я буду ждать в правильном месте — так она сказала. Артафиндэ просил, требовал, угрожал — пока не смирился. Амариэ ни разу не пожаловалась и не попросила поблажки, хотя не привыкшие к тяжёлой работе руки искусной арфистки дрожали от усталости, а утончённое лицо осунулось. Она походила на упрямый росток, пробивающий себе путь к солнцу сквозь трещину в камне. Нэрданель вдруг поняла, почему Артафиндэ выбрал именно её. Они обменялись долгим взглядом, и Нэрданель выдавила подобие улыбки. Кровь перестала. Нэрданель поднялась на ноги, чтобы обойти раненых ещё раз. Неподалеку была Артанис. Она было надела доспехи, но так и не смогла присоединиться к войску. Время Артанис истекало: это можно было прочесть по её глазам, даже когда она прикрывала их, опуская истонченные веки в голубой сеточке вен. Невестка Тирвэндэ, чьё искусство врачевания не уступало умениям майар Эстэ, невозмутимая и спокойная, будто намеревалась не зашивать и перевязывать раны, а набрать ягод в лесу, отправилась с войском. Атаринкэ смотрел на неё так, будто впервые увидел, пока они не разошлись каждый в свою сторону... — Госпожа Нэрданель? Она обернулась. Тяжело было понять среди непрерывных стонов, кто ее окликнул. Она ощутила на себе взгляд. Затем нашла обладателя: его перекладывали с носилок на землю — медленно и осторожно, хотя с виду кости были целы. — Голова, — негромко пояснил один из носильщиков. — Ведь это вы? — продолжал раненый. — Я плохо вижу... Я — Ильфирин, я был дружен с вашим сыном Макалаурэ, помните? Голос рвался, как плохая пряжа, слабел от слова к слову, а те становились все неразборчивее. Нэрданель не помнила — сейчас не помнила. Лица, судьбы, имена — гончарный круг умирающего мира крутил их без ведома мастера, смешивая в уродливый слепок. — Конечно, — мягко сказала она и наклонилась осмотреть рану, понимая, что липкое, в котором увязают пальцы, когда отводят осторожно пряди волос, — это застывающая кровь. Должно быть, задета крупная вена, если крови так много. Нэрданель наклонилась ближе. Под волосами в широкой трещине на виске дрожало что-то: вязкое, мягкое, скользкое. Нэрданель почувствовала, что во рту снова пересохло. Шершавый язык скрёб по нёбу. — Я тебя помню, Ильфирин. Не бойся. Скоро ты прозреешь. Здесь майар Эстэ. Они исцеляют одним прикосновением... От этих слов в нем встрепенулась жизнь, вгрызлась в несколько звуков, обещавших спасение с такой силой, что хрупкое роа едва не рассыпалось от такого усилия. — Я должен их дождаться. Это прозвучало так жадно, что, казалось, Ильфирин вот-вот захлебнётся словами. Они вытекли у него изо рта и вспенились на губах. Нэрданель стёрла пену той же тряпицей, которой вытирала собственную кровь. В темноте это не имело значения. — Конечно. Я подожду вместе с тобой, Ильфирин, — пообещала она. Горло пересохло сильнее. Голос был расстроенным инструментом: ни одно слово, ни один звук, который он издавал, не звучал в нужной тональности. Ни убеждения, ни мягкости, ни сочувствия, одни скрипучие, сухие звуки — даже не инструмент, а старые рассохшиеся доски, которые непрошеные шаги заставляют снова изгибаться под забытым чувством тяжести. Неужели и это от Искажения, неужели его когти вонзились в каждую былинку Арды? Нэрданель села рядом — и ощутила, как невыносимо устала. Камень на затылке неумолимо гнул ее вниз. Брусчатку залило чернотой. Светильник растёкся по поверхности тусклым масляным пятном. Пятно пошло рябью, как дрожит от малейшего внутреннего колыхания, вызванного подземными движениями или же слишком близким маневром рыбы, ряска на поверхности пруда… Нэрданель потянуло в этот омут. Отдых. Ей нужен отдых. Ей нужен отдых... Она моргнула — просто смежила веки, всего на мгновение, не больше, Феанаро склоняется над ней, поцелуй огненный, под стать имени, и у нее долго горят губы, не может быть, чтобы больше, — а когда открыла глаза, Ильфирин был уже мертв. В его глазах застыла надежда. И еще что-то: живое, подвижное отражение сполохов, грызущее эту последнюю надежду по краям, как сухой пергамент. Нэрданель выпустила чужую неподвижную ладонь, вскочила на ноги. Одеревеневшее тело слушалось плохо. Небо извергло рёв. Нэрданель зажала уши, согнулась, будто весь он обрушился ей на плечи. Застывшие глаза мертвеца равнодушно отражали гигантскую стремительную тень, отсекающую небо от Тириона. Теней было много, они подрезали одна другую, всплескивали, открывая и пряча звезды. Нэрданель подняла голову. Отсюда, снизу, казалось, что башни Тириона держат небо в раскрытой зубастой пасти. Снова раздался рёв, и Нэрданель увидела их: крылатых змеев с золотыми подбрюшьями. Они извивались в небе, спускаясь все ниже, вонзали клыки и когти в тугой муторный запах, заменивший воздух. Её обдало жаром, как из кузницы, когда кожистые крылья, переливающиеся мелкой перламутровой чешуёй, хлопнули, казалось, над самой головой. Драконы! Невозможно было определить, сколько их: два или двадцать, каковы их размеры, куда придется первая атака. Арафинвэ предупреждал, что змеи Моринготто умны, что ими движет не только воля их творца, но и собственная. Засвистели снаряды, пускаемые уцелевшими метательными машинами, но драконы были проворны. Их гигантские, усыпанные шипами тела с лёгкостью уворачивались, и снаряды крушили Тирион, пока один из драконов, утомленный этой игрой, не развернулся в воздухе, чтобы выдохнуть огонь на галереи. Звери спустились вниз. Угнездились на башнях, вонзили когти в черепицу, в каменные своды, цепко хватались перепончатыми лапами за оконные проёмы, кроша витражи, — и сверху поливали город огнем. Пламя врезалось в стены, разбивало ставни, крушило статуи в садах, впивалось в каждый кусок дерева, с одного на другой расползалось поверху, потекло по перекрытиям на мостовые; сморщенные сады обращались в пепел, вскипали фонтаны, по склонам Туны с шипением понёсся кипяток, затем ручьи испарились, и вместо них по желобам потекли расплавленные золото, серебро и медь. Факелы. Повсюду с ревом метались живые факелы. Их пытались накрыть одеялами, чтобы сбить, погасить пламя, пока не поздно, но факелы, обезумев, рвались прочь от чужой помощи, отмечая свои следы снопами искр. Спотыкались о жаровни на своем пути, переворачивали их, и от углей занимались низовые пожары, пока с башен лилось и лилось пламя. Навесы вспыхнули, пылающие обрывки ткани посыпались вниз, на раненых, не способных встать. — Выносите их! — закричала Нэрданель. — Выносите скорее! Пламя расчертило площадь. Нэрданель шарахнулась за широкую, длинную колонну — это спасло ей жизнь. Камень от драконьего дыхания сделался горячим, она обожглась — простое касание пальцами оказалось болезненным, будто она задела заготовку в кузнице. Тирион становился огромной раскалённой сковородой, на которой всем им предстояло превратиться в уголья... Мимо неё промчался факел с воздетыми руками. Проклинаю!.. Факел рухнул, чернея на глазах, и Нэрданель рухнула следом, будто отсекли ноги. Воспоминание кинулось на неё, вцепилось сразу в грудину, принялось рвать лёгкие. Она задыхалась, не в силах отогнать морок. Кругом стонали, кричали, выли, рыдали, мученическое многоголосье наполняло площади, улицы. Нэрданель зажала уши, корчась во власти морока. Он горит, милосердная Эстэ, он горит, его плоть закипает изнутри, пузырится, запекается, обугливается, превращается в пепел, в раскалённый пепел, искры ещё долго перебегают с одной головешки на другую, когда-то составлявшие единую плоть, пока все не рассыпается прахом... Кто-то нашёл ее, поднял на ноги. — Мама! Мама! — кричал кто-то — Карнистир — и тряс ее за плечи, тормошил, хлопал по щекам, пока не убедился, что она узнает его, что в здравом уме. Что он делает здесь? Его не должно быть здесь. Феанаро отправил его вместе с Макалаурэ в Альквалондэ, а Майтимо — в Форменос. Где близнецы, знает один Единый. Тьелкормо и Атаринкэ уехали с отцом. Нэрданель уткнулась Карнистиру в грудь, судорожно ощупывая его спину; живой, живой. Доспехов на нем не было, только куртка из жесткой дубленой кожи — почти такая же крепкая, как сталь, а под ней — тонкая плотная кольчуга. Нэрданель подняла голову. У Карнистира была обожжена правая щека, обгорели волосы. Кожа лопнула, и на шею стекала сукровица, размывая сажу. Нэрданель затошнило от вони паленых волос и плоти, но желудок был, к счастью, уже пуст. — Твой брат цел? — стуча зубами, спросила она. Ей было холодно посреди пылающего, истекающего расплавленным металлом, как кровью, города. — Цел. — Карнистир выпустил ее. Казалось, он не осознавал, что ранен. — Он здесь недалеко. Можешь идти? Город горит! Надо найти укрытие, мама! Мы сбили двоих, но на башнях еще трое! — Негде укрываться, — прошептала Нэрданель. Закашлялась. Воздух высох и напитывался дымом. Скоро он превратится в яд, и они умрут куда быстрее, чем изжарившись на улицах... Карнистир затряс головой. — Нужно найти всех, кто ещё жив! Вывести из города! — Куда? За пределами Тириона мы будем ещё беззащитнее! — Это лучше, чем сгореть! — прорычал Карнистир. Оглянулся, крича во весь голос: — Кано! Кано, ты слышишь меня?! Макалаурэ вынырнул из темноты какого-то переулка. Руки у него были перемотаны не слишком чистыми тряпицами. Концы завязали плохо. Втроем они искали ходы и лазы в раскаленном городе, потом — вчетвером, когда встретились с невредимой Артанис — она с трудом, беспрерывно кашляя, пробиралась вдоль стен, согнутая под чужим весом. Спасённый шевелился, невнятно звал кого-то. Они указывали безопасные пути отхода к воротам, отводили, относили тех, кто не мог идти сам, возвращались с новыми помощниками, чтобы найти недавно свободные пути запертыми огнем, искали другие. Макалаурэ искусал губы и жадно тянул из них кровь, словно хотел напиться. Они отыскали Амариэ среди десятков обгоревших, наполовину обращенных в золу тел. Она лежала, закрыв собой чьего-то ребёнка, и в последнее мгновение, должно быть, обернулась и взглянула на свою смерть: та неслась навстречу — ненасытная, жгучая, ревущая алчущая утроба, пока не заглотила все на своём пути. Лицо Амариэ почернело и исчезло. Золотые волосы сгорели. Длинные, гибкие пальцы арфистки — белые, с розовыми продолговатыми ногтями — не пострадали, прикрытые двумя телами. Как будто драконье пламя знало, каким путём пройти. Нэрданель стало дурно от горя. — Это слишком! — кричала она небу, сама не понимая, к кому взывает. — Как ты можешь допускать такое? Как ты можешь?! Макалаурэ держал её, пытался увести, а она все кричала и кричала. И небеса ответили — разверзлись, распахнулись, выпуская молнии, чьи отсветы покрыли пожарище металлическим светом, и рубанул дождь. Прямой и безжалостный, он изрешетил воздух, как несчетные стрелы. Поначалу вода не достигала земли, обращалась в пар, который, смешиваясь с дымом, не давал дышать; но вскоре посыпал град, и он достиг цели, ковром выстелил мостовые. Дождь припустил снова, стеной встал со всех сторон; обожженный город шипел, пока косые потоки прижигали его раны, схватывали их края, пытались стянуть. Поглаживая, утешая, стекали по крышам и стенам. Ливневые стоки переполнились мгновенно, и безудержная, бешеная вода понеслась по улицам вниз, увлекая за собой мелкий камень, осколки витражей, строительный песок, вымывая запекшуюся черную кровь, золу; заливалась в трещины и подвалы, сбивала в кучи ледяные градины, крутила их и тащила к стенам… Драконы были ещё в городе, рвали когтями позолоченные и посеребрённые крыши так, что во все стороны брызгали драгоценные камни, вышибаемые из оправы; разбивали лапами и шипастыми хвостами мраморные колонны, но их пламя — хотя бы пламя — уже не находило себе достаточно пищи. Воздух отсырел, утратил легкость и, казалось, волочился следом за немногими спасенными, цепляясь за сапоги и юбки. Будто хотел, чтобы они сдались и остались. А ливень все не утихал, словно хотел переполнить Тирион и выплеснуться за его стены. Городские ворота сгорели, листы металла, которыми Феанаро велел обить их на случай тарана, висели еще не остывшими, закопченными лохмотьями. Кое-где металл подтаял, но уже застыл крупными каплями. В них тускло отражались молнии. Между лохмотьями пытались протиснуться те, кто уцелел, вырваться на свободу, оставляя клочья одежды и плоти, и на их телах расцветали черные и красные клейма. За пределами города, оскальзываясь, они мчались, брели, ползли по траве, окликали своих. — Стойте! — напрасно взывал Макалаурэ. — Стойте! Мы откроем ворота! У стен топтались, приседая на задние ноги, несколько чудом выживших лошадей. Нэрданель схватила Карнистира за локоть. — Скачите к отцу! — велела она, изо всех сил стараясь перекричать стихию. — Что? — Он не расслышал. Или не понял. Или то и другое разом. — Скачите к отцу! — Но город?! — Макалаурэ развернулся к ней. — Город уже не спасти, нет смысла за него умирать. Эта битва решается не здесь! — она оттолкнула руку Карнистира что было сил. — Скачите к отцу, я требую! Вы всегда выбирали его, сейчас не время поступать иначе! Соберите тех, кто в силах сражаться, и скачите к отцу! Она повторяла и повторяла «Скачите к отцу!», словно ничего важнее уже не было. Сыновья смотрели друг на друга. На нее. Друг на друга и на нее снова, а драгоценное время, которое уже невозможно было исчислить, уносилось в холодном бурлящем потоке по склонам Туны. Они колебались. Лицо у Карнистира дергалось. — Как же вы? — сурово спросил Макалаурэ. Не глядя указал на толпу. — Бросить их на растерзание драконам? Нэрданель сцепила зубы. Дождевая вода заливала ей лицо. Если подставиться прямо под хлесткие капли, становилось больно. — Я приму это на себя, — сказала она громко. — Если валар проклянут меня, так тому и быть. Арафинвэ говорил, драконы любят золото, а все золото в городе! Мы не нужны им на равнине! Скачите к отцу! Они вышибли искривленный, оплавленный засов и открыли ворота. Вскочили на коней. Нашлись те, кто пожелал следовать за ними, и всадники нырнули в дождь. Нэрданель села прямо на мостовую, в потоки воды. Сорвала с головы мокрый насквозь платок, зарылась в него лицом и зарыдала от беспомощности. От усталости и несправедливости. От боли и злости. Будто её отжимали внутри. Она видела такие слёзы у Феанаро однажды: после приговора об изгнании. И не нашла тогда слов для утешения, не поняв, в чем нужно утешить, слишком ожесточенная на его глупость, на бешеный норов, на легкомыслие, с которым он разрушил их жизни, на его клятую гордость, которая не позволила спросить совета, — хотя это взыграла её собственная гордость и обида на неспрошенный совет... Гордыня, кругом гордыня, всю жизнь она провела в ней, как в клетке, и понадобилось драконье пламя, чтобы прогорели и рассыпались прутья, а Феанаро стал ей понятен, как понятны были сыновья, когда сосали её грудь. Нэрданель стиснула виски, раскачиваясь из стороны в сторону. Она смирилась с тем, что город падёт — уже пал, что сама она погибнет вместе с этими башнями и стенами — возможно, в следующее мгновение; что никого уже не спасти, что мир обречен, что он был задуман обреченным, что любое деяние, худое и доброе, приближало его к концу; но при мысли, что она никогда не увидит Феанаро, в ней восставала дикая, убийственная почти жажда жизни, какую Нэрданель замечала в умирающих. — Я люблю тебя, — задыхаясь, шептала она. — Прости меня. Неужели она никогда не скажет ему этого.